Заповедный край. Врата.

...Наконечники копий на солнце торжествуют холодными отсветами. Впереди, спрятавшись за щиты, наступает войско - атакует. Ступают четко, уверенно. Стальная дисциплина вписана в стать, ряды воинов - натянутая струна. Чеканят шаг, сплавляют с ритмом боевых барабанов. Срастаются с гулким лязгом брони - в единый стон.

Земля дрожит, вибрирует как водная гладь под ударами градин. Дыбится – диким зверем, в страхе. Вздымается пылью к поникшему солнцу, клубами, что дым пожарищ. Небо серое, солнце едва различимо, тусклое. Взирает, ликом печальной девы на аменцию людей. Полдень. Ни облачка, но мерклый день. Пыль стяжает свет, одаряя духотой – липкой, смрадной. Все пронизано страхом, смерти зловонием. Вязнет – воля, силы. Лишь вражьи полки, проламывают морока заслон. Бесстрашны. Закованы в сталь – тьма, легионы! Реют стяги - схвачено в круг перевернутое Древо Жизни. Вьется на кровавом полотнище устрашающий Пацифик - насмешка над символом Мира. Ведет легионы.

Идут, сверкая сталью, черной кожей. Полощутся агатовые плащи, покачиваются плюмажи. Мелькают жемчужно-белые манжеты, воротники. Искрятся, игриво, самоцветы на дорогой броне. Надменное великолепие, презревшие жизнь.

Последний шаг - скрестились копья, сшиблись щитами, застонала мать сыра земля. Злато-серебристые воины уперлись, принимая вражий вал. Полощутся хоругви с грозным ликом Спаса, простирают благо. Им вторят знамена – лики солнца, Древо жизни... Трепещут, велика сила супостата – числом и сталью. Дружины бьются, храбро, беззаветно – надрывая силы, волю. Но не довлеет их – пали стяги. Сила силою валит. Покидают души плоть отчаянных храбрецов, погребает их аспидный вал.

Он стоит, на безнадежную сечу взирает. Рядом воины, не знает их, но ведает сердцем – друзья. Враг обступил, напирает. Побратимы защищают телами, спасают жизнь – ему, своей не щадя. Черные пики пронзают плоть, круша кольчуги, броню – брызжет кровь, застилает взор. Умирают соратники – надежды нет. Хладный ворог рвется - к нему, неумолимый в напоре. Под натиском гибнут верные други. Последний ратник-великан, кидается грудью на десяток пик – самоотверженно, ломает древки, рушит строй – утихает. Их много. В брешь застают новые, подступают. Разом – удар полдюжины вороненных копий. Наконечники раздирают чешую брони, пронзают, крушат кости – адская боль...

- Ааа, ё... – просыпаясь подскочил молодой человек. – Что за хрень... Приснится же с похмела...

Усаживается на старой софе, обхватив голову - ломит виски. Прошлым вечером хлебнул с друзьями лишку. Пережидает. Боль стихает, оглядывается. Друзья спят на полу. Ночью, не утруждая хмельной мозг, бросили пару старых одеял на половые доски, завалились спать.

Смотрит в окно веранды. Солнце клонится к западу. Скоро вечер. Нужно ехать домой, завтра важная встреча.

Ищет обувь. Оглядывает пол, краска непонятного цвета, облупилась. Видны старые доски, вбитые в них гвозди. Кое-где проломились стыки, являя взору изрядные щели. Замусорено, давно не мели. Нашел. Ботинок выглядывает из-за набок заваленной табуретки. Второй обнаружен по шнурку. Торчит из коробки с хламом в правом углу. Вставляет ноги в чуни, резкими движениями затягивает узлы. Слева, по правой стороне от входа, покоится умывальник «мойдодыр». Капает вода. Встаёт, мир слегка качнулся, упрямо идёт к умывальне. Вгоняет щиток в бачок рукомойника, течет вода. Набирает полные пригоршни, обдаёт лицо. Еще раз. Уподобившись собачонке, трясёт головой отфыркиваясь, стряхивает воду.

Смотрит в видавшее виды старое зеркало. Откуда взирает отражение, он сам: Тёмно-русые волосы всклочены, не причесаны. Высокий слегка выпуклый лоб. Над глазницами короткие неширокие брови. Серо-голубые глаза – смотрят по-доброму, но устало. Прямой опрятный нос с намёком на раздвоенность кончика. Рот умеренно большой, даже средний, немного дугообразный с твердыми и почти одинаково выдающимися губами. Продолговатое лицо заканчивается средней величины круглым подбородком, умеренно выступающим вперед.

Сегодня под глазами мешки. Последнее время нередкие гости. Пьёт часто и много. Ловит на мысли – спивается, но ничего не может поделать – не видит пути из серой действительности, бессмысленности существования. Будни стали серыми, умерли мечты, истаяли надежды, остались долги перед ближними, коллегами, начальство и рутина будней. Рука сама тянется и чем дальше – больше. Думать ни о чем не надо и жизнь не такая постылая. Соблазн забвения сладок – пусть временное, но настоящее.

Упирается лбом в холодную поверхность, устремляет взор в отраженные глаза. Отражающий слой растрескался как плита старого надгробья, мрачно. Поверх следы потеков, неопрятные потускнелые, пятнышки, что болотные островки отражаются в мутной глубине. Царапины - двойные росчерки судьбы бесцеремонно рвут картинку. Сколы лишь подчеркивают гнетущий образ. Серая безотрадная картинка, отраженная старым зеркалом – правдивей настоящей жизни.

- Что теперь, Василий Федорович? – спрашивает у отражения. – Дальше как?

- Берестов, ты чего? – реагирует на реплику проснувшийся приятель.

- Ничего, домой надо, - отрывается от зеркала Василий.

- Ну, вали, дай поспать...

Берестов бросает сочувственный взгляд на корешей, не прощаясь, выходит в сени. На гвозде дожидаются хозяина кожаная куртка и мотоциклетный шлем. Одевается, с шумом застегивает молнию, прихватив шлем, выходит во двор. Выводит железного коня на улицу. Думает, натягивая шлем - сильно рискует, отправляясь в таком состоянии в путь. А ехать надо, без вариантов.

Гонит домой, позади вьётся шлейфом пыль.

*****

Солнце народилось, царственно выходит из-за туч. Хлещет лучами по влажной земле. Округа играет свежестью. Тучи медленно ползут прочь, царапаются о склоны, толпятся над перевалами. Над всем надменно с ледяным достоинством восседают горные кручи. Мраморно-белые ледники, разорваны скалами, сверкают бриллиантовыми переливами. В ответ вторят, омытые дождём, мозаичные долины - коврами полей и бархатом лесов. Ненастье окончилось, всё возвращается на круги своя.

Но непогода в душе одинокого офицера с громким родовым именем древнего и знатного семейства творит черное дело. Отвержен друзьями и близкими, презрен знатными мужами, поруган служителями великого Тха – не находит радости в мире. Он отступник, поправший закон. Только чудо... Нет! Покаяние невинного человека, принесшего в жертву всеблагому Тха свою кровь и жизнь - хранит отступнику имя и чин.

Ахав-Тхи-Ку, он запятнал имя предков, их славные дела, непорочную память. Этот невыносимый позор давит к земле, и только крепкая вера в то, что бог своей волей хранит ему жизнь, неспроста - для особой миссии. Эта вера не даёт сломаться и принести себя в жертву Тха. Удерживает от последнего шага.

Теперь отступник, не заслуживающий имени отцов, получил должность несущего приказы... Обязанности просты - доносить волю служителей касте презренных, худшая повинность из всех возможных, среди почитателей Тха. Нет ничего отвратнее прямого общения с отверженными – с позорным племенем бесчестных людишек променявших свою честь на скотскую жизнь. Это его ноша!

Стоит в стороне, на естественной возвышенности с внутренней стороны городских ворот. Там совсем недавно прошла колонна торговцев. Расположились у самой стены с левой стороны врат – дальше нельзя без особого на то дозволения.

Иссиня черные волосы вьются на ветру. Густые прядки ниспадают редкими локонами на четырехугольный лоб - отмеченный перпендикулярными морщинками. Над карими со стальным блеском глазами, тонкие росчерки длинных бровей с изломом ближе к краю. Внешние уголки прямо посаженных узких глаз загнуты к низу, разбегаются множеством морщинок-лучиков. Над широким ртом с относительно тонкими губами - вперед выдается нос с горбинкой, умеренно, кончик слегка опущен, крылья ноздрей приподняты. Массивные широкие скулы придают лицу треугольный вид, оно оканчивается удлиненным подбородком. Резкие черты лица сглажены смуглой кожей с легким красноватым оттенком.

Взирает. Внизу копошатся служки из касты презренных, осматривают товар – рабов. Люди со «златом вместо чести» доставили полсотни мужчин и женщин для торга – черноволосых островитян, хороший товар – служители будут довольны. Но Ахав безразличен к ним, он воин, не надзиратель – роль, которую вынужден исполнять на новой должности. Посмотрел в небо.

Солнце вот-вот чиркнет об острый пик, горы содрогнутся, а рана изольется потоком горячей крови, по склонам закованных льдом и снегом. Но это лишь несбыточные мечты, пробежавшие перед взором. Не будет жертвы, платить за грех придется собственной кровью, нет чудес на свете, каким бы милостивым и всемогущим не казался Великий Тха.

Шелест одежд за спиной отвлекает от видений. Оборачивается. Позади три служителя Тха, движутся тихо как тени. Глазеют с притворным смирением, в плутовском взоре искры высокомерия. Черепа обриты, глаза подведены сурьмой. Подобострастно кланяются. Шелестят оливково-черные одежды, редкие узоры вышитые тонкой золотистой нитью переливаются на солнце.

- Тебя призывает наш всемилостивейший благодетель Тхэ-та-дан!!!

Зов верховного служителя Тха, в создавшейся ситуации, мог значить две вещи: его ждет жертвенный алтарь; либо поручение, но такое, что алтарь окажется предпочтительней.

Медлить нельзя, тем более в его положении. Запахнув плащ, провожаемый надменными взглядами безродных прислужников, Ахав уверенно зашагал к центру городу, к храму Тха и одновременно резиденции Верховного служителя.

*****

Из тьмы, сквозь неосязаемое ничто прорисовывается чей-то лик, то ли сон, то ли явь. Различить не в состоянии кто перед ним. До слуха доносится не внятный голос, не знакомый трудно различимый, интонация требовательная, но слов не разобрать. Лицо надвигается, черты видны отчетливей, с трудом фокусирует зрение на лике человека, узнает – это он сам, будто зеркало перед ним. Но нет, чувствует, что что-то не так, не он это. Кто-то иной пристально взирает, волос черный, очи карие, почти черные, кончик носа слегка заострен, тем и отличается, но во всем остальном – как брат близнец. Незнакомец требует:

- Вставай, - звук слабый едва различим, ощущение такое будто уши забиты ватой, - торопись, иди за мной.

Все нереально словно видение из кошмара. А лицо отмеченное тревогой требует и требует, что бы вставал и шел. Справа в виде туманного всполоха проявляется еще один человеческий. Черноволосый подается в сторону, влево. Едва различимый женский голос приказывает настойчивому пришельцу:

- Поди, прочь!!!

Оба растворяются во мраке. Тишина и покой. Забытье.

Берестов открывает глаза. Понимает – посетившее ведение, это бред, привиделось, пока валялся в отключке.

Нежно шелестят листья, дует легкий ветерок. Успокаивает. Сквозь зеленую завесу с трудом просматривается небо. Над головой распростерлось невероятно огромное дерево. Необъятной величины ствол вздымается в небесную высь. В стороны расходятся ветви, толще многих видимых доселе деревьев. Взору не доступны места, где оканчиваются гигантские ветви. Властвует иллюзия – все вокруг состоит из одного могучего дерева и голубого неба над ним – яркого, радостного. Такое небо бывает в разгар дня, когда Солнце высоко в зените.

Но величие дерева и время суток не важны. Лежит в «замороженном» состоянии ничего не чувствуя – ни боли, ни усталость, ни тела, ничего. Видит только то, что прямо над ним. Валяется плашмя на земле лицом вверх. Пошевелился, попытка отозвалась взрывом дикой головной болью. Сразу же прекращает всякие движения, расслабляется. Головная боль понемногу утихает, но не уходит, даёт понять, что жив и в сознании.

Василий не напрягается, не утруждает себя, пытается вспомнить, что же случилось, где он и почему здесь? Первое что вспомнил – имя, место жительство, семья, работа... Амнезия не грозит! Постепенно всплыло, как тайком от жены купил тарантайку, и какой она устроила скандал, узнав об этом. Обиделась и уехала с сыном к матери, а он от досады поехал в поселок, где вырос, к школьным друзьям, к тем, кто там еще остался. Втроём надрались водки, а на следующий день с утра похмелялись пивом, а друзья нарезали по деревенским улочкам на новеньком мотоцикле. Зато весь день спали. Вспомнил странный кошмар. Вечером рискнул поехать домой. А потом... потом встреча на дороге, тех кого по нетрезвозти встречать крайне не желательно, и попытка удрать, через лес просекой, а там... дерево!

Отчетливо проявилась картина:

Что-то жестко хрустнуло, взвизгнуло. Чувство полета, в поле зрения, слева - обгоняет летящий мотоцикл, вращаясь вокруг своей оси. Все происходило, как в замедленном кино. А впереди дерево и необъятной толщины ствол. Похоже, вот это, где лежит сейчас...

Главное – жив. Но цел ли? Страдалец прислушивается к телу, пытается понять, что цело, что нет. Но ощущение такое будто тела вовсе нет, одна голова, гудит и жестоко болит.

«Не уж-то позвоночник сломал? – мельтешит страшная мысль. – Все, калека...»

Решился проверить все по отдельности, начал с правой ноги. Сосредоточился, головная боль усилилась, сконцентрировал внимание на правой ноге. Почувствовал. Пошевелил ей из стороны в сторону, не сдвигая. Шевелится и никаких последствий, только головная боль. С облегчением выдохнул, заключил - позвоночник цел.

Вдохновленный пошевелил левой ногой. Все то же самое - ноги целы. В противном случае сломанная нога наградить страшной болью...

Теперь руки. Начал с правой, пальцы гнутся легко, но, ревизия отдается адской болью в голове, всей рукой шевелить не стал. Чувствует, правая рука лежит вдоль тела, ладонью вверх.

Ну, еще чуток, левая рука. Василий ощущает, что она откинута в сторону ладонью вниз, пальцы нащупали траву, а под ней землю. Руки целы – еще один повод для радости... Расслабился, решил спокойно полежать, успокоить зверскую мигрень.

Тепло, воздух свежий, сладкий, мягкий, что парной мёд. Шелест листвы чарует. Шум леса, пение птиц, шуршание живности расслабляют. Недалекий стрекот кузнечиков убаюкивает. Звуки природы действуют успокаивающе, и не заметил, как заснул.

*****

Ахав-Тхи-Ку тщательно проверяет крепления и сочленения доспехов. Всегда так поступает, да и любой уважающий себе воин не мог иначе. От брони и оружия зависит жизнь владельца и грех доверять заботу об амуниции безучастной прислуге. Ей и так хватало работы. Оружейная родовой усадьбы в движение. Челядь суетится, сбор в поход идет полным ходом.

Вчерашняя встреча с верховным служителем Тха оказалась, вопреки ожиданиям, плодотворной. Тхэ-та-дан не собирался приносить в жертву, напротив, проявил милость – дал шанс на искупление - поручил важную миссию. Опасно, но в случае успеха покроет все грехи с лихвой. Отмоется от грязи и заносчивая знать, как прежде, будет заискивать перед ним. Прекрасная возможность вернуть былую славу роду Ку.

О трудностях не думает, чувствует внутренний подъем и с самого раннего утра гоняет холопов поручениями. Все получится, ничто не помешает, нет в их мире преград, способных остановить поступь Ахава.

В оружейку входит чужой, по одежде видно, чей-то лакей. Молодой челядин неспешно идет к знатному господину, кланяется:

- Правитель желает видеть вас благородный Тхи-Ку.

Когда-то отец Ахава и принц Кван-Ир-Ак были верными друзьями. Отец погиб девять лет назад в землях народа ро-со, а Кван-Ир-Ак неожиданно стал правителем, вступив на престол почившего дяди. Не смотря на смерть друга, благоволил к нерадивому отпрыску. В каком-то смысле это везение, но с другой стороны многие не любили Ахава из-за близости к правителю.

Вероятно, благодетель заступился в нужный момент и его не лишили привилегий, владений, лишь понизив в должности. Но иллюзий не питал в отношении возможностей покровителя. Так уж случилось, что правитель, как и вся знать фигура чисто церемониальная – авторитетная, но безвластная! Реальная власть находится в руках клики служителей Тха. Тхэ-та-дан фактический властитель. Все вельможи просто мальчики на побегушках. Муштруют вояк и ходят в походы добывать требу. Но именно там, когда дело касается военных походов, знать обретает истинную власть, а служители молчат, прикусив язык – таков закон. Война - дело правителя и знати, мир дело служителей Тха. Если бы вдруг, на их земли вторгся враг, то Кван-Ир-Ак обрел бы абсолютную власть, а верховный служитель не смог бы даже слово молвить поперек. Но в мирное время – все наоборот.

То, что правитель шлет слугу, а не офицера говорит о ненормальности встречи. Значит, аудиенция состоится в имении Квана расположенном по соседства.

Ахав, не спеша протирает рубин, инкрустированный в нагрудную пластину, дыхнул, трёт вновь, любуется на переливы камня, вздохнув, откладывает в сторону, следя за игрой света в самоцветной глубине.

- Веди, - приказал слуге правителя.

*****

Берестов просыпается от бурчания живота, хочется есть. Не поворачивая головы, она не сильно, но болит, одними глазами осматривается. Осознаёт - спал не долго. Самый разгар дня, возможно, обед. Голова соображает лучше. Вспомнил о ревизии тела: позвоночник, руки, ноги целы, а вот что с остальными частями тела. Головой крутить боится. Поднимает руку, видит: рукав куртки порван, ее не жаль, отслужила, главное сам цел.

Пытается припомнить, как столкнулся с деревом. Вспомнил – всем телом, плашмя. Голова была защищена шлемом, а вот как дела с ребрами. Решает посильнее вдохнуть. Набирает воздух, все нормально, но чем больше наполняются легкие, тем сильней боль в груди, но боль над ребрами. Вряд ли смог вдохнуть так глубоко при сломанных костях. Щупает грудь рукой, наткнулся на какие-то лохмотья, всё, что осталось от куртки. Рискует, приподнимает голову, глядит на грудь. Усилие отзывается приступом мигрени, но не так остро и сильно как прежде. Сквозь рваную одежду видит тело – грудь сплошной синяк. Не страшно, быстро пройдет.

Настала очередь головы. Щупает в месте, где на лбу с правой стороны, начинается волосяной покров, ближе к виску - большая шишка. Не шишка, а огромный шишак – целый рог! В остальном все хорошо. Немного травы в волосах, левое ухо в грязи, но все цело и крови не видно. Синяки да ссадины. Беспокоит только головная боль. Трепещет подозрение на сотрясение мозга. Закрывает глаза, расслабляется - желая успокоить мигрень.

Почти заснул. Но что-то щекочет в носу. Не открывая глаз чешет. Прошло. Через минуту щекотание повторяется:

«Муха, поди», - пытается отмахнуться, не размыкая век. Но это повторяется вновь.

«Вот, елки зеленый, назойливая какая», - в раздражении бормочет совсем тихо. Открывает глаза. Видит над своим лицом подрагивающий одинокий листик на кончике сухой соломинки. Тянет руку, хочет поймать, но ее кто-то ловко отдергивает, куда-то за голову.

«Ну, вот теперь еще и это!» - с досадой выдыхает Берестов. Головой вертеть не хочется и тем паче вставать.

«А ну их!»

Его опять щекочут!

«А вот сейчас я вам!» – злится беззвучно. Запрокидывает голову движимый желанием покрыть шутника отборными фразами.

Рывок рождает приступ боли. Видит Нечто, в количестве двух экземпляров. Лучше бы не смотрел. Тут же опускает голову.

«Так, видно я хорошо головкой то ударился, раз такое привиделось», - бежит мысль. – «Надо отдохнуть сначала».

Но в покое не оставляют, щекочут.

«Ну, нет, это уже не в какие ворота», - воздух с шумом рвется из расширенных ноздрей. - «Надо встать и разобраться, а потом отдыхать».

Не медлит, скрепя зубами поднимается, пока злость даёт импульс и есть решимость. Поворот, выпрямляется стоя на коленях, голова кружится, земля плывёт, а перед глазами вертится рой искр. Упирается руками в землю, опуская голову, чуть ли не до земли, стоит несколько минут на четвереньках, ожидает прояснения сознания. Отпустило, садится на корточки и смотрит на это нечто!

На старом, замшелом стволе дерева, что лежит поперёк взора, утопая в траве, стоят два существа. Росточком менее метра с серой кожей с легким синеватым оттенком. Тела, заросшее густым темным мехом, только лица, кисти рук и стопы ног открыты. Их лица - пародия на людские. Бородатые и усатые со сморщенными личиками напоминают двух старичков. Тот, что слева, чуточку выше второго, держит в руках длинную соломинку. Оба шкодливо улыбаются.

Берестов решает - не настоящие, куклы качественные, марионетки, возможно. Смотрит вверх, но над ними обширный просвет в ветвях. Нет, не марионетки, возможно, куклы напичканные электроникой, поди, еще с дистанционным управлением!? Кто-то решил над ним посмеяться.

Василий оглядывается по сторонам, ищет шутников.

- Ты кто? – требовательно спрашивает существо с соломинкой в руках. Голос тонкий, низкий с некоторой хрипотцой.

- Я? Василием меня зовут, - отвечает Берестов машинально. - «Ну, вот еще не хватало с куклами разговаривать, головкой точно повредился...»

- Чужой! - с поучительными нотками произносит чудо, обращаясь к соплеменнику.

- А вы кто? – не удержался Василий от вопроса.

- Мы – Лесавки! - с гордостью заявляет чудо. - Мы тут живем.

- А от меня вам чего надо?

- Нам чего?! – удивляется лесавка, – Это ты чего лежишь на нашей опушке?

- Я не специально, я упал с мотоцикла.

Лесавки с удивлением дружно переглядываются:

- С чего упал? – переспрашивает теперь вторая лесавка, - что за чудо такое?

- С мотоцикла, - упавшим голосом отвечает Василий, это начинает надоедать, но зло добавляет, как для маленьких деток. – Это конь железный!

Существа переглядываются с не меньшим удивлением, отвечает вторая:

- Нет тут никаких коней, ни железных, ни обычных! Ничего нет, только мы и ты!!!

Берестов прижимает ладонь ко лбу, сетует на помутившийся рассудок. Может белая горячка, тогда точно надо в психушку, лечить головку. Разговаривает с чучелами как с людьми. Кто-то потешается над ним. Наверняка, ржет до коликов в животе.

Рука холодная слегка унимает головную боль.

За спинами лесавок зашуршали кусты, оттуда, пыхтя, вскарабкивается на поваленный ствол еще одно существо.

- Чужой! – раздосадовано крякает новенький.

- Чужой, - подтверждает тот с соломинкой.

- Гнать его надо!

- Он СОВСЕМ чужой! - с нажимом на слове «совсем» скрипит первая лесавка.

- Ой, беда – беда, - охает третья, – не уследили.

- Что делать – то будем? – вопрошает вторая, теперь стоящая посредине.

- К старшему вести надобно, - решает первое, отбрасывает соломинку.

- Правильно! - соглашается второе, - пусть хозяин решить чего с ним делать.

- Пошли с нами! – приказывает третье, - не отставай!

Лесавки проворно, одна за другой, прыгают со старого ствола. Семенят по едва заметной тропинке убегающей в лес в южном направлении, что извивается, огибая корни могучих деревьев.

Берестов встаёт, покачивается, но держится. Не совсем уверенным шагом плетется, за шустрыми созданиями, через силу. Сам похож на чудище - в лохмотьях, в прилипшей листве и траве, грязный – ну чем не лесное чудо-юдо.

Порвано всё, даже не совсем старые кожаные штаны. Правая штанина распорота снизу чуть ли не до бедра, а через дырку в хлопчатобумажных подштанниках виднеется колено с засохшей кровью. Саднит, но не мешает ходьбе. На левой, в районе бедра, вырван целый клок, свисает над коленом, болтается из стороны в сторону. Но подштанники целые, только испачканы землей. Правый ботинок болтается свободно, ощущение, что вот-вот свалиться с ноги. Встаёт, смотрит, что там такое. Высокое голенище распорото вдоль подошвы от мизинца до пятки. Ботинки жаль, совсем новые, куплены несколько дней назад.

Существа не ждут, не дают времени на сожаления. Хоть и маленькими, но ловкие и шустры. Василий едва поспевает следом. Они постоянно оглядываются, проверяют, не отстаёт ли чужак. Выглядит комично. Первым оглядывается головной, потом средний и затем замыкающий, как по эстафете, а затем в той же последовательности отворачиваются. Озираются часто, каждые 20 – 30 шагов.

Берестов никак не верит, не допускает, что эти создания могут быть настоящими, живыми тварями. Все ищет признаки искусственности, вглядывается. Мерещится, что вот-вот из меха выскочит ярлычок производителя с надписью – «сделано в Японии». Ну, уж точно не в Китае, качество отличное, и вряд ли такое могли сделать в США или Европе. Так натурально сделать механических кукол способны, наверное, только японцы. Но чем больше вглядывается, тем меньше верит в их искусственность. Уж слишком живы и натуральны - это пугает.

Василий перестал их разглядывать, полагая, что не к чему напрягать излишне больную голову вопросами, скоро всё разрешиться само собой. Решает немного осмотреться.

Пробираются через лес, кругом дубы – лесные стражи. Деревья большие, раскидистые, но не такие величественные, как то, под которым недавно лежал. Растут не густо, в лесу относительно просторно. Дубрава выглядит запущенной, можно сказать девственной, кругом валежник, отломленные ветки, иногда целые стволы деревьев. То там, то тут попадаются на глаза выворотни - похожи на чудищ из детских кошмаров, протягивают корявые корни, где грязные в земле, а где-то высохшие и облезшие серо-пепельные, словно кости невиданных монстров. Много сухостоя – топорщатся обломками сучьев, истлевшие голые стволы иссохли, еще чуть-чуть и рассыплется в прах. Совсем мало молодой поросли. Растет там, где завалилось, умерло старое дерево, образуя брешь в кронах. К просвету тянется побеги, спешат как можно быстрее занять свободное место, выбиться к благодатному солнцу. Сочетание мрака и света, праха и жизнелюбия смешано в древнем лесу как отражение жизни.

Тропинка стелиться дальше, глубже в дебри. Зовет. Впереди тайна, непознанный мир.

*****

Кван-Ир-Ак принимает Ахава в маленькой комнате. Седеющий мужчина сидит на стуле с высокой спинкой, за столом темно-коричневого цвета. Разглядывает карту. Комната наполнена ароматом курительной смеси темар. Справа на специальном столике без изысков покоится позолоченный наргиле украшенный сапфирами, длинный рукав, полосатой красно-черной змеей вьется по полу, заползает на стол, прячась в чубуке, зажатом между указательным и средним пальцем правой руки. Позади квадратное окно открывает вид на кварталы города. Там темно-серые строения, жмутся в кучи вдоль прямых улочек, тесно. Большие и малые усадебки, с квадратными окошечками. Реже с прямоугольными, но в домах побогаче. Невзрачные крыши, округлые, конусные, много двухскатных, часто просто плоские. Во всех постройках намек на пирамидальность, множество строений с уступами и ярусами, арками, ступенями и пандусами. И все же архитектура города тяготеет к прямоугольным формам. Зелени почти нет, только редкие одно два деревца на дворик квартала.

- Приветствую тебя Ахав, - кивает правитель, - проходи.

- Я желаю здравия о Ве... – начал посетитель.

- Ах, оставь это для пустобрехов! – морщится Кван. – Мы у меня дома, а здесь я просто дядюшка Кван!

- Хорошо дядюшка, - кивает Ахав.

- Сразу к делу... – правитель жестом приглашает гостя подойти поближе. -Тхэ-та-дан дал тебе поручение?

- Да.

- Сложное и крайне опасное...

- Других верховный служитель не даёт, - усмехается Ахав-Тхи-Ку.

- Это так, но твои сложности начались много дней назад, - мрачнеет Кван. – Еще на стадии планирования.

- Не удивлён.

- Он поручил мне ввести тебя в курс дела, - правитель тыкает загубником в карту. – Вот, туда ты должен отправиться, для выполнения своей миссии.

- Далеко, - оценивает расстояние гость.

- Проблема в том, чтобы поспеть к сроку ты должен был отправиться в путь еще три дня назад... – правитель внимательно смотрит на своего подопечного.

- Как это похоже на служителей... – ухмыляется Ахав.

- Он делает все, что бы ты испытал как можно больше трудностей, но ты справишься, я верю в тебя мой мальчик. И тем убедительней будет твое искупление!

- Значит нужно спешить!

- Это еще не все, - сжимает губы Кван. - Тхэ-та-дан отправляет с тобой одного из служителей, присматривать за тобой.

- Обычная практика. Служителей всегда отправляют с отрядами в дальние походы, - гость с подозрение взирает на говорящего, чувствует какой-то подвох.

- Верно, но дело не в этом, - кивает правитель, закусывает белый мундштук, затягивается, на выдохе сквозь клубы грязно-белого дыма, вопрошает. – Ты знаешь, кто поедет с тобой!?

- Кими-Вак-Хи – бледнеет от догадки Ахав.

- Человек, которому ты перешел дорогу, тот кому ты навредил своим поступком, твой грех лежит и на нем. И он тебя люто ненавидит, - тревожит Кван и без того болящую рану.

- Должен был догадаться..., - опускает плечи Ахав. – Верховный служитель делает все, что бы мне было невмоготу.

- Он уже выехал, три дня назад. С ним еще два верных человека и десяток служек из касты презренных.

- Так мало. Я не успею собрать достойный отряд для исполнения возложенной на меня миссии, - слышатся нотки паники в голосе Ахава.

- Ты поедешь на север один, спеши. Там на границе в Мешмеке стоит небольшой отряд. Отборные воины из моей гвардии, они проинструктированы и ждут тебя.

- Спасибо дядюшка!!!

- Ну, все ступай, - улыбается правитель. – Брось все лишнее, скачи налегке.

- Да хранит тебя всемилостивейший Тха!

- Ахав, - задержал Кван устремившего к выходу гостя. – Сделай это сынок, покажи этим чванливым безродным выскочкам, что значит быть одним из рода Ку!!!

Ахав-Тхи-Ку кланяется, отдавая дань уважения благодетелю. Уходит, решая как можно быстрее добраться до дома. Срезает путь через холл славы властителей.

С приподнятым настроением, под взором статуй великих правителей разных эпох, бодро шагает к выходу, к новым свершениям. Каменные истуканы, воссозданные в преувеличенно «реальный» рост оригиналов, провожают безразличным взглядом живого человека. Их дела достояние истории, его лишь грядут.

- Ахав! - не смело взывает женский голос.

От неожиданности мужчина вздрагивает, настрой улетучивается, а сердце резануло не утихшей болью, словно кто-то теребит свежий шрам с едва схватившимися краями. Узнаёт по голосу, её подругу... Оборачивается.

Девушка стоит возле скульптуры правителя из времени великого нашествия, сумевшего отразить вторжение северных народов. Невысокая, хрупкая, но изящная, в легком домашнем одеянии соблазнительно подчеркивающим идеальную фигуру. Длинные черные волосы собраны за спиной в пучок. Тёплый взор огромных светло-карих очей под тонкими бровями с плавным изгибом, аккуратный нос с едва различимой горбинкой, полные зовущие губы над маленьким почти детским подбородком. Она красива, люди судачат, что красивейшая в столице, а может и всей державы.

- Сиока-Иц-Атль, - сам не желая, отзывается голосом на изломе.

- Здравствуй Ахав, - пытается смягчить обстановку знатная дева. - Давно не виделись...

- Что нужно фаворитке Ир-Ака от меня, - невольно слетает колкая фраза с губ Тхи-Ку.

- Зачем ты так со мной!? - кажется, с её уст сорвался стон, но может это возглас негодования.

- Прости, я не прав, - спешит мужчина смягчить ошибку. - И впредь подобного не повториться. Обещаю!

- Я не хотела тебя тревожить, - переходит к сути вопроса тревожащего её, удовлетворившись его клятвой. - Но говорят, что Верховные дали тебе шанс на искупление. Это правда?

- Да, твои сведения верны, - не смотрит ей в лицо, взгляд упирается на ступню статуи высветленной солнцем через квадратное окно.

- Ты едешь на север в ничейные земли? - трепещет голос Иц-Атль.

- Да это так, - решает взглянуть на Сиоку.

- Это опасно, ты можешь погибнуть, - порывается высокородная Атль, но не сходит с места, а лишь взирая огромными глазами наполненных искрящейся пеленой.

- Это не вторжение, а просто маленькое поручение, опасность минимальная, - врёт высокородный Ку, желая хоть как-то успокоить её.

- Пообещай мне, что ты вернешься, - взывает девушка с намокшими ресницами. - Не ради меня, а ради её жертвы!

Слова Сиоки штырями вонзаются в душу, нестерпимо хочется взвыть, рвётся пораненная душа вывернуться на изнанку, вырваться на воздух звериным воем. Перед глазами проносится невесомый образ, алтарь и капли крови... Высокородный стискивает кулаки, зажимает трепещущее сердце, как можно спокойней отвечает:

- Обещать не буду, я просто сделаю это – вернусь! Вот увидишь, я вернусь!

Взмахнув полой монохромного плаща, отворачивается, решительным шагом ступает к выходу. Оставляя за спиной девушку с прочерчивающими мокрые дорожки на щеках слезами.

*****

Лесавки встали неожиданно, Берестов чуть не наступил на них, останавливается, делает два шага назад. Перед ними – не то мшистый валун, не то пень, с него высотой.

- Хозяин, - хором зовут существа.

И о чудо! Мшистое нагромождение шевелится, разворачивается. У Берестова отвисает челюсть, вдоль позвоночника ломятся стадом мамонтов холодные мурашки. В ногах предательская слабость, коленки вибрируют мелкой дрожью.

Перед ним еще одно Нечто!!! Оно медленно разворачивается. Величественное создание походит на человека, на голове не то волосы, не то мох, ниспадают на плечи густыми локонами. Лицо, заросшее подобной растительностью. Кожа, морщинистая, древесного цвета - видна на правильном носу и вокруг больших карих глаз. Глаза поражают больше всего. В них глубинная мудрость, вековое спокойствие, выглядят как человеческие, но в то же время там что-то не человеческое – иное! Тело скрывает кафтан, запахнутый налево. Длинные рукава, наползают на кисти рук, левой не видно совсем. Кафтан такой же цветом и структуре, как и волосы чудища. В длинном ворсе вперемешку с прошлогодними листьями запутался мох, веточки. Полы кафтана волочатся по земле, ног не видно. Правой рукой опирается на посох из ветки коряги, цветом в тон его коже. Не сразу определишь, где длань существа, а где посох. Рука кажется человеческой, морщинистой как у глубокого старца.

Берестов не хочет верить, что это нечто реальное. Уверяет самого себя, что это кого-то загримировали, это продолжение глупого шоу. Кто-то вбухал большие деньги, что бы жестоко подшутить над ним.

- Хозяин, - взывает одна из лесавок. - У нас в лесу чужой.

Замшелое Чудо уставилось на Василия, и в то же время как бы сквозь него, будто нет перед ним человека. Взгляд неприятный, пронизывающий, жжет насквозь. У Берестова возникает чувство, будто просвечивают рентгеном, ощущение полной не прикрытой наготы. Нарождается уверенность, что замшелый старец зрит насквозь и читает его как открытую книгу, все самые потаенные мысли. К счастью длилось это не более десятка секунд.

- Поздно, назад его уже не вернуть – существо говорит гулко, низким голосом и без эмоций.

- Может быть, мы его... – начала было другая лесавка.

- Нет, - будто рубит, останавливает хозяин малявку. – У нас договор с людьми. Наших законов он не нарушал, не пакостил и никого не обижал.

- Не было, верно, - нестройным хором подтверждают малыши, но одна все же добавляет – Он траву у Древа смял!

- Трава расправится, а договор чтить надо, - парирует чудо. Взгляд замер где-то у ног чужака, думает. – Вести его надо до Ведающей, она решит, что с ним делать.

Свистит тут же неожиданно, громко в приказной интонации. Слева в лесу что-то шевелится. Василий поворачивает голову, видит, как от дерева, так ему кажется, отделяется старичок. Поражает своей необыкновенной шапкой, выглядит как шляпка мухомора. Старичок не большой, метра полтора с кепкой, с белой бородой и усами, выглядит вполне человечно. На нем недлинный меховой кафтан, до колен. Подпоясан, некогда синим, а теперь безнадежно выцветшим кушаком. В серых штанах с продольными коричневатыми полосами. Ноги обуты в нечто похожее на мокасины.

- Проводи-ка ты, друг мой, добра молодца к Ведающей, - обращается хозяин к старичку, и наказывает. – Да не балуй по дороге, веди прямым путем, быстро – не шали!

- А он ведь совсем чужой, - кивает старичок в сторону Берестова.

Василий и так понимает что чужой, не здешний. Но что значит это их «совсем» чужой. Вот что не понятно. Что хотят сказать, что он совсем с головкой не дружит, или это такой спектакль на потеху кому-то неизвестному?

- Ступай, - велит хозяин.

- Ну, пошли, - соглашается, дедушка мухомор обращаясь к Василию. Ступает на тропинке. Движется так же шустро, как и лесавки раньше. Ведёт на запад

Марафонцы, начал раздражаться Берестов. Ворчит себе под нос, едва поспевает за новым провожатым.

Напоследок оглядывается, что бы еще раз увидеть необычных существ. И лучше бы не оборачивался. Поляна перед хозяином леса, наводнена множеством существ называвших себя лесавками. Их десятки, а может даже сотни. От этого ему становится не по себе, уж больно много «кукол» сразу. Где-то в глубине бьется крамольная мысль – а вдруг это правда!!! Нет, это не может быть, этого нет в природе, не существует, это всего лишь, сказки, наукой доказано ничего подобного в мире нет. А доказано ли?

Но Василий запирается – нет и все. А то, что лесавок много, так это зрение расфокусировалось, раздвоилось, расстроилось... В общем показалось. Оглядывается еще раз, желая удостовериться, что, в самом деле, случилось наваждение. Но полянка уже скрылась за деревьями. Берестов облегченно выдыхает – показалось, убеждает себя! А на тревожные мысли более не реагирует, пообещал подумать обо всем, когда выберется из леса. Может скоро все прояснится само собой. С таким настроем продолжает пусть, едва поспевает за старичком.

Тропинка ведет почти прямо на запад, постепенно забирает к северу. Примерно, час пути движутся практически в северо-восточном направлении. Ещё через час, подошли к небольшому озерку с южной стороны, идут вдоль берега. Дорогу перерезает ручей, впадает в озерко. Через него переброшено бревнышко. Проводник, ловко перебирая ногами по неровной поверхности кряжа, порхает на другую сторону легко, как бабочка. И впервые за время ходьбы остановился, повернулся лицом к чужаку. Василию кажется язвительной улыбочкой на лице старичка.

Берестову перепорхнуть не хватает сил. Вдобавок порван ботинок, хлябает, не является надежной точкой опоры. Действует осторожно. Пробует перебраться, шагает вперед, но правая ступня так и норовит выскользнуть через дырку в ботинке, опасно. Развернулся левым боком и приставными шагами, подтягивая правую ногу, двинулся вперед. Но на середине чуть не потерял равновесия, закачался. Что вызвало издевательский смешок у дедульки. Василий все же благополучно перешел на другой берег, сидит на краю бревнышка, переводит дух. Целый день не ел и не пил, а жажда мучает нещадно. Склоняется к ручейку, в надежде зачерпнуть ладошкой водички. Проводник одергивает:

- Не пей, там болотная вода, не добрая.

Василий с сожалением поднимается, отряхивая с коленок мусор.

- Дальше ключ будет, там и напьешься.

Берестов смотрит скептически, но пить болотную водицу не рискует:

- Тебя как зовут?

- Аукой, - отвечает проводник. – А тебя как?

- Василий я! - вскидывает подбородок чужак, снисходительно улыбаясь, уточняет. - Аука, это что – погоняло?

- Чего? – собирает дедулька брови в кучу.

- Аука, настоящее имя? – пришлось Берестову перефразировать вопрос.

- Настоящее, иных нет!

Василию имя проводника кажется подозрительным, больно странное, бредовое.

- Долго нам еще идти?

- Да нет, тут близко, - в насмешливом тоне отвечает Аука, - к закату будем на месте.

Василий бросает взгляд на небо. Солнце дойдет до горизонта, часа через три, может чуть меньше. Сделал вывод, идти еще километров 12-15, заподозрил дедка в издевательстве, но сомнений не озвучивает.

- Ладно, пошли, – поднимается на ноги.

А дедок семенит по тропинке в прежнем ритме. Огибают озеро, дорожка, повторяя контур западного берега, ведет на север. Сегодня солнцестояние, солнце точно на западе аккурат по правую руку!

Озеро быстро закончилось небольшой речушкой вытекающей из него, тропинка вьется параллельно. Разошлись. Речушка отклоняется к востоку, у нее иной путь. Меняться местность у озера, дубрава превращается в смешанный лес, наступают белоствольные веселки. Наконец перевоплощается в березняк.

Береста весёлок взбрызнута стрижками чечевичек - чернеют на молочно-белом теле. Дребезжат только что проклюнувшиеся листочки в такт порывам ветерка, волнуются в танце солнца, изумрудным фонтаном устремляются к небу, вбирают животворный свет. Вот-вот заскользят сказочные русалки среди стройных стволов. Завьются в озорном танце, обвяжут цветными ленточками, лоскутками устроят праздник возрождения. Закружат, зачаруют голову, не захочется покидать блаженной нивы. В роще незримо парит дух Живы. Березки радуются. Обними весёлку, прижмись и вынет живое древо дурь и яд, притаившийся в усталой плоти, очистит разум, одарит силой.

Уходить не хочется, душа так и рвётся, прилечь, потонуть в мираже безмятежности. Нужно идти, ноги через силу ступают по серой дорожке припорошенной жухлой листвой. До родника добираться долго, кажется долго - не менее получаса.

Дошли, Берестов бросается пить, с жадностью, не обращая внимания на провожатого. Утолив жажду, переводит дух, решая умыться. Ледяная вода проясняет мысли, снимает усталость. Поднимается глядя на Ауку, щурится от солнца:

- Послушай, а кто это пославший тебя со мной?

- Леший! – отвечает дедулька, с характерным смешком.

- Ну да, конечно, кем же ему быть, - выпячивая нижнею губу, Василий корчит кислую мину, нисколько не удивляясь ответу.

Решается попить еще водицы, понимая, путь займет пару часов. Поднимаясь, видит, что Аука спешит по тропинке. Берестов спешит следом, но после короткой паузы и утоленной жажды, чувствует слабость и голод очнулся диким зверем, урчит желудок недовольным зверем. Но нужно идти.

В какой-то момент опускает взгляд, рассматривая хлябающий ботинок, подумал о целесообразности избавления от лишней тяжести, пойти босиком. Поднял взгляд, а след странного старичка простыл, только что бежал впереди в четырёх-пяти шагах. Василий замирает, не ожидал подобных фокусов. Оглядывается, сзади стоит и ядовито хихикает Аука. Прикрывает на мгновение глаза, выражая недовольство выходками проводника, открывает, а нет его. Оглядывается кругом, нет никого. Впереди слышится зловредное хихиканье. Там на тропе в метрах 30-ти у очередного поворота стоит лесной проказник.

Берестов идет на него, старается не то что отрывать взгляд, но и не моргать. Но не тут-то было, споткнулся на полпути, пришлось смотреть под ноги. Короткой потери концентрации достаточно, старичок исчез.

- Ау, - эхом катится шаловливое зазывание Ауки.

- Что за дела..., - ругается Василий в голос.

- Ау! – звучит в ответ.

Раздраженный Берестов обхватывает голову руками, пытаясь сосредоточиться: Аука, что-то очень знакомое, где-то уже слышал. Аука, Аука... - где-то с задворок сознания, под спудом знаний о договорах, дебитах, акциях, валютных курсах, и прочего, всплыла обрывистая информация. – Аука лесной дух, предстающий перед лесными путниками в виде озорного старичка, завлекает нерадивых странников в чащобу, шалости ради, где они иногда погибали!

- Уф, - опуская руки, выдыхает Василий, - этого еще не хватало.

- А не пошел-ка бы ты..., - злится путник, устал, мучит головная болью, терзает резкий голод. – Тропка есть, сам дойду!!!

- Ау, – звучит издевательски.

Хоть и предупреждал Леший, наказывал не шалить, не баловать, но видать дедульке скучно, решил порезвиться для забавы.

После очередного изгиба тропинки, объявляется Аука. Ждет, с сочувствием, без ехидства смотрит на ковыляющего чужака. Забава не удалась, грустит. Дождавшись подопечного, шагает по тропинке в сниженном темпе. До конца пути больше не выкидывает фокусов.

Василий ничего не говорит, понимая, фраза «Сам дойду» была самонадеянной. Тропки постоянно перекрещиваются, иногда раздваиваются, петляют. Не зная пути, легко заблудиться в лесах. Аука идет не горюет, даже не задумывается о выборе пути. Лес странному проводнику, что дом родной, возникла иллюзия, и с закрытыми глазами доведёт.

Четверть часа спустя березняк утрачивает монолитность, перемежаться полянками. Еще дальше большими полянами, полями - лес походит в перелески.

Солнце багровеет, приближается к закату. Вышли к краю большого поля, на другом конце виднеется несколько построек. Следы людей, первые за все время – среди этой чертовщины!

Берестов приободряется, совсем чуть-чуть и будет кров, еда и покой. Надеется, что в селение есть телефон. Нужно срочно дозвониться до шефа и объяснить ситуацию. А шеф, наверное, рвет и мечет. А может сначала семье... да нет, у жены случилась сильная обида, еще свежа рана ссоры. Не ищут его. Хотя может быть уже, ведь шеф наверняка обзвонил всех, кого мог достать из его круга общения и родства. В обед должна была состояться важная встреча, с важным и безумно богатым, и таким же безумно занятым клиентом. Его обхаживали больше года, не особо надеясь на успех. И вдруг согласился, назначил встречу, с желанием подписать большой договор на кругленькую суму. А весь материал по клиенту у него и заготовки договора, да и вообще все. Так как вознамеривался еще раз перепроверить дома, что бы все было в ажуре. Но из-за скандала с женой, забыл материал в гараже на полке. А ключи одни при нем, а вторые спрятанные в надежном месте, о котором даже жена не знает. А гараж без ключей открыть не просто, и взломать не просто. Значит, сделка сорвалась – железно. А такие рыбищи, если срываются, то уходят навсегда. Шеф не простит, уволит. Если уже не подписал приказ. Теперь еще и безработный. Не видит смысла звонить шефу, не будет вникать в проблемы, обругает только...

Занят мыслями, не замечая, как подошли к усадьбе. Стоит дом один одинёшенек, рядом компания из нескольких надворных построек. Хутор... мыза... или как оно там зовётся. Про себя решил - хутор.

Дом впечатляет своим видом. Былинный терем, только что сошедший с экрана кино о старине или сказки. Что-то родное, близкое духу, праздничное. Чудиться, что вот-вот заиграет музыка «Там, на неведомых дорожках», а в окно выглянет бабушка рассказчица.

Изба рубленая прямоугольной формы, увенчана двускатной крышей. Кровля покрыта досками встык, они темнее, чем другие деревянные части строения, видимо, из-за дождя, но вероятно, чем-то пропитаны для защиты от непогоды. Верхушку венчает вырезанный в виде конька охлупень. Под ним скрещиваются причелы, закрыв с торца настил и слеги, они смотрят на двор резными головами лошадок. С левой стороны выглядывает деревянная труба дымохода квадратной вида. Поверх, в виде домика защитный навес от осадков. По краям крыши приделаны желоба для слива воды. Концы, с лицевой стороны, закрыты наглухо. С обратной под каждой стоит по большой деревянной кадке. Желоба покоятся на курицах, напоминают прогнувшихся не то лебедей, не то тех же самых коньков. Под стрехой на фасадной стороне небольшое окошко, закрыто ставней. Так же с фасадной стороны дома два небольших, по современным меркам, окна с резными наличниками и ставнями. Но по бокам дома на каждой стене, перед крыльцом, сделаны волоковые окна. Просто два прорубленных отверстия на подобии бойниц, заперты изнутри досками. Дальняя половина дома скрыты от взора навесами крылец. Каждое из них точная копия друг друга, находится на противоположных сторонах дома симметрично посредине. Над ними навес в виде домика, держатся на резных опорах. Длинные лесенки, идущие к земле, прячутся под двускатными козырьками. Заканчиваются на улице на уровне лицевых пропусков. Изба зиждиться на рукотворной возвышенности. Терем хорошо виден поверх ограды, стоящей сплошной стеной. Забор не высок, едва достигает до подбородка. Каждая вторая тесовая доска изгороди выкрашена красной охрой, остальные желтой. Навершие каждой взирает строгим взглядом звериных голов.

Двор противоположной стороной приткнулся к лесу, занят постройками. Одна в виде навеса подглядывает из-за дома, за ней рубленая с парой волоковых окон. Их крыши встречают желтизной соломы. У третей торчит из крыши дымоход, судя по всему баня. Притаилась в противоположном углу двора, ищет защиты у леса. Банька небольшая, но кровля дощатая, без украшений. Все очень просто, со вкусом. Манит, так и чудится пар – бога дар.

С парадной стороны двора встречают большие двустворчатые ворота, рядом справа, воротца поменьше, но над ними общий двускатный навес. От ворот начинается едва различимая, но используемая дорога. Идет в западном направлении, но дальше обогнул лесок, убегает на север.

Аука ведёт Берестова к воротцам, напротив высится правое крылечко, приглашает в дом. Проводник легонько стучит в колотушку, что притаилась слева от входа. Василию это кажется бессмысленным, если хозяева находятся в доме, то точно ничего не услышат. Слишком тихо. Но ошибся. Через минуту, слух уловил скрип открываемой двери. Мгновение и вышла пожилая женщина, выглядывает поверх перил:

- Гой еси, житель лесной, с добром ли пожаловал!?

- Здравствуй хозяюшка, - ответствует Аука, - с добром и поклоном от Лешего.

- И от меня поклон хозяину леса!

- Передам! Вот велел он свести тебе добро молодца.

- Что ж такое, раз сам хозяин леса шлет мне гостя?

- Чужой он! Не углядели мы, хозяюшка.

- Ну, входи добрый молодец, - приглашает чужака.

Аука отворяет воротца. Василий входит, устало переставляя ноги. Перед самыми ступеньками, опомнился - не поблагодарил проводника.

Оглядывается, а его нет и воротца закрыты. Чувствует себя неудобно. Кем бы ни было лесное чудо, довел ведь до людей. А он спасибо не сказал. Запоздало, но прокричал:

- Спасибо тебе большое Аука!!!

А в ответ далекий, но явственный, до дрожи знакомый смешок. Услышал безобразник!

Берестов ступает по ступенькам, тяжело. Изнурен как Репинские «Бурлаки на Волге». Ноги еле переставляет. Отмеряет шагами ступени, гулким топотом помечает поступь. Ступеньки добротные, почти не скрепят, чистые и бесконечные...

Пожилая женщина внимательным взглядом сочувственно разглядывает гостя. А он еле волочится. Перед глазами типично русский сарафан, поверх белой рубашки, поднять голову и увидеть лицо сил не довлеет.

Гость наконец-то добрался до крыльца. Хозяйка бросает оценивающий взор на странную испорченную обувь, командует мягко:

- Скидывай обувку.

Василий подчиняется. Самому не терпится избавиться от ужасных башмаков. Нагибается, желая снять, но его повело в сторону. Облокачивается спиной о стену дома, с трудом стягивает левый ботинок. Тянул правый, но в руках остаётся только нижняя часть. Порвалась обувь совсем. Через силу хватается за голенище, дергает, получается, стащить остатки башмака. Сбрасывает куртку, вернее те лохмотья, что остались от нее. Кидает тут же поверх то, что когда-то называлось ботинками. И сам себе обещает, никогда в жизни не покупать подобных бот. Натягался – сыт по горло.

- Заходи, - открыла дверь хозяйка, приглашает в дом.

Берестов входит, половицы подозрительно скрипят, в закоулках сеней прячется сумрак готовый мгновенно занять пространство, закрой только двери. В противоположном конце уличная дверь. По бокам, друг против друга еще по паре. Рядом с правой виднеется лестница, упирается в чердачный люк.

- Налево, - подсказывает путь хозяйка.

Гость толкает указанную дверь, хозяюшка закрывает за собой входную. Входят в избу.

Василию в глаза бросается русская печка. Стоит на подпечье справа у двери. От деда печника знает, так печки в русских домах ставили на севере и, как правило, в Сибири. Называют такой дом «непряха». Слева лавка коник, плюхается на неё тотчас, без спроса. Откинувшись к стене, закрывает глаза. Облегченно вздыхает.

- Намаялся милок, - полувопросительно произносит женщина. – Голова болит.

- Ага, - отвечает гость без энтузиазма.

Заслышал плеск воды.

- На-ка, вот, умойся пока, - протягивает женщина глубокую миску.

Василий берёт не спеша, ставит на колени. Хозяйка выходит, таинственно скрипит дверь в сенях, идет во вторую половину дома. Он умывает лицо и руки, плескает на себя. Не замечает мокрой одежды, все безразлично, нет никаких ощущений. Усталость забивает чувство голода. Глаза закрываются сами собой, жалеет, что нету спичек. Клюет носом.

Пару минут спустя возвращается хозяйка, в руках деревянный ковш, будто лебедь плывет, ручка изящная шейка. Приказывает:

- А ну-ка скидывай все лишнее.

Берестов нехотя встаёт, освобождается от порванного на груди пуловере, следом стаскивает разодранную футболку, сбрасывает порванные верхние штаны, секунду колеблется, но избавился и от подштанников, остаётся в одних трусах. О приличии уже не думает.

- На вот, выпей, - протягивает хозяйка ковш с темной жидкостью.

Василий глотает, жидкость пахнет травами, насыщена разными ароматами, на вкус горчит, но приятно освежает.

- Пей все! – заставляет женщина.

Выпил. К счастью жидкость шла легко, и было немного. Во рту остался мятный привкус и совсем не чувствуется горечи, не остаётся и тени.

- А теперь полезай-ка на печь.

Берестов похож на зомби, исполняет приказ. Забирается на подпечье, ставит ногу на припечье. Вдруг чувствует, для последнего рывка сил почти нет. Встряхивает головой, собирается с последними силами, поднатужился, с трудом водружает измученное тело на печку. Здесь лежит шерстяное одеяло, сложено заботливыми руками поверх меховой постилки. Подушки нет, но есть валик из мягкого войлока.

Берестов ныряет под одеяло, кладет голову, тут же отключается.

*****

Сборы закончили еще в темноте, город тих, но не беззвучен. Время от времени слышны переклички ночной стражи, скрип повозок, завозящих продукты и материалы пока улицы безлюдны. Где-то возносят пением молитву служители, кто-то бранится, плачет ребёнок, слышны постукивания и звон металла, скрежет камней и скрип открываемых врат. Предрассветный час, время пробуждения города.

Вьючную лошадь, запрягает верный Чабил. Слуга, присматривавший за детьми в доме с рождения каждого. Тот, кому можно доверить всё. И сегодня, стремится помочь всем возможным, дабы наилучшим образом подготовить молодого господина к дальней дороге.

Восточная часть небосвода, над горными пиками светлеет, близиться рассвет. Нужно успеть, проехать через северные ворота, пока городская жизнь не начала бить в полную силу, иначе путь за стены затянется до позднего утра. Да и встречаться с кем бы то ни было из знати, не хочется. Насмешек не боится, но настроение испортят надолго.

Почти готово. В тени усадьбы, по улице, бесшумно движется чья-то фигура. Не таится, незваный гость, но и не афишируется присутствие. Походка легкая, силуэт невысокий, до носа прорывается сладковатый запах, ароматических масел. Таинственный визитёр женщина. Первая мысль — снова Сиока.

- Кто здесь? - в полголоса вопрошает высокородный Ку, стараясь в интонации держать приветливость.

- Ахав, это я, Йёцы-Кат-Тху, - отзывается посетительница, выступая в зону видимости.

- Йёцы..., - вздрагивает Ахав, отрываясь от дел, целиком оборачиваясь к ней. - Честно признаться, не ожидал!

- Я только что узнала от мужа, что ты отправляешься на север в опасную миссию, - на одном дыхание выдает гостья. - Это правда?

- Всё верно, - пытается Тхи-Ку улыбнуться. - Только мне удивительно, почему Талал-Чхи-Тху вдруг озаботился моей судьбой?

- Моему мужу все равно, - вспыхивает взгляд молодой женщины. - Это важно для меня!

- Прости? - в лице Ахава замер немой вопрос.

- Я хотела пожелать тебе удачи, - тепло улыбается Йёцы. - И увидеть тебя еще раз.

Посетительница, не дожидаясь ответных слов или недоуменного взгляда, резко разворачивается, невесомыми, но быстрыми шагами уходит. Явилась легкой тенью и тенью удалилась, оставив после себя кучу вопросов.

Высокородный Ку, хочет поразмыслить над странным визитом, но времени нет. Может быть, когда-нибудь обдумает внезапное явление замужней женщины, матери двоих детей, в столь неурочное время, если обстоятельства позволят. Еще раз, бросая взор в темноту, где исчезла визитёрша. Отмечает, что хоть не красавица, но что-то есть в ней, заставляющее трепетать его сердце.

Вспрыгивает в седло, некогда размышлять или звать Чабила для прощания, время не ждёт. Успевает покинут город по плану, горожане только просыпаются и не успели заполонить улицы еже утреней суетой.

Ветер бьет в лицо, обдает свежестью, треплет волосы. За спиной колышется черно-белый плащ, символ знатной крови. Сей знак пугает смердов, разбегаются в стороны безродные, уступают дорогу, гнут спины подобострастно. Конь несет скакуна вперед, во весь опор, не встречая помех. Выбивает барабанную дробь, стучит подковами по серовато-черной брусчатке. Следом в ритм цокают два скакуна, идут в связке. Пролетел сквозь северные ворота. Стражники ловко отпрянули к раскрытым створкам. Мост через ров отзывается гулким стоном на бой копыт. Впереди простор. Лента дороги развернулась за горизонт, держит поступь прочный габбро. Вокруг поля, радуют взор, прорываются к небу сочные ростки. Прорезают просторы не частые перелески. Ютятся у дороги редкие деревушки. Кучно стоят домишки, малым числом жмутся друг к дружке. Там тишина, ночь загнала селян под крыши.

Солнце скоро взойдёт, но не сразу появиться над хребтом, небо светлеет с каждой минутой, меркнут звёзды.

Но время не союзник Ахава-Тхи-Ку. Один налегке, спешит. Нужно успеть нагнать служителей Тха ушедших прежде. Три дня солидная фора. У них повозки и впереди 8 дней пути. Он налегке, при трех выносливых жеребцах. Один без седла пустой, на смену. Второй с поклажей – немного корма, еда и амуниция.

Продумано каждая мелочь, не пожалел нескольких ночных часов, не поддался панике. Но теперь уверен, догонит на восьмой день, уж точно не отстанет. Не посмотрел что ещё ночь, выехал в сумраке, почти не спал. Для сна не будет много времени целую неделю. Не страшно отоспится после, не привыкать. Жаль лошадей, не выдержат. Придется менять в пути. Точно знает, другие будут хуже, значит из этих нужно выжать все, но не загнать раньше времени.

Три часа аллюра, пора сделать остановку. Как бы не спешил, но коней нужно беречь. Небольшая остановка, а потом пересядет на свежего скакуна и еще один короткий переход, короткий сон и с восходом солнца в путь.

*****

Василий проснулся, день вступил в свои права. По ощущениям дело близится к обеду. Обнаружил, укрыт только на половину, жарко. Голова лежит рядом с квадратной формы дымоходом, уходящим сквозь потолок. От трубы веет жаром. Печь затоплена. Есть смысл, по ночам еще прохладно, обед где-то надо готовить. От мыслей про еду живот протяжно заурчал, чувство голода напомнило о себе как медведь после зимней спячки.

Взгляд уперся в бревенчатый потолок. Тес аккуратно подогнан друг к другу, щелей практически нет. Только в одном месте, ближе к стене, виднеется одна, там проглядывает что-то темное. Похоже, потолок с обратной стороны замазан глиной.

Василий выглянул в избу. По всему периметру, под потолком, ряд врезанных полок. На них разнообразное добро, от корзин и туесков, до редких бутылей, горшков и стопки иных вещей. Ниже вдоль стен стоят неподвижные лавки с опушкой, похожи на оборки, свисают. По периметру каждой врезан орнамент, что-то вроде ромбиков, элементы свастики.

В красном углу, противоположной печке, укреплена диагональная полка. Понять, что там находится не возможно, занавешено благовесткой. Там же в углу стоит добротный стол. Прямоугольная столешница, выстругана из хорошей доски без сучков. Края столовой доски покрыты резьбой. Подстолье сделано в виде дощатых боковин с выемкой внизу, соединены проножкой. Грани массивных ножек оканчиваются нижней частью резными перехватцами. С торца, в сторону двери, покоится переносная скамья о четырех ножках. С продольной стороны стола размещена переметная скамья, спинка украшена геометрическим орнаментом растительной тематики.

На самом столе, посредине, высится деревянная братина с резными ручками в виде лебедей. По окружности вдоль края нанесен замысловатый узор. С боков свисает по паре ковшей. Вершины ручек, украшены колечком с резной птичкой на самом верху.

В углу, напротив печки, что зовется бабий кут, покоится большой сундук, метра под два длиной. Крышка гладкая, а стенки опять же изрисована цветочным орнаментом. В центре круг, а там изображен стреляющий из лука Китоврас.

Между сундуком и печкой, ближе к печке, стоит не то лавка, не то небольшой стол – стряпной ставец. На краю ушат с водой над ним деревянный светец с остатками двух лучин. Рядом посредине разместилась небольшая кадушка, накрыта тряпицей. Напротив, на стене, посудница, заполнена деревянными мисками и блюдцами. С другой стороны имеется еще одна переносная скамья.

Берестов повернул голову в сторону двери. Над лавкой, где он давеча сидел, весит медный чайник на веревочке, прикреплен к потолку. Первая металлическая вещь, примеченная в избе. Под ним пустой ушат. В конце лавки, в тени угла, притаилось деревянное ведерко с водой.

Все достаточно просто и рационально. Все дышит русской стариной, как в сказке из детства. Уютно покойно и главное живо. Удивительно даже, что такое в сегодняшнем современно мире может вообще быть.

Наличие лучин, указывает на отсутствии электричества, а значит и телефона. О сотовом, похоже, остается только мечтать.

Василий сел на краю печки, укрыл колючим одеялом тазовую область тела. Ищет глазами одежду. Рванья нигде не видно.

Как будто услышав пробуждение гостя, в избу вошла хозяйка. Перед ним очень старая женщина. Хоть кожа ее не сильно морщиниста, как это бывает у глубоких стариков, но вот глаза... Эти глаза, заполненные бездонной мудростью, глубоким знанием жизни, глаза которые повидали невероятно много на своем веку. Добрые глаза.

- Доброго дня, гостюшка! – приветствует гостя. - Как спалось.

- Спасибо хозяюшка, хорошо! – отвечает Берестов. – Извините, я вчера не представился. Меня зовут Василием!

- А меня Ведогорой!

Подобного имени еще никогда не слышал, но чувствует, не простое оно, а со значением.

- Простите, а где моя одежда? - поинтересовался гость.

- А нет ее, - отвечает Ведогора, улыбается добродушно. Кивнула в сторону печи. - Я ее сожгла!

Берестов аж вздрогнул. Вот так запросто, чужую одежду, не то что без спроса, но и без предупреждения. Не жаль кучи тряпья, но сам факт сожжения чужих вещей без ведома хозяина, шокировал. Почувствовал неловкость, даже растерялся, не зная, что сказать.

Хозяйка не дожидалась ответной реакции, достаёт что-то с полки и кладет на лавку перед гостем, Василий внимательно следит, любопытство оживает, она открыла дверь в сени, намериваясь выйти. Задержалась на секунду, произнося:

- Одевайся, Васятка, я сейчас приду.

Как только дверь закрылась, так Берестов прыгает на пол. Идет к лавке, из окна падает свет, лучи в форме окна пересекают путь к лавке, лениво скрипят половицы. Там ждет аккуратно сложенная стопка одежды, встречает чистотой, дает чувство воздушности. В куче серые льняные штаны с выцветшими продольными полосками синеватого цвета, Василий расправляет их, никаких пуговиц или резинки только вязки. Кажутся неудобными. Но другого выхода нет, одежда сгорела, рад и такому подарку. Белая льняная рубашка вокруг ворота, по концам рукавов и подола украшена вышивкой цвета спелой ягоды. Одел. Косой ворот с прорехой застегивается одну деревянную пуговицу, с непривычки попадает мимо петли, но с помощью второй руки справляется. На лавке лежит шерстяной поясок серовато-древесного цвета, прострочен солнечными нитями в виде ромбиков, протягивает по ладони, чувствует мягкость пряжи, любуется рисунком, подпоясывается, вяжет на бантик.

Осматривается, чувствует, что походит на Иванушку-Дурачка из Конька-Горбунка. Зеркала нет, остаётся сожалеть и воображать.

Что-то новое в жизни, никогда ничего подобного не примерял. В детстве, под влиянием фильмов и сказок, до жути хотелось натянуть подобное. Соприкосновение с детством, ожившая сказка заметно поднимают настроение.

Буквально через пол минутки входит Ведогора, встречаются взглядами, оценивает внешний вид гостя, видно нравится, Василий в ответ приосанивается, она с порога спрашивает:

- Небось, ты голодный Васятка!?

- Еще как, - отвечает, глотает слюну в предвкушении обеда!

- Садись за стол, - предлагает женщина.

Василий садится на переметную скамью, полагая, что на лавках, примыкающих к красному углу должны сидеть хозяева, в данном случае Ведогора.

- Ты куда сел, - хозяйка, весело сверкая целыми и белыми зубами, несет в руках к столу что-то завернутое в тряпицу. – Негоже доброму гостю на скамье сидеть! Садись на длинную лавку!

Ведогора указывает на лавку, идущую вдоль стены от красного угла до северной стены. Гость пересаживается куда указали, но только посредине, не отваживается садиться в угол. Интуитивно догадывается, что делать подобного не стоит. Ведогора не реагирует, видя действия гостя. Разворачивает тряпицу, Берестов следит за откидываемыми концами, внутри добрая краюха хлеба домашней выпечки. В ноздри ударяет парной запах свежего хлеба. Кружит голову голодному чужаку. Но может быть, не хлебный дух отнимает силы, вчерашний день даёт о себе знать голодом. Берестов взглядом голодного волка пожирает краюху хлеба, хозяйка идет к печке, заслонка умелыми руками сдвигается в сторону, на ухвате выносится чугунок из глубин русской печки. Ухват возвращается на место. Рядом, на подпечке стоят, прислонившись к печи кочерга, сковородник и хлебная лопата. С другой стороны, в углу, где сходится стена дома и печь, громоздится небольшая стопка поленьев.

По жилью поползли соблазнительные запахи варева. Ведогора несёт гостю полную миску с горой гороховой каши. Рядом кладет деревянную ложку. Каша наваристая, приправлена луком и чем-то еще в виде мелко порезанных кусочков сала без прожилок. На поверку что-то растительного происхождения, постное. Чувствует, приправлено маслом, но кажется не соленой. Соли или солонки в обозримых приделах не видно. А спросить как-то не решается, имеет подозрение, это не уместно. Перевел взгляд на хлеб, прикидывая, что же делать с ним. Нож не прилагается, как это обычно бывает. Но тут вспомнил, как дедушка часто ругался, видя, как кто-то в доме режет хлеб ножом. Василия за это несколько раз по рукам бил. Дедушка, всегда садясь есть, ломал хлебушек руками и требовал от всех сотрапезников следовать традиции.

Василий, подкрепленный воспоминаниями, уверено взял в руки хлеб, принялся ломать под одобрительным взглядом хозяйки. Она что-то колдует у лавки рядом с печкой, за стол не садится.

Берестов сбил остроту голода, задаёт вопрос:

- А можно я вас буду звать баба Вера, а то Ведогора длинно и не привычно!

- Да, можно и так, милок.

- Баб Вер, а далеко ли тут до города будет?

- До какого, Васятка?

- Ну, до самого ближнего.

- Самый ближний у нас Горохово, полдня пути.

Василий роется в памяти, никак не припомнит, не то что городка с таким названием, но и более или менее крупного поселка. Подумалось, что пожилая женщина принимает за город какую-то деревню.

- А велик то, то городок? – интересуется дальше. – Много ли в нем жителей.

- Грохово-то наше не большое, сотен 60-70 будет.

Берестов быстренько прикинул в уме на привычный счет - не густо. Как и предполагал большая деревня. Решает спросить по-другому:

- Баб Вер, а какой в этих краях самый большой город?

- Самый большой, это столица! – отвечая, занимается своими делами.

Василий воображает, что речь идет о Москве. Хотя с Московской областью их регион не граничат, но почему-то уверен, что речь идет именно о ней! Хочется верить.

- И как зовется столица? – почти слышит, чувствует, как вибрирует воздух, несется ударной волной слово – Москва!

- Новоград!

Ответ как удар грома. Берестов роняет ложку, характерный всплеск, упала в миску. Брызги каши серыми крапинками впиваются в рубашку, помечают стол веером точек.

Тут есть над чем задуматься! Кто из двоих в избе болен на головку? Он или старая бабка? Подозрения падают на себя. Последствия сотрясения мозга? Постоянно ловит мысли, что происходящее – правда. Начинает верить. Встряхивает головой заставляя держаться. Убеждая сознание – это продолжение розыгрыша. Звенья одной цепи: вчерашних Лесавок, Лешего, Ауки, - не стоит расслабляться. Отмечает - городов с таким названием в жизни не слышал. Но с надеждой переспрашивает, полагая, что Ведогора напутала.

- Может Новгород?

- Нет, Новоград!!! – отвечает абсолютно уверенно, повергая гостя в еще большую растерянность. – Был всегда Новоградом, от основания до сего дня!!!

Василия бьет озноб, лицо наливается краской, хватается за лавку, будто боится упасть, улетучивается желание есть... Упавшим голосом, не зная как реагировать, больше для разговора вопрошает:

- А много ли в нем жителей?

- Это большой город – живет там более полутора неведия душ.

Берестова клинит, для полноты картины не хватает нервного тика.

- Что еще за неведий? – сумел спросить.

- Иные рекут легион! – дан ответ.

Отлегло, что-то знакомое. Из памяти выдрал эквивалент – сто тысяч. Для современного города не так много.

- А самый-самый, большой город, вообще?

- Самый, самый? Хм-м, надо подумать - Ведогора замерев, отрешено разглядывает противоположную стену, потирает правой рукой подбородок. – Ну, наверное, самый большой – это козарский Первоград. Он велик, но люду в нём, однако же, меньше чем в Новограде. А других я не знаю, другие все меньше.

Умолкла, постояла недолго. Вернулась к своим делам, продолжая:

- Говорят самый большой - это Черноград, но, сколько там душ никто не ведает.

Думка бьется в висках, игра затягивается. Кино и слезы. А раз с ним играют, то и он поиграет. Расслабляет тело, раскинул руки, расправил плечи, настроился на шутливый лад. Думает с чего начать? Цепляется слово «козаре», смутно знакомое... Играет на все лады, пробует так и этот. Решается потянуть за эту веревочку. Любопытство вытесняет волнение и растерянность. Есть шанс поймать старушку на логической ошибке, на противоречиях или не цельности истории.

- Баб Вер, а где мы сейчас находимся? – что за страна. - Опасается, что примет за придурка, мало ли что это за женщина. Шоу не шоу, но человек живой, всякое бывает... Вопреки ожиданиям Ведогора реагирует нормально. Терпеливо отвечает на вопросы:

- Русь, а мы люди русские!

- А может Россия? – переспрашивает гость.

- Нет, Русь! – отвечает утвердительно.

- А какая на Руси самая большая река?

- Славутич батюшка!

До боли знакомое звучит в слове. Днепр Славутич - вспоминается.

Ведогора осыпает стол мукой, из кадушки вываливает на стол поспевшее тесто, зачинает мять.

- А Днепр? – интересуется Василий.

- Кто? – удивляется хозяйка?

- Днепр – река!

- Депор... – пробует неправильно произнесенное слово на вкус. - Не знаю я такой реки, никогда не слышала...

- А козаре, где живут?

- Козаре-то, да к северу от нас, на берегу Студеного моря. Лежат их земли от устья Славутича до моря Чудного!

- А дальше на север?

- Есть там остров Змеиный, супротив устья Славутича. Его с козарского берега хорошо видно. На острове том огромная гора, все время дымит - зовется Змиевой горой.

- Вулкан! – вставляет слово Берестов.

- Ага, так живущий там люд, величает гору, а мы Змиева гора.

- И кто там живет?

- Латинцы. Веруют в Спаса, главный у них Папа. Все мореходы, рыбака да купчики. Особливо купчики. Это их главное занятие в жизни. Везде, где идет торговля, хоть один латинец да есть. Стольный град латинцев стоит на южном берегу острова, прячется от холодных северных ветров за гору Змиеву. И зовется Норборг.

- А Новоград где находится? – непринужденная беседа возвращает Берестову чувство голода. Между делом закидывает ложку с кашей в рот.

- Где ж ему быть-то – на нашем правом берегу Славутича, в самом сердце Руси! Чтобы достичь столицы нужно ехать за солнцем на закат, до Славутича, а потом на север.

- А на другой стороне реки что?

- Тоже Русь, а на берегу, супротив Новограда, стоит Вольноград или по-иному Вольгород – большой, но меньше стольного града.

- Дальше что?

- Дальше на закат раскинулась Великая степь, тянется в сторону заходящего солнца до самых Песьих гор. На севере до Студеного моря, на юге до сухих Южных степей. В степях живут люди вольных кочевий. Гоняют огромные стада скота, лошадей с места на место. Городов не строят. Только небольшие крепостицы возводят на землях каждого племени. Там собираются для торга, и на зимовье. Веруют в разных богов. Но большая часть родов чтит бога Тингру.

Опять, что-то неуловимо знакомое чудится Василию в имени бога кочевников, что-то известное, но забытого за ненадобностью. Но что-то в имени бога не так. Все погребено под грудой слов и понятий – деревативов, депозитивов, фьючерсов, акций, облигаций, и прочей шелухи современного мира. Нет «сил» у давно отброшенных и, казалось бы, не нужных, не практичных слов, понятий. Не могут пробиться сквозь пласт виртуального мира, во что превратилась современная человеческая цивилизация. Очень хотелось понимать, суть полученной информации, видеть ее. Утрачена речь, что течет из уст Ведогоры, забыта, нет в обиходе. Эти знания и понимание потерялись в детстве, ранней юности вместе с некогда прочитанными сказками, былинами и историческими книжками.

- А в Песьих горах что? – не даёт передыху хозяйке вопросами. Складный рассказ увлекает как сказки, будто вернулся в детство. Воображение играет. Как в детстве пересек границы миров, попал в Тридевятое царство, где на каждом шагу ожидает чудо или невиданный зверь, сказочный герой – Баба Яга, Кощей, или Леший. Да вот Леший был... «Ребенок» сидящий глубоко внутри, задвинутый в самый дальний угол, что б ни путался под ногами, прорывается наружу – спихивая в сторону прагматичного, сухого и меркантильного «взрослого».

- А что там может быть, как не Песиглавцы. – обыденно отвечает женщина.

- Ну да, - улыбается гость. – Это те, что с песьими головами!?

- Они самые.

Улыбка Берестова искривляется, становится саркастически насмешливой. Вспоминает, люди в древности полагали, что в Индии живут песьиглавцы. Потому как никто толком не знал, кто там живет, не бывали в тех краях. Вот и выдумывали всякие небылицы. В частности людей с собачьими головами.

- А вы их сами-то видели? – решает подловить собеседницу.

- А как же, видела, вот как тебя сейчас. И даже кормила, ибо сидели они двое, бедолаги, в железной клетке, на площади Новоградской и страдали от голода и людских издевательств. Боярин Возжа купил их у латинских купчиков и поставил на площади для забавы горожанам. К счастью, волхвы выкупили горемык, выпустили на волю.

Сарказм Василия тихо испаряется, насмешка сползает с лица. Складно все получается. Вопрос только в том, кто исполнял роль тварей с песьими головами. Предположил за кого могла старая женщина принять существ называемых Песиглавцами? Может Йети поймали? Одернул себя, напомнил, что это розыгрыш, не стоит относиться ко всему всерьез. Это же всего на всего игра! Решил поиграть дальше, увлекательно получается:

- И куда их волхвы отпустили?

- Как куда? – вскидывает брови Ведогора. – Домой, в Песьи горы. Куда же еще деваться?

- Логично... И много там песиглавцев?

- Да не мало! У них городки есть и крепостицы. Множество песьиголовых родов свои собственные селения во множестве долин возвели. Часто собираются вместе и совершают набеги на соседние народы, грабят и жгут села, города. И Руси от них частенько достается.

- И что управы на них нет? Собрать войско и пойти всем миром пожечь всех!?

- Да управиться можно, и войско собирали, и извести под корень хотели и могли. Да волхвы вступились, и по сей день заступаются. Не много бед творят, простых людишек лишний раз не тронут, если под горячую руку не попадет кто. Песиглавцы до драки охочи, бьют тех, кто с оружием, ибо в битве их счастье и удаль. Ну, скот, хлеб заберут, прихватят иной раз злато с серебром аль другой какой товар. Обменяют у латинских купчиков на что-нибудь съестное, или у кочевников на скот и лошадей. Бедные у них земли, плохо родят, голодно там. Песиглавцы не страшны, попусту не лиходейничают можно и потерпеть. Но есть тать намного ужаснее в наших краях! Вред от песьего племени, набегов никак не сравниться с горем, идущим от лиха грозного.

Берестов восхищается рассказом пожилой женщины. Талантливый сценарист придумал эту историю, больно увлекательно. Страшное лихо их гнетет. Сюжет все закручивается. Заподозрил, что бабулька хочет увести в сторону переключить «на плохих парней». Что бы потерял логическую нить рассказа, запутался. Хочется перекинуться на интригу с местным злом. Но тут главное не терять нить, не рушить целостной картины мира, куда поместили «сценаристы». Очень хочется найти изъян, подловить Ведогору на логическом проколе, что бы предъявить просчет, припереть к стенке и закончить спектакль. С другой стороны, эта забава начинает нравиться, случится ли еще раз нечто подобное. А плохие парни подождут, никуда не денутся, про них не забыть.

Решается продолжить расспрос об окружающих землях и народах. Общую картину мира можно порушить, если прыгать с одной темы на другую. Даже наверняка, потеряется логическая увязка.

- А за Песьими горами что? – возобновляет расспросы о западном направлении.

- А кто его знает? – реплика хозяйки обескураживает.

Вот и вся история. Разочарование постигло быстрее, чем ожидалось. Так все здорово начиналось, такая сказка... и конец. Но Ведогора помолчав немного продолжила:

- Никто дальше Песьих гор не хаживал. Песиглавцы никого не пропускают. Сами может, и ведают, да никому не сказывают.

Василий приободряется. Логично, враг не даёт нужных сведений, а спутников у них нет. Не должно быть в средневековье. Догадывался, что «сценарий» писан по средневековым мотивам. Оживился, на радости поставил следующий вопрос:

- А на севере Студеное море? Есть там еще что?

- Там где кончаются степи, каменистый берег врезается в пенные волны Студеного моря, гигантской рыбой, топорщит гребень гор, противится волнам латинский остров. Дыбится из пучины стылых вод, суровый край с именем латинским – Азисола. В былые времена узкая полоска соединяла земли – степь и остров, что островом еще звался. Но повадились буйные песьиглавые роды набеги вершить, да кочевые племена – охочи до чужого добра, житья не давали. Не гнушались разбоя, грабили чахлое латинское племя.

Не стали терпеть, повелел Папа рыть канал поперек земли в самом узком месте. Соединили два моря, народился остров. Посреди рукотворного русла, оставлен земли кусок. Оттуда ложатся на берега мосты разводные. На острове, пред мостом, стоит крепость каменная - Торборг, дабы не дерзнул ворог, мостами завладевши, пойти вглубь латинских владений. Хороша защита, не тревожит более ворог. Спокойно живут.

А дальше на север только воды морские, а еще дальше, вечный лед и снега, там правит лютая стужа. Что дальше никому не ведомо. Ибо никто во льды не хаживал, а кто забредал, доплывал, назад не вернулся.

- А на юге что?

- На той стороне Славутича подпирают с юга Русь Серебреные горы. Защищают от сухих ветров и песчаных бурь. Дюже обильны те горы пригодным в хозяйстве добром, много рудников серебряных, несчетное количество рек берет в отрогах начало. А за горами лежат земли Эмыра...

- Эмира? – переспрашивает Берестов, слыша явное искажение вполне узнаваемого слова.

- И так величают, – подтверждает догадку. – Это князь по-нашему.

Сидит в граде Адиль на златом троне, правит землями, что лежать на восток от Великих степей вплоть до Круглова озера еще рекомым Коломорьем, от южных отрогов Серебряных гор до сухих степей на юге. Южные степи отделяют владения Эмыра, Великие степи и Песьи горы, от песчаной пустыни. Там властвует жар, что в Пекельном царстве, нет спасения ни малому росточку, ни заплутавшему человеку. Никто там не может пройти, а кто отважиться погибель свою сыщет.

- А Круглое озеро большое?

- Большое, с востока на запад плывет лодья осемь дней, с севера на юг семь.

- А, что на юге по правую сторону Славутича? – Василий старается не терять привязку к географии, не прыгает по местности, последовательно познает окрестности, шаг за шагом.

- Здесь, Лесное Царство, - отзывается Ведогора. – Ты оттуда и пришел.

- Как оттуда? – вытягивается гость, откидывает плечи, вздевает руки, раскрывает ладони, смотрит на собеседницу во все глаза.

- Ну, да из Царства Лесного!

- А сейчас мы где? – челюсть у Берестова слегка отвисает, показались жемчужинки зубов, руки безвольно брякнулись на стол.

- Мы то, сейчас на Руси – сообщает хозяйка, выглядывая в одно из красных окон. – Да вот же граница, что отделяет Русь от Царства Лесного!

Василий вскакивает с лавки, идет к окошку, смотрит, куда указывает пожилая женщина. Видит лес, на другой стороне поля. Тот лес, откуда вывел Аука. Именно там впервые увидел хутор Ведогоры. Совсем рядом менее километра.

Пока гость разглядывает окрестности, хозяйка ставит в печь настряпанные за разговором ватрушки.

- Так близко, - продолжает удивляться гость. Возвращается на прежнее место, просит. – Попить бы чего!?

Ведогора без слов, выходит в сени. Через пару минут возвращается, несет крынку в руках. Подойдя к столу, наполняет братину золотистым содержимым. Тут же черпает ковшом жидкость, выпивает. Повесила ковш обратно на братину, снова берется за стряпню, готовит очередную партию ватрушек.

Берестов снимает ковш со своей стороны братины, черпает напиток, рассматривает напиток. По цвету, похоже на пиво, даже пениться слегка, чувствует запах хлеба и меда. Глотает – душистый квас на меду, слегка сладковатый, освежающий. Допивает и, вопрошая, обращается к хозяйке:

- Баб Вер, чаю бы?

У нее образовалась глубокая морщинка меж бровей, сосредоточена в глазах отблеск удивления и тень растерянности:

- Не знаю, молодец, о чем ты толкуешь! Слова такого не ведаю. Может, сбитня желаешь?

Теперь Василий задирает нижнюю губу, прижимает верхнюю, плечи легонько подпрыгивают вверх, голова сникает. Слово смутно знакомое, но что значит, толком не знает. Потому говорит:

- Да, ладно. Спасибо, я квасу напьюсь.

Зачерпывает ковшом очередную порцию кваса и медленно, смакуя, пьёт. Думает попутно о ситуации с чаем. Не может представить русскую избу без самовара с чаем к ватрушкам. Копается в памяти на предмет истории чаепития на Руси. Сего напитка в русских землях до нашествия монгол не знали, уж точно не пили. Памятует, что появился на Руси-Московии при династии Романовых - Михаиле Федоровиче, еще до правления Петра Великого. Не вяжется что-то, времени сколь прошло. Должна знать Ведогора о чае.

Берестов косится на занавешенный красный угол, из памяти всплывает знание о том, что староверы прячут свои реликвии от чужого глаза за благовесткой в красном углу. Припоминает, что не пили ни чая, ни кофе, может и не пьют до сего дня. Да и благами цивилизации не пользовались, будь то газеты, радио или электричество. Вот значит почему в избе светец с обгоревшими лучинами, бабка из староверов. Начиталась древних книг, сложила по ним представление об окружающем мире, вот откуда чудные россказни. Еще какой-то Новоград с Адилем придумала. Имя у нее странное, под стать староверам. В общем, не грамотная, темная старушка. Но не вяжутся выводы с ее мудрыми глазами и складными рассказами.

Спохватился, ведь «урок» географии не закончен. Не хочет рушить иллюзию сказки раньше времени, интересно немного пожить в нереальном мире. Когда еще такое представиться?

- Лесное Царство – это царство леших? – продолжает Василий с прерванного места.

- Да нет, не только! – отвечает Ведогора, продолжая лепить ватрушки. – Там много разных лесных народцев живет, чудов всяких, люди тоже есть, но их не много.

- И Царь есть?

- Конечно, бывает!

- Как это бывает? – подпрыгнули брови у молодого человека.

- А так, нет у них сейчас Царя, не нужен он. Без него управляются. Нужда в Царе появляется только в трудные для Лесного Царства времена, - хозяйка приветливо улыбается не понятливости гостя. – Если настает лихое время приходить достойный человек и объявляет себя Царем!

- Это что же, любой может вот так придти в их Царство и сказать - я ваш Царь? – гость сжал губы, опустил уголки рта, глаза слегка прищурил, из ноздрей с шумом вырвался воздух.

- Именно, любой Достойный человек, - пропускает женщина явный скепсис. – Человек, чтящий закон божий, предков и дух леса. Если лесные жители сочтут его таковым, то будет Царем, и они ему будут послушны.

- А если не сочтут, что тогда?

- Не знаю, - пожимает плечами. – Видимо, прогонят с позором. Такого никогда не было. Ибо идущий царем на трон Лесного Царства, знает, что он человек достойный. Самым великим Царем Лесного царства, которого почитают все лесные жители до сих пор, был Царь Мусаил! В честь него назван стольный город Царства – Мусаиловград.

- И что, это самый настоящий город?

- Ну, не такой как строят иные народы. В сердце леса есть озерцо, а посредине большой остров. На острове растут многовековые, огромные деревья и среди них и на ветвях жители леса устроили жилища, не вредя деревьям и молодым побегам, живут в ладу с лесом и вкушают благодать их союза!

В южной части озера, остров очень близок к берегу озера. Два больших дерева растущие на противоположных берегах соприкасаются могучими ветками. Жители Мусаиловграда используют их как мост для переправы с берега на берег.

- Здорово, - восхитился Василий. Молчит, наблюдая, как баба Вера катает калачики из теста, переваривал полученную информацию.

- И как велико Лесное Царство?

- Велико, - протяжно и многозначительно произнесла Ведогора. - Так же как Русь тянется от Славутича на западе и до Змиева хребта на востоке. От границы с Русью на севере, на юг, до Гиблых болот - частью Лесного Царства, там живут совсем иные твари. Гиблые болота, продолжаются на юг, до северного края Коломорья, на восток до речки Тросянки. Там кончаются земли Царства Лесного и начинаются владения полениц.

- Чьи Владения? – на лбу Василия собираются складки, глаза округляются. В мозгу возрождается ассоциация с кучей поленьев заготовленных на зиму, сложенных стопкой.

- Полениц, - повторяет женщина, но поясняет. – Поленицы – девы воительницы!

Берестову хочется выпалить первое же вскочившее в голову – Амазонки, но скомкав, глотает слово, выдает:

- А-а... гм. Валькирии?

- Почему же Валькирии? – вздрагивает хозяйка и немного подается назад. – Они поленицы! Те, что ведают христианскую веру – почитают мать Христа Богородицу. Другие почитают дочь Перуна – Магуру. Потому страна их зовется Магурия. Лежат земли полениц на восточном берегу Коломорья. На востоке упирается в Железные горы, а на юге граничит с Южными степями.

Василий слушая прокручивает в голове слово поленицы. Что-то из юности или даже из детства. Вдруг торопливый перебор всей русской тематики, зацепился за имя Ильи Муромца. При чем тут Илья? Лихорадочное копание во всем, что связанно с именем былинного витязя. Он ведь мужик, богатырь, былинный герой, при чем тут девы... Но подсознание упорно цепляется за Муромца... И вдруг, дочь Ильи — Александра Ильинична, была поленицей, девой-витязем. Ухватил кончик, потянул, вытягивая из глубин памяти давно погребенные под ворохом иных знаний - понятия, события, образы, имена.

Вынырнул образ жены Добрыни Никитича – Настасьи Микулишны, то же поленицы. Своего будущего муженька, она при знакомстве оттягала за «желты кудри» и упаковала в мешок. Да и сам Илья Муромец бился с поленицей, был повержен на землю хитрым приемом. Дальше нить привела к Куликовской битве и «Преданию о ростовских князьях». Где запечатлены имена ростовских дев-воительнец Феодоры Ивановны Пужбольской и Дарьи Андреевны Ростовской. Можно еще пошарить по закоулкам, как оказалось, захламленной памяти и выудить имена и образы полениц. Но не даёт покоя Змиев хребет «маячащий» на востоке Руси.

- А Змиев Хребет, что это?

- Это узкий, но высокий горный хребет, северная часть Железных гор, - отвечает Ведогора не отрываясь от дел. - Тянется почти до самого Первограда, что на берегу Студеного моря. Последние скалы обрываются в десяти верстах от стен городских. По Змиеву хребту проходит граница Руси. По другую сторону живет Чудь Белоглазая. Их земли лежат на восток до самого Чудного моря.

- А почему оно Чудное? – не утерпел гость и прерывая рассказ хозяйки. – Чудес много!

- Да нет, море как море. Названо так потому, что на берегу живет Чудь Белоглазая. От них и пошло название.

- И что эти люди все белоглазые?

- Да не люди они вовсе, не принадлежат к роду людскому, - поправляет Василия Ведогора, поясняет. – Род людской пошел от Сварожича, а Чудь Белоглазая от Дыя. Принадлежит сей Род к дивьим людям. Народились первые дивьи люди от прелюбодейства жены Бармы – Тарусы и сына Дыя красавца Чурилы Дыевича. И стольный град у них именуется Дыев, в честь прародителя.

- А кто же тогда родитель Песиглавцев?

- Волх и змея Параскея, но некоторые, что другое сказывают.

Берестову втемяшилось - бабулька вовсе не староверка, язычница какая-то!? Пригляделся к ней. Подозревает, что под благовесткой не иконы спрятаны, а идолища. Сама, поди, какая-нибудь Баба Яга. Жаль что домик не на курьих ножках. В остальном вполне тянет на бабку-ёжку! На миг возникла иллюзия, что перед ним Татьяна Ивановна Пельцер. Конечно же, этого не может быть, Татьяны Ивановны давно нет в живых. Но есть в ней что-то от пельцеровской Бабы Яги из кино сказки «Там, на неведомых дорожках». Хотя Ведогора выглядит заметно моложе, вот взгляд... Во взгляде не десятилетия прожитой жизни, а века!!!

Сравнение хозяйки дома с Бабой Ягой, веселит, поднимает настроение. Принялся фантазировать на тему погибели от рук злой ведьмы. Воображение рисует - накормит, в баньке попарит, и спать уложит, а потом возьмет ухватом да в печь посадить. Оценивает размеры устья печи, прикинул, войдет ли? На глаз, если солдатиком, то поместится.

Гость забавляется фантазиями, Ведогора вынимает ватрушки из печи, летят румяные вкусности в кучу таким же как они, ловко скидывает ватрушки на хлебную лопату, новая партия белобоких пузатиков исчезают в темноте печи, а поспевшие отправляются на стол.

Берестов, не церемонясь, хватает пышную ватрушку, кусает добрый кусок. Творожная начинка изготовлена с добавлением душистого меда, придаёт стряпушке сладковатый привкус, удачно сочетается с творогом и ароматным хлебом. Вкус сказочный, как и вся ситуация. Так и должно быть. Берестов жмурится от удовольствия.

Не дожевав продолжает расспросы:

- А что там, за Чудным морем?

- В море имеется множество больших и малых островов, жмутся друг к другу кучно. Заселили те острова ромеи и создали Ромейское Царство.

Появление греков-ромеев не удивляет. Но совсем не в тему для русской сказки все эти ромеи с латинцами.

- А дальше, что? – наглея, наседает гость.

- Никто не ведает!

- Ну как же так? Наверняка у ромеев корабли есть, должны плавать.

- Корабли, то есть, да только в трех днях плаванья на восток от островов, начинается густой туман. Кто туда заплывет, назад не возвращается. Есть кто проплывал рядом, по краю. Сказывают, туман прячет скалы острые, море вокруг кипит и пенится. Невозможно преодолеть препятствия в целости и сохранности. Тянется заслон от вечных льдов северных до места, где свисают Железные горы стеной не преступною над берегом моря Чудного.

Берестов не выдержал, осмелился, спрашивает:

- Баб Вер, а какой вы веры?

- Я то!? – тепло улыбается Ведогора, сообщает со значением и даже некоторым трепетом, торжественностью. – Я Рода ведаю!!!

Одна половинка лица Василия искривляется от сжатой полуулыбки вторая каменно не подвижна. Прав был, все верно – язычница. В силу негативного опыта имеет невысокое мнение обо всех язычниках и языческой вере в целом. Особенно не переносит всех этих с приставкой Нео... Бабулька совсем темная, почувствовал свое превосходство, приосанился. Одно радует, она уж точно не из этих Нео.

- А ты Васятка, как я погляжу – Христианин!? – сдержано улыбается язычница. – Я давеча на груди крестик видела.

Он нащупал на груди, под рубашкой, маленький серебряный крестик. Дед при крещении подарил. Крестик не менял все эти годы, а цепочек сменил несчетное количество. Относил себя, с натяжкой, к верующим православным людям, но церковь после крещения ни разу не посетил. Крестик по большей части носил из привычки, в память о деде, а может и вообще, как дань моде. Но отвечает:

- Да, Христианин!

Только произнес эти слова, как в дальнем конце хаты, за печкой, послышались звуки, кто-то копошится. А затем оттуда высовывается нога в полосатых штанах и лапте, нащупывает половицу, утверждается на полу. Затем вторая опускается рядом, следует тело, и наконец, предстаёт невысокий старичок с окладистой бородкой! Берестов никнет над столом, пригибается, словно желает спрятаться за него, округлённые глаза не моргают, рот открытый на последнем слове застывает.

В голове бежит табун догадок: Из-за печки не может появиться человек, пусть даже такой маленький. Видел простенок, между печкой и стеной - узко, не всунешь ладонь, а тут человек! Этого не может быть. Что-то здесь не чистое. Очередной фокус. Взял себя в руки – не поддаваться. Всему есть разумное объяснение.

- Ну вот, принесла нелегкая... – хмурит брови новоявленный.

- Ты чего Ерема ворчишь, старый базыга? – обращается к старичку хозяйка дома.

- А чего!? Приютила тут дармоеда, да еще христианина! – возмущается старичок. – Тьфу!

- Не ворчи Еремушка! Гость это мой!

- Чужой он, дух у него скверный, – поясняет Ерема. – А ну вас, пойду к дворовому, в карты играть!

Вышел из хаты, хлопая дверью.

- Кто это? – с трудом выдавливает Берестов.

- Домовой наш!

Лесавки, лешие, ауки и домовые – слишком для розыгрыша. Масштабно, реалистично до удивления жизненно. Такое представление не возможно провести гладко, где-то да проколются. А тут все чинно и естественно, идет своим чередом. Не вяжутся выстроенные защитные барьеры со всем этим, трещит по швам. Одна часть сознание никак не принимает происходящее за реальность. Этого быть не может по определению. Другая настойчиво твердит – правда. Такава уж природа человеческая упираться до последнего вопреки фактам. Все новое, не привычное страшит человека. Но Василий не может принят происходящие за действительность. Все это блажь и мракобесие. В такое поверить могут только больные на голову люди. Хоть и шита защита белыми нитками, но допустить, воспринять происходящее как реальность, значит... Сознаётся – страшно!!! Противоречия грозят рассудку элементарным помешательством.

Решает не спешить с выводами, оставляет как есть. Нужно ехать, идти в городок или иное крупное поселение. Там многие вопросы решатся сами собой. Рядом с цивилизацией все встанет на свои места. Остается чуточку потерпеть и не сходить с ума. Определился, гонит беспокойные мысли прочь!

Ведогора занимается своими делами, не отрывает гостя от дум. Вынула из печи партию ватрушек, по избе разносится дух парного хлеба, запеченного творога, во рту самопроизвольно выделяется слюна, в печь отправляется последняя партия стряпного. Вернулась, убирает мусор со стола оставшийся после постряпушек.

- Сегодня вечером баньку истопим, отмоешься, – говорит Ведогора. - А завтра в Горохово съездим!

Это устраивает Берестова, интересуется:

- А далеко ли до Горохова?

- Да недалече! Пеший за полдня дойдет.

Прищурил глаз, глядит куда-то в сторону, в уме производит расчет, выходит где-то около 20-25 км, не близко.

Пока считал да прикидывал, в избу открылась дверь, в проеме показался небольшой мужичонка. Хмурый, в пыльной одежонке, не совсем опрятный, борода рыжая, в волосах застряли травинки и редкие перышки.

- Чего тебе Добруша? – обращается Ведогора к новенькому.

Прежде чем ответить, Добруша, недовольно косится на гостя и только потом сообщает:

- Гости едут, пятеро верховых, - и также бесцеремонно исчезает.

- Кто это? – тенет шею Берестов.

- Дворовой!

Откинулся на лавке с постным бледноватым лицом... Это тот с кем домовой в карты играет. Все домовые с дворовыми играют меж собой в карты. Иногда к ним в гости заходят Ауки, а лесавки подбирают заблудившихся горемык в лесу и приводят к Лешему на смотрины... Смешно. Но получилось не очень. Давит. Чересчур, много всего, сплошные чудеса.

Спасая себя от зацикливания на чудах встаёт, идет к окну желая увидеть гостей. Надеется, что это не очередная группа каких-нибудь сказочных или мифических существ. Во дворе и в окрестностях никого не видно, будто и нет домового и дворового вообще. За окном все так же как и в момент первого прибытия на двор. И гостей нет в поле зрения.

- Не спеши, Васятка, – успокаивает Ведогора. – Добруша чужих за три версты чует. Подождать надобно.

Выходит в сени, и дальше в горницу, скрипят дверьми поочередно. Ее не было какое-то время, возвращается, на плечах красуется платочек.

- Пойдем, Васятка поглядим, что за гости пожаловали.

Выходят на западное крылечко, приспосабливаются облокотившись о перила, что покоятся на резных балясинах, поджидают еще не видимых гостей. Берестов с интересом разглядывает двор и окрестности. И так увлекся, что не замечает приезда гостей. Обращает внимание благодаря тычку хозяйки.

- Воевода мне этот не знаком, из всех узнаю только одного. Остальные не наши, не Гороховские, - кивает в сторону подъезжающих легкой рысью всадников.

Всадники одеты в кафтаны. Тот что едет впереди, на гнедой лошади, приодет в кафтан побогаче с петлицами и расшитыми оборками. На голове мурмолка с вышивкой, тогда как у остальных головы покрыты простыми суконными колпаками. Подъезжают к главным воротам. Останавливаются так, что бы видели с крыльца.

Василий замечает у них ножны для мечей, весят на привязи с левой стороны.

Тот что, видимо, главный, без церемоний и формальностей обращается к хозяйке:

- Ты будешь знахаркой Ведогорой!?

- А тебе чего надобно? – в той же манере, не удосужившись дать прямой ответ наглецу, вопрошает женщина.

- Собирайся, поедешь с нами!!! – игнорирует ее тон старший, приказывает голосом не терпящим прирекательств.

- Мне сам князь не указ и тебя слушать не стану, - подбоченившись с чувством собственного достоинства речёт Ведогора.

Видно как старшой вскипает от гнева, но ничего сказать не успевает, его останавливает одни из сопровождающих:

- Постой воевода, - и продолжает, обращаясь к стоящим на крыльце, произносит с почтением. - Желаю здравия тебе Ведогора! У нас в Горохово стоит поезд посольский, князем направленный в Магурию. Главный в посольстве боярин Борис Белокаменский, хворь боярина неведомая вдруг одолела, лежит при смерти, кабы не помер посланник. Помощь твоя надобна!

- И тебе Ерофей свет Андреевич доброго здравьеца, - видно, Ведогора специально приветствует знакомца так пафосно, дабы проучить невежливого и наглого воеводу-чужака. – А своих чего же не просите?

Василий следит за разговором в пол ухо. В голове бьется слово поезд. В Горохово стоит поезд - атрибут цивилизации. Значит, там есть свет и телефон. Конечно, вся это средневековая бутафория не вяжется с таким явлением цивилизации как поезд. Где-то подспудно возникает чувство, что слово «поезд» имеет совсем другое значение. Копается в глубинах памяти, но другого значения слову не находит.

- Да, наши лекари все перепробовали, - вздыхает Ерофей. – Не могут помочь, а боярину все хуже и хуже!

- Знаю я ваших лекарей, - Ведогора кривит в неудовольствии уголок рта. – Не лекари, а врачи!

- Посадник поклон бьет, - продолжает Ерофей. - Просил, тебя светлейшая, от своего имени – смилуйся, спасти душу грешную, избавить тело боярина от хвори скверной. Мне велел без тебя не возвращаться.

Ведогора тяжко выдыхает и все же сжалившись говорит:

- Ладно, помогу я вашему боярину! – поворачивается к Василию. – Не будет тебе молодец баньки сегодня, видишь, дело-то, какое!? Сейчас поедем в Горохово! Пошли собираться.

Следуя за хозяйкой, Василий тихо радуется. Там стоит поезд! Напоследок бросает взгляд на приезжих, замечает, как кипит воевода внутри, но молчит. Видать и впрямь, здоровье боярина важнее, чем собственная гордость.

Хозяйка велела ждать в избе, заходит в горницу. Через несколько минут возвращается в избу, несет в руках кафтанец и лапти с двумя тряпицами, кладет рядом с Берестовым. Берет в руки лапти, очумело разглядывает диво не виданное. Если портянки вязать дед учил в детстве, то, что делать с лаптями понятия не имеет.

Ведогора замечает смущение гостя, забирает лапти, уходит в горницу. Возвращается держа в руках сапоги. Подавая Берестову замечает:

- Негоже дорогому гостю дарить старые вещи, но по-другому, как я вижу, с тобой никак!

Сапоги действительно старые, ношеные, потерты, но целые, подошва сапог из грубой толстой кожи, положенной в несколько слоев, подновлена. В целом выглядят вполне годными.

Василий принимается вязать портянки, пока Ведогора копошится в горнице. Получается только с третьего захода. Дед всегда говорил, когда учил обращаться с чудом прошедших эпох – не правильно повяжешь портянки, угробишь ноги!!! Кто бы мог подумать, что в 21-м веке современному и неплохо зарабатывающему молодому человеку придется вязать портянки. Поди-ка ж случилось. И все же дедовская наука пошла впрок. Натянул сапоги, приятно удивляется, как хорошо сидят, удобно. Знак - с задачей по укладке портянок справился на отлично.

После сапог настала очередь кафтанца. Походит на полушубок, но без воротника. Сшит из грубого сукна, войлочный подклад.

Примерка показывает, подарок сидит отлично. Глазомер хозяйки удивляет, а главное, откуда у нее одежда подходящего размера. Возможно, в горнице целый одежный склад, выбирай - не хочу.

Вскоре входит приодетая Ведогора. Поверх накинута душегрейка, голова повязана простым платком, обута в лапти, в руках укрытая корзина.

- Ну, идем, - удовлетворенно оглядывает гостя.

Выходят, но в сенях встречают Ерему. Домовой жмется к правой стенке, а Василий к левой, оба не хотят приближаться друг к другу. Разминулись.

- Еремушка, остаешься за старшего! – даёт указание хозяйка. – Присматривай за избой, животину не уморите, чужих не пускайте! Меня несколько дней не будет.

Ерема что-то бурчит, половицы тихо скрипят под короткими ногами, охает открываемая дверь, существо торопливо ныряет в избу.

Выступают во двор. Стоит вороной жеребец, запряженный в двухколесную повозку с приспособлениями похожими на рессоры, подобие коляски. Грива аккуратно заплетена во множество мелких косичек. Уличные ворота открыты настежь. Берестов изумляется - кто запряг лошадь и открыл ворота? Гости сделать не могли. По окончанию разговора с Ведогорой отъехали в сторону и теперь ждут в доброй сотне метров выше по дороге. В тени навеса рядом с одной из надворных построек мелькает чей-то силуэт. Там прячется Добрушка от посторонних глаз приезжих. Видит, что заметили, скрывается за углом строения.

Василий приближается к повозке. Жеребец, завернув шею, и пялится на чужака. Хочет сесть в повозку вслед за хозяйкой. Но воронок зло и предостерегающе ржёт.

- Тише Ветерок, он поедет с нами, - в примирительном тоне обращается Ведогора к жеребцу. Но тот, кажется, и не слышит хозяйки, пялиться дальше.

Василий предпринимает еще одну попытку, но конь предостерегающе фыркнул и слегка дернул повозку вперед.

- Ветер!!! – строго с бескомпромиссностью в голосе одергивает строптивца хозяйка.

Жеребец отвернулся. И только тогда Берестов смог усесться в повозку. Устраивается на сиденье поудобней, жеребец косится на пассажира умным глазом. Отворачивается как только путники уселись и без понуканий трогается в путь.

- Тут еще и лошади с характером и причудами, - брюзжит Василий под нос. – Мне только этого не доставало вдобавок ко всем этим сказочным чудовищам.

Ведогора не замечает, или делает вид, что не слышит слов чужака.

Настигают посыльных. Воевода не глядя на прибывших отправляется в путь в голове процессии. Ерофей косится с любопытством на Берестова, равняется с Ведогорой спрашивает:

- Это кто у тебя?

- Это гость мой! – отмахивается она.

- А он ведь чужой, совсем чужой!!! – замечает всадник.

Опять это «совсем чужой». Все твердят - совсем, совсем... Как будто он инопланетянин какой-то!? Такое акцентирование чужеродности безумно раздражает. И главное никто не поясняет в чем чуждость. Что не так. И одет, вроде, как все и ведет прилично. И все равно, с ходу и в лоб – совсем чужой!!!

Ведогора не удостоила парня пояснениями, делает вид, что разглядывает вожжи. Едущий верхом не переспрашивает, лошадь понуро едет рядом с коляской, всадник смотрит на чужака, новых вопросов не задавать.

Василий ловит на себе любопытные сверлящие взгляды спутников. Они даже не скрывают, что разглядывают чужестранца. Старается не обращать внимание на пристальные взоры. Отвлёкся, пытается решить, что сделает в первую очередь, когда доберется до цивилизованных мест. Надеется, что в Горохово наличествует связь с нормальным миром, а нет, то сядет на поезд и доедет до ближайшей телефонизированной станции.

Как вдруг из глубин сознания всплывают строчки:

«Не ветер гудит по ковыли,

Не свадебный поезд гремит,—

Родные по Прокле завыли,

По Прокле семья голосит»

Отрывокиз стихотворения Некрасова Николай Алексеевича «Смерть крестьянина». Этот кусок пришлось учить наизусть для урока литературы. Так учительница в свое время поделила между учениками это произведение. Как тогда пояснила значение словосочетания «свадебный поезд», - это вереница повозок с впряженными лошадьми следующие за головной повозкой, в которой сидели жених и невеста.

У Берестова кровь уходит от лица, а сердце отпускается на дно живота. Ему теперь понятно, о каком поезде говорили гости. В воображение быстро вырисовывает вереницу повозок с впряженными лошадьми.

Возникло чувство пустоты внутри и вокруг. Открытие иного смысла слова поезд повергает в прострацию. Ничего не замечает и не ощущает, ничего не видит. Сидит, тупо смотрит куда-то вперед неподвижным взглядом, теряя чувство времени, движения, пространства. Из чувств одно уныние и тоска по чему-то ушедшему. Такое чувство возникает когда нечто очень дороге, светлое, очень значимое, к чему привык, прикипел всем естеством, покидает навсегда. Похожее чувство посещало последний раз при осознании, что милое и беззаботное детство ушло навсегда. Когда понял, прочувствовал каждой клеточкой тела, каждым закоулком души, что – уже никогда не сможет бегать беззаботно по полям; воровать яблоки у соседа; прыгать по лужам босыми ногами, стараясь выбить самый большой фонтан брызг; валяться в прибрежной грязи изображая поросят, не мазаться в ней с ног до головы представляясь негритенком; не плыть на плоту играя в пиратов, не рыть в больших сугробах пещер; не катиться гурьбой на санках и просто жить не чувствуя груза ответственности. Всех тех тысяч вещей из чего состоит детство. Что практически не возможно во взрослом состоянии. Не потому, что взрослому не по плечу, а потому, что жизнь взрослого обложена бременем условностей, фальши, страхом потерять лицо, предрассудками и прочими мелочами. Что в конечном итоге превращается в шлюз с односторонним движением, отделяющим серую жизнь взрослого от золотого детства.

Это идет изнутри, из той части, что не подвластно сознанию, где правят чувства. До сих пор надеялся добраться до телефона, но сейчас образ средства связи кажется чем-то непостижимо далеким, не доступным, будто элементарная и привычная в обиходе вещь - как телефонная связь, кажется чем-то мифическим, нереальным. Разум еще цепляется за привычный мир, наполненный обыденными, для современного человека, вещами. Но чувства возносят к кромке сознание нечто иное...

*****

Лошади терпеливо ждут, когда Ахав-Тхи-Ку закончит сборы. Очередной привал окончен. За предыдущую ночь спал меньше четырех часов, на двух привалах сделанных за ночь. Не спал бы совсем. Но лошади живые твари, нужно беречь, заботится. Они не люди терпят, не врут, не отлынивают от долга. И мрут тихо, беспрекословно. Загнать лошадь, труда не стоит. Много ума не надо. Вся хитрость в обращении с лошадьми - это использовать их ресурс скорость с максимальной эффективностью.

Как бы не спешил, но о своих скакунах заботился, кормил вдоволь и отдых давал. Спешка может погубить. Лошади выносливые, если использовать с умом, можно многого добиться. Но можно и за день выжать все и бросить. Только, где потом брать смену. Хорошо гонцам, все дороги разбиты на участки, всем известно сколько преодолевают за день. И на каждом отрезке пути стоит казённый дом, вся их работа - в снабжении свежими лошадьми посыльных и кровом на ночь. Гони весь день, а на утро новый конь к твоим услугам.

А где брать ему? Только в больших городах. Ахав четко рассчитал путь, учел выносливость своих питомцев. Марш бросок выдержат дня два, может больше. Но на третий пойдут медленней. А это потеря времени, никак не вписывается в планы. Даже обычная, но свежая лошадь окажется эффективней. Что бы поспеть вовремя придется менять скакунов три раза на всем пути. Первый город Кобаил должен достичь завтра в полдень. В паре дней пути будет еще один Чаклан, но вот дальше путь уходит в сторону от основной дороги и да самой точки сбора крепости Мешмек нет ни одного значительного поселения. Но более подходящего маршрута придумать не удалось, иные удлиняют дорогу.

Подспудно чувствует, это не единственная трудность в пути, будут еще. Впереди Кими-Вак-Хи заклятый «друг», с него станет оставить подарочек по пути следования, не упустит возможности лишить чести одного из рода Ку. Знать бы что замыслил служитель Тха. Увы, разум служителей изощрен на коварства, непредсказуем.

Ахав прежде чем запрыгнут в седло, задержался на минуту, подставил лицо яркому солнцу. Светит ярко, небо чистое – вселяет надежду. Запрыгнул, пришпорил скакуна. Покинул рощицу, продолжил путь по надежному габбро дороги. Кругом поля, тянутся до Кобаила. Справа среди юных побегов бредёт вереница крестьян.

Две дюжины глаз провожают одинокого всадника. Взирают насторожено, вьётся плащ тона сырой земли, основа снежной белизны. Высокородный спешит без свиты о двух запасных конях. Одна налегке без седла, другая с не тяжкой ношей, идет легко. Из седельного мешка выглядывает навершие шлема, бросает отблески на округу. Полощется на ветру черно-белый плюмаж, вселяет беспокойство в души земледельцев. Страшатся внимания знатного мужа, ибо безвольны. Безродная чернь из низшего сословия ниже только каста презренных. Любой высокородный свершит бесчинство отделается лишь порицанием, не трогают слезы безродных.

Но уходят треволнения, уменьшается фигура путника, исчезает вдали. Ждет земля-роженица трудолюбивых рук, требует ухода. Трудно ей без помощи, одолевают сорняки. Души людские успокоились, единятся с природой. Труд забирает тревоги.

*****

Старый ворон грузно садится на ветку, внимание привлекли путники, семь человек, пять верхом два в легкой повозке, там женщина - знает её. Люди как люди, поведал множество на своем веку, не стал бы прерывать полет. Влечет взор один среди всех, едет подле ведающей. Человек, но странен, чужд, полон страха, потерян. Упрятана душа во мраке безверья, нет опоры. Трепещет дух человеческий, что попавшая в силки вольная птица, тяжко, нет у него в жизни пути. Но не это страшно, сколько таких бродит по миру, мечутся. Страшен путник чуждостью своей, непонятной не постижимой, тянется следом шлейф чуждой силы, держится за странную душу, накрывает округу тенью коршуна выслеживает «птенцов» неразумных, духом слабых. Несет за собой запах крови мертвой стали, дух смерти, всеобщего безличия. Беспокойно ворону, нужно спешить, поведать Мудрейшим о странном пришельце. Угольно-черная птица, вспорхнула с ветвей, играют на солнце радужные переливы в перьях. Но никто не одаривает вниманием одинокую птицу.

Берестов очнулся, всплыл из омута невнятной тоски. Оглядывается. Лес остался позади, кругом докуда хватает глаз, тянутся поля. Изредка перемежаются небольшими перелесками.

Процессия движется в прежнем порядке. Впереди воевода, следом трое всадников, затем повозка, со стороны Ведогоры, едет Ерофей на гнедой кобыле. Всадники о чем-то переговариваются, изредка бросают взгляды на чужака.

Что бы не видеть любопытных глаз бестактных верховых, Берестов принялся разглядывать поля.

Сквозь землю пробиваются не большие росточки, очень знакомого растения. Стебелек, несколько листочков и завивающийся усик на конце побега.

- Горох! – вслух озвучивает догадку.

- Ага, он самый, - подтверждает Ведогора. – Все поля вокруг Горохова им засеяны.

- А почему другого ничего не садят? – вздернув бровь оглядывается Василий.

- Раньше пытались, то репу, то жито, то ромейское пшено... Да родилось тут все плохо. Один горох родится, всегда и обильно. Да еще как родится, по четыре урожая снимают – всю Русь горохом кормят, и другим народам достается изрядно. Когда в каком краю неурожай случается и голод грозит, едут в Горохово, тут всегда есть чем от голода спастись.

- Тогда понятно, почему город Горохово зовется!

Верховые почему-то смеются, с едва заметной тенью грусти. Но почему? Это ускользает от понимания Берестова.

- А что это за ромейское пшено? – гнёт свою линию.

- Еще зовут греческое пшено, либо ромейка или гречиха, - дополняет женщина.

Через пару часов езды ландшафт меняется, прибавились возвышенности. А ближе к вечеру, впереди по дороге замаячил первый двор. Полон живности, лает пара тройка собак, по двору бродят куры, видны коровы, лошади, блеют козы. Людей не заметно. Возможно, все в избе. Дом походит на жилье Ведогоры, только не такие роскошные крылечки, да и стоит низко от земли.

Двор минуют под задорный лай собак. Дома попадаются чаще, выглядят не бедно, ухожены, тучный скот, сытые псы. Но людей не видно. Только один раз удается Василию приметить в дверном проеме надворной постройки мужской силуэт, но разглядеть не может, человек стоит в глубине строения. Постепенно разрозненные дворы сливаются в обычную улицу, где впервые показались на глаза люди. Еще немного, миновали десяток дворов и один перекресток, вокруг бурлит обычная житейская суета. Люди ходят по улице, что-то несут, куда-то спешат, дусуже стоят или сидят, кто беседует – кто нет. Носятся ватаги ребятишек. Все одеты в старорусском стиле, рубахах на выпуск, льняных штанах, мелочь босая, что постарше в сапожках. Мало обращают внимания на проезжающих, больно увлечены играми, смеются громко звонко.

Признаков современной цивилизации нет. Не видно машин, любой другой техники, частей или сооружений предназначенных для них, к примеру, гаражей. Не заметно столбов с электричеством, телевизионных антенн. Нет всего того, что присуще даже бедным современным деревням – следов техногенной цивилизации. Берестову не нравится образ селения, беспокойно. Попахивает натуральным средневековьем. Но находит логичное объяснение, что это поселение староверов, хотя прежде не слышал, что бы они селились в таких крупных поселках.

Проезжают еще перекресток, здесь оживленней, поперечная улица отличается многолюдьем. Городок оживлённый, просторный, но без привычных признаков технического прогресса. В городке по дороге попадаются отдельные верховые, различные повозки или неказистые телеги. По обеим сторонам улиц преображаются дома, чем дальше в город тем явственней достаток владельцев, встречаются даже двухэтажные строения. Прячутся за глухими заборами метра по два высотой. Не видно, что там внутри деется. Поселение производит впечатление - благополучия на крестьянский манер зажиточного. Люди видятся холеными, не бедными, сытые. Хмурых лиц практически не заметно, чаще улыбчивые, приветливые. Многие современные сельские поселения производят удручающее впечатление, по сравнению с. Это же выглядело образцовым, даже немного киношным, утопичным.

На очередном перекрестке свернули влево, в конце новой улицы замаячила рубленая церковь, увенчана золоченым куполом и крестом. Стоит на взгорье, таится от внешнего мира ограждением напоминающим частокол, метра под два. Поверх выглядывают крыши ряда надворных построек. Церковь объехали с правой стороны, оказались на высоком берегу речки. На другой пологой стороне реки - поля, поделены межевыми лесополосами. Свернули еще раз направо по улице вдоль берега. Преодолев сотню метров подъехали к воротам богатого и большого трех этажного дома, не дом а целый терем.

Воевода остановился, кричит. Ворота открыли, въезжают во двор. Внутри толпится двадцать богато одетых мужчин. У каждого меч в ножнах, у некоторых с пояса свисают непонятные мешочки, сумочки - у кого и ножи выглядывают. Все в разнобой здороваются с Воеводой, но замечая Берестова, беззастенчиво таращатся на диковинку.

Ведогора шепчет, что живет тут княжеский посадник и ей надо зайти в дом, проверить, что там и как, посмотреть на больного, а он должен оставаться тут и ждать.

Ведогора направляется к крыльцу терема, Ерофей и воевода следом. Опережая всех, вверх по ступенькам вбегает один из встречающих, отворяет двери. Вошли. Трое верховых прихватив оставленных коней и скрываются где-то в глубине двора за надворными постройками.

Василий сидит один, на козлах повозки. Присутствующие глазеют пристально, без зазрения совести. Из обрывков доносящихся до слуха фраз явствует, обсуждают чужака. Даже переговариваются между собой не отрывая взгляда. Взирают несколько озадачено с любопытством. Зла, брезгливости или иного негатива не заметно.

Берестов чувствует себя так, будто сидит на раскаленной сковороде. Крайне не комфортное чувство. И сделать ничего нельзя.

Время бежит ничего не происходит. Василий наизусть изучил все элементы упряжи их вид, цвет и крепления и воронка запомнил так, что из тысяч подобных найдет жеребца играючи. К счастью интерес праздно болтающихся по двору значительно упал к чужаку. Хотя и не выпускают из поля зрения, но уже не сверлят глазами. Говорят о своих житейских делах, гадают о здоровье боярина и перспективах выздоровления. А время идет. Вечереет. Из темных закоулков поползут первые сумерки, не смело, осторожно будто на ощупь, прячутся в нишах в углах, в тени строений.

Наконец из дверей выходит Ерофей, за ним следом Ведогора. Молча садится в повозку, Ерофей открывает ворота. На лице сильная озабоченность, и где-то даже непонятная злость. Ничего не говорит, направляет повозку в противоположную сторону той, откуда приехали ранее. Миновали несколько перекрестков, свернули по улице в южную сторону. Дома на этой улочке смотрятся беднее прочих. Поравнялись с самой захудалой избенкой на улице, слезли на землю, вошли во двор.

В избе встречает маленькая старушка. Ведогора поздоровалась:

- Доброго здравьеца тебе Просковьюшка.

- И тебе долгих лет Ведушка! – ответствует старушка.

- Вот тебе постояльца привезла, - указывает на спутника. - Пусть сегодня у вас заночует. А пока пойдем в горницу, мне кое-что нужно из твоих запасов!

Вышли, оставляя гостя одного в полутемной избе. Так думает. Кто-то неожиданно закашлял с печки, отхаркивается. Василий пугается и подаётся в сторону, ожидая увидеть очередного домового. Но на печи лежит обычный древний дед. Молча с тихой грустью разглядывает гостя.

Берестов здоровается, но дед не реагирует, закрывает глаза. Гость уходит внутрь избы, осматривается. В целом внутреннее убранство похоже на жилище Ведогоры. Только изба поменьше, да вещи похуже. Старые затертые лавки и скамейки, давно не беленая печь, неровный пол и закопченный потолок, не смотря на то, что изба топилась по белому, а так же множество прочих мелочей, которые говорят: житье тут чрезвычайно скромное, умеренно бедное. Скидывает верхнее одеяние на красную скамью, садится рядом, стягивает сапоги, ждёт.

Через четверть часа возвращается хозяйка избушки, одна! С улицы доносится цокот копыт удаляющегося Ветерка. Выглядывает в окошко, видит покидающую двор Ведогору.

- Ей сегодня делов на всю ночь! – поясняет старушка. – Уж очень плох боярин, совсем плох. Душа еле держится в теле, вот-вот отправиться к богу.

Берестов машинально смотрит в красный угол. В сумраки избы различает образа. Живущие тут христиане, не то что приютившая его Ведогора.

- А ты ложись-ка, милок, спать! - советует Прасковья - утро вечера мудренее!

Стеллит войлочный мат на лавку вдоль правой стены, подает старое штопаное перештопанное суконное одеяло. Василий ложится, а хозяйка задергивает занавесь, отделяя его половину избы от красной половины. Получилось что-то вроде отдельной комнатки.

Подложил под голову руку, вместо подушки. Спать не хочется, принялся вспоминать былую жизнь. Еще не забылись остатки нахлынуло по дороге состояния. Отпускает душу во власть переживаний, плывёт по волнам чувств, вспоминает все, от самых первых дней сохранившихся в памяти. Воспоминания основательные, подробные, особенно там, где касалось уже лет 14-ть как почившего деда, всё о сельской жизни. Наконец, доходит до институтских лет, не заметно засыпает.

Снится сон. Он в поле, огромный луг без конца и края, трава белая прерывается черными точками цветов и замершими черточками травы, небо черное иных цветов нет – мир в негативе. Хочет идти вперед, но воздух вязкий тугой, не пускает. За спиной что-то есть, тревожно. Поворачивается медленно как в замедленном кино, движения даются с огромным усилием, трудно. Позади мрак клубится серебристыми едва уловимыми разводами. Что-то приближается. Тьма раздвигается из глубин возникает силуэт человека. Вышедший как и все вокруг в чёрно-белой негативной проекции. Зрит в лицо – это снова он сам... нет, заострённый нос – это тот кто привиделся в первый день еще под древом.

- Ты должен пойти за мной, - требует незнакомец. – Вставай и иди следом.

Такое знакомое, но чуждое лицо, искажается в гневной гримасе, черты лица меняются все сильней и сильней, обретают чудовищные черты, человек превращается в монстра – страшно. Просыпается... В доме еще темно, спал не более часа. Слышит сопение дремлющих людей, все спокойно. Поворачивается на бок, мысленно отмахиваясь от кошмара, закрывает глаза, засыпает.

*****

Лошади устали, их жаль, но честь важнее! Вопреки планам, Ахав спал лишь половину ночи. Кони не успели как следует отдохнуть. Выехал задолго до рассвета. Рассудил так, что нет смысла беречь животину, даже если падет одна, сядет на другую. Зато теперь лишь середина утра, а он въезжает на возвышенность, видит город Кобаил. А раньше планировал добраться до него не ранее полудня. Выиграл несколько часов и кони еще держаться. Настроение поднимается, меньше чем за два дня отыграл один день отставания. Шансы успеть растут с каждым часом. С надеждой смотрит вперед.

Город стоит за рекой. Через реку мост, упирается в городские ворота. Остаётся проехать верст пять. Выжмет последние из верных лошадок, доедет за четверть часа. Не медлит, пришпоривает бессловесную тварь.

Кобаил большой город, входит в пятерку крупнейших в державе. Тут проходят все торговые караваны идущие на север из столицы или с севера в столицу. Сюда же стекался весь урожай целой провинции, добыча от множества рудников. Здесь располагались известнейшие ювелирные дома государства, литейные, кузни, имеется обширный рынок. Приобрести новых лошадей не проблема, так полагал путешественник. Обменяет уставших, но хороших скакунов на новых, свежих. Если повезет, то и доплачивать не придется.

Дела складываются как нельзя лучше и думать о плохом совсем не хочется.

*****

Утром Василия встретила холодная вода в кадушке для умывания и гороховая каша на завтрак. Время ближе к обеду, заспался. Обругал себя засоней, умывшись садится за стол. Ночной кошмар забылся, повторения не случилось, остаток ночи снилось что-то пустяковое, легкое, сейчас и не вспомнит.

В избе только дед. Сидит на печке, свесил ноги в заплатанных штанах, смотрит куда-то в стену перед собой, совершенно не обращает внимания на гостя. Прасковья суетится во дворе.

Есть немного второпях, одевается, деревянная ложка с тупым звуком валится на пол, спешка тому виной, выходит во двор. Здоровается с хозяйкой, спрашивает про почту и другие «радости» цивилизации. Хозяйка хлопает глазами, силится понять, чего же хочет постоялец.

Василий понимает бесполезный разговор, Прасковья натужно думает лицо сморщено, он отмахивается, поправляет одежду, заявляет:

- Пойду, пройдусь.

- Ну, поди, милок, пройдись, - согласилась Просковья с облегчением. – Только смотри не заплутай!

Крестится за спиной у гостя, замялась на доли секунды о чем-то поразмыслила, крестит спину уходящему чужаку, провожает жалостливым взглядом, протяжно вздыхает.

Берестов выходит со двора, не особо представляя зачем и куда идти, что делать. Настроение скверное, из-за ощущения беспомощности и отчужденности. Акромя Ведогоры тут никого собственно и не знает. Хочется поговорить с ней. Движется по пути, по которому вчера ехали на постой к Прасковье.

Идет по улице, местный народишко открыв рты пялиться на чужака, с удивлением и любопытством. Спрашивать местных о чем бы то не было, желания нет. Ни капли не сомневается, получит такой же ответ, как и ранние от старушки. Замечает, мужская половина жителей поселения выбрита, большинство из них, бород почти не носят. Лапает свою трех дневную щетину понимая, что не плохо бы побриться. Напрягает извилины кого спросить о бритвенных делах. Ничего лучше чем вчерашний провожатый Ерофея в голову не приходит, тот тоже выбрит. Но вот найдет ли малознакомого воина? Предположил, что местные, скорее всего, бреются чем-то наподобие опасной бритвы. Ничего страшного. В юности, когда только начал брить бороду, экспериментировал с опаской оставшейся по наследству от деда. Конечно, первые эксперименты не обошлись без значительной крови для таких процедур. Но зато знает, как обращаться с подобными предметами.

Размышляя на тему личной гигиены, не заметил как преодолел примерно половину пути. Вдруг из-за поворота выходят трое при оружии, заступают путь. В одном из заступивших дорогу признаёт вчерашнего провожатого – сам воевода. В этот раз одет попроще, но на боку, в ножнах, висит меч. Второй спутник стоит слева, огромный детина, «косая сажень в плечах» – говорят про таких, но лицом добр, взглядом приветлив. На груди в распахнутом кафтане, в разрез рубашки, виден медный крестик. Не торопливо, со знанием дела лузгает семечки, старательно сплевывает шелуху в огромную ладонь свернутую воронкой. Также при оружии. Третий, среднего роста малый, напряжен держит руку поверх рукояти меча.

Воевода улыбается, видно сегодня хорошее настроение.

- Куда спешишь чужеземец?- спрашивает без приветствий, но мягко вкрадчиво.

- Да никуда, просто хожу, – отвечает Берестов.

- Пойдем-ка со мной, - предлагает воевода. – Поговорить надобно!

Василию не очень-то понравится воевода, идти с ним не шибко-то хочется. С другой стороны, поговорить можно. Есть шанс чего интересного разузнать, возможно, подскажет, как отсюда выбраться или даже сам выпроводит.

- Ну, что, пойдем, поговорим, от чего ж не поговорить, - соглашается Берестов.

Вельможа кивает, ратники переглядываются друг с другом, старшой и поворачивает на улицу, откуда вынырнули прежде, молодцы пропускают чужака вперед, следуют позади. Минуют несколько усадеб, входят на двор, где стоит с полдюжины груженых повозок.

- Проходи в дом, - велит воевода чужаку, указывает на входную дверь. А затем обращается к идущему следом детине. – Буян, ты тоже заходи.

Втроем входят в избу, громила протискивается боком, воевода не смотря под ноги, гость ежится, чувствует колосса за спиной. Внутри в целом также как у Ведогоры, только печь стоит слева от входа. Но в хате ко всему прочему лежит ворох разных вещей. Одежда свалена на лавках, оружие – мечи, ножи, топоры и что-то еще, аккуратно зачехлено или в ножны вложено, небрежно запрятано под лежащую одежду, не большие сундуки с навесными небольшими замками навалены кучей по центру жилища, потертые коробы дополняют нагромождение. В углу, слева от входа, стоит круглый щит, повернут обратной стороной, взору открыты ременные петли и подкладка для руки.

Воевода садится за стол на красную лавку, Берестову жестов предлагает сесть на скамью по другую сторону стола. Гость подчиняется. Детина названный Буяном, пристраивается на один из сундуков стоящих в центре, так чтобы можно было легко вскочить при надобности. По отношению к посетителю оказывается справа чуть позади, так что гость при разговоре не видит его.

Воевода складывает руки на столе, пальцы правой накрывает пальцами левой, а большой палец правой руки ныряет под ладонь левой. Внимательно разглядывает чужака, спокойно без эмоций.

Василий не смущается, держится независимо, разглядывает собеседника. Тот смугл кожей, с каштановыми волосами, в то время как большинство видимых в городке жителей имеют русые. Нос массивный, картошкой. Борода аккуратно и коротко подстрижена. От внешнего уголка левого глаза пересекает лицо, почти по прямой, едва заметный шрам. Окончание прячется в бороде.

Сидят молча, Берестов не ведется на уловку, выжидает.

В конце концов воевода понимает, что не на того напал и давление паузой не пройдет, решается начать разговор:

- Я известен в миру как воевода Юрий Твердович! А тебя как звать-величать?

- Я Василий Федорович Берестов, - с достоинством отвечает гость, твердо, но без провокационности и задиристости!

- Родовое имя носишь, - оценивая Твердович измеряет собеседника взглядом. – Знатного рода значит?

- Да, не из холопов я!!! – ровно, все в той же манере отзывается Берестов. Почти не врёт. По рассказам бабушки помнит, что ее отец, его прадед, выходец из одного дворянского рода. Это дарует, пусть и призрачное, право уверенно говорить о знатном происхождении. К тому же долгая переговорная практика даёт о себе знать. Работа во многом заключалась в умении вести переговоры, тем и зарабатывал хлеб с маслом.

- Хорошо Василий Федорович, - показывает, что акцептирует знатное происхождение собеседника. – Вот что. Расскажи-ка ты мне про себя, от начала и до сего... нет до вчерашнего дня.

Василий решает, что Твердовича интересует биография. В соответствии, с чем и начинает рассказывать от самого начала, где родился, крестился, учился, женился... Но, в общем, не вдаваясь в подробности. Воевода смотрит непонимающе, насторожено, но слушает внимательно, даже слишком. Глаза неотрывно следуют за всеми действиями рассказчика, челюсти сжаты, на лбу пульсирует вена. Постоянно морщит лоб. Плечи подняты вверх. Голова слегка повернута на бок, рот чуточку приоткрыт, виден кончик языка. Время от времени катает челюсть вперед-назад. Моргает редко, дыхание затаённое. И лишь когда доходит в рассказе до места под деревом, где очнулся после аварии, воевода оживляется в глазах играет интерес. С этого места по ходу рассказа задал несколько уточняющих вопросов. Когда повествование доходит до дома Ведогоры, останавливает.

- Ладно, хорошо, - Твердович вскидывает руку вверх открытой ладонью к гостю.

Затем сводит руки вместе над столом, упирается подушечками пальцев друг о друга, иногда постукивает друг о дружку. Задумавшись смотрит в окно. Явно растерян.

Василию вдруг становиться все равно, накатывает безразличие. Смотрит на все как бы со стороны, будто и нет его тут вовсе.

Твердович думает несколько минут, затем, видимо, придя к какому-то решению, окидывает еще раз оценивающим взглядом чужака, изрекает:

- Вот что Василий Федорович, ты иди пока занимайся своими делами, но из города никуда не уходи. Мы еще вечерком с тобой потолкуем.

*****

Два стражника мирно озирают редких прибывающие и покидающих город через южные ворота, обычно это чернь. Работа не пыльная, скучная, что могут сделать безродные и бесправные трудяги с полей. Даже украсть не в состоянии, боятся всего. Вот и на них смотрят заискивающе, или вовсе прячут глаза, сутулятся, понуро плетутся по своим делам.

Тут внимание привлекает одинокий всадник, о трех конях, идет споро налегке, но еще далекий. Явно не чернь. Силятся разглядеть какое сословие. Он ближе и ближе. Видят вьющийся плащ – отблески ночи и дня. Встрепенулись – высокородный. Удивляет - едет один без свиты. Приосанились, поправляют форму, не дай бог что-то не понравится вельможе. Предъявит начальству, беды не оберешься. Кричат на безродных, что бы побыстрей убирались с дороги, помогают древками копия не слишком ретивым. Простой люд сам спешит, видят скакуна, страшно попасть под горячую руку знатному гостю, спешат от греха подальше.

Одинокий путник сбрасывает ход в конце моста, шагом проезжает ворота, на вытянувшихся как на параде стражников не смотрит, взирает целеустремленно вперед, не до них. Служивые четко видят нашивку, иероглиф Ку. Любой посветивший себя военному дела, знает сей знак, славен род Ку знатными полководцами, многие века стяжали себе славу знатные мужи сего рода. Вытягиваются стражники еще сильней, выпячивают грудные клетки - не из страха из уважения. Деды-пращуры ходили под знаменами рода Ку добывали славу и честь родной земле.

Ахав-Тхи-Ку не намерен крутить по городу, проехав ворота направляется прямиком к торговому району.

В городе людно, все больше безродные. Завидев его почтительно расступаются, освобождают путь. Минует без проблем несколько кварталов. Примечает врата торгового квартала, перед ним стражники. Завидев путника, суетятся, тянут как гусаки шею, пытаются разглядеть нашивку. Распознают иероглиф, кидаются затворять ворота. Закрываю, встают в караульной позе, копья крест-накрест, блокируют проезд.

Что-то новенькое. Ахав не смущается, едет прямо на стражу, они как каменные стоят не шелохнуться. Делать нечего останавливается, упирает левый кулак в бок, стражники будто мраморные стоят не шелохнуться.

- Дайте дорогу, - приказывает служивым.

Скрипнула дверь караулки, выходит служитель Тха, в форме. Под мышкой шлем с Черно-красным плюмажем - на службе.

- Прохода нет, - молвит служитель вместо стражников. – Рынок сегодня закрыт.

Только абсолютно больной на голову, незрячий и глухой, может поверить в это. За вратами явственно слышится шум торга. Из сторожки выходят еще стражники, при оружии, хмурые. Гадать не нужно – подарокКими-Вак-Хи. Торговый квартал и вправду закрыт – для него. При иных обстоятельствах мог бы поспорить, но не находясь в опале. В случае обострения конфликта, пострадает, никто не вступится, даже Кван-Ир-Ак. Рисковать нельзя. Но и свежие лошади нужны. Пытается объехать вокруг, через восточные ворота. Очередные стражники разглядев символ Ку, реагируют как и предыдущие. Подъезжать не стал, итак все ясно. На рынок не пустят. Соваться на городскую конюшню так же нет смысла, там всем заправляют служители Тха. Кими знает как насолить не будучи обвиненным в саботаже. Ахаву не отказывают в лошадях, элегантно отсекают доступ к ним.

Можно подловить у ворот торговый караван и купить лошадей напрямую, но неизвестно сколько придется ждать торговцев. Может статься что сегодня их не будет. Глупый риск. Нужно что-то делать, время бежит неумолимо, не позже полудня необходимо покинуть Кобаил, иначе весь план насмарку.

Оценивает лошадей, все признаки усталости не лицо, дышат тяжело, взмылены, собирает складку на шее, расходится медленно и долго не позволительно долго. Если не дать отдыха скоро падут.

Бьет в голову интересная мысль, ругает себя - ведь в городе живет несколько знатных семей, в любом городе присутствуют высокородные. Каждая уважающая себя семья держит, пусть небольшую но свою личную конюшню. Нужно попытать счастье у знати, а вдруг это люди чести, помогут. Прекрасно осознаёт, Кими не мог не учесть такой возможности и наверняка принял меры. Но знать есть знать, чувство чести не пустой звук. Оглядывается, народ сторонится всадника, спросить не у кого, а в городе ориентируется плохо. Можно найти и самому, но это трата времени, лучше спросить. Предпринимает усилия приблизиться хоть к кому-нибудь, убегают. Впервые в жизни жалеет, что держат народ в черном теле, приучили бояться власти, теперь хлебай. Повернул за угол, наткнулся на торговца-лоточника. Бежать тому некуда, зажат в углу. Вцепился со всей силы в лоток, глаза выпучены, челюсть дрожит.

- Послушай торговец, - склоняется Ахав к лоточнику. – Как мне проехать к дому знатной семьи?

Человек перепуган, молчит. Хочется стегнут чем-нибудь труса, но держится, потому и боятся. Улыбается как можно приветливей, сейчас не до спеси:

- Скажи не бойся, где мне найти ближайшее родовое поместье высокородных?

Горожанин, толи осмелел, толи улыбка подействовала, говорит подрагивающим голосом:

- Тут, по этой улице, поворот налево. Там владение рода Тхи.

Мать Ахава принадлежала к роду Тхи, о чем говорит вторая часть его собственного имени. Но вышла из ветви, что живет в восточной долине. Похоже местные это дальняя ветвь Тхи, почти родственники, нужно попытаться.

Ахав улыбается горожанину, нашарил самую мелкую монету из тех, что имел под рукой, бросает. Лоточник мгновенно реагирует, изловчился несмотря на мешающий лоток ловит медную пластинку налету. Расплывается в благодарной улыбке, от страха не осталось и следа. Но знатный путник спешит к новой цели.

Слуги встречают знатного гостя без лишних слов, не задают глупых вопросов. Взялись за заботу об усталых лошадях, провожают путника к владельцу усадьбы.

Ждать аудиенции не приходится.

Хозяин появляется минут через пять, идет отражается во множестве зеркал приемной залы. В промежутках стоят, взирают бюсты предков. Высокий, худощавый, голова седая, нос сломан в одной из битв оставшихся в удалой молодости.

Приветственный поклон:

- Я Коям-Чэ-Тхи, с кем имею честь?

- Ахав-Тхи-Ку!

- О, вы мой дальний родственник, хотелось бы знать в каком колене! – расплывается в широкой улыбке хозяин.

- Мне бы тоже! – учтиво склоняет голову гость.

- А я знаю тебя, - без маневров начинает Коям. – Ты впал не в милость.

- Ваша правда, - Ахав не ждет расспросов и сам все выкладывает.

- Это печально. У каждого своя ноша, - хозяин собирает губы в пучок. – Ко мне вы заглянули не спроста, я прав!?

Гость повещает в цели своего визита, объясняет что выполняет важное задание, но о сути поведать не может. Просит лошадей.

Коям жуёт губы, надув щеки медленно выпускает воздух, признается:

- У меня вчера утром были служители Тха, предупреждали о возможности твоего визита. Требовали, что бы я не оказывал тебе никакой помощи.

Ахав не сила скрыть усмешки, но молчит.

- А знаешь что, - повеселел Чэ-Тхи. – Плевал я на их указания, никогда не любил этих скользких служек Тха.

Смачно харкает, и с шумом плюёт себе под ноги, прижимает каблуком сапога:

- Презренные лизоблюды! – кладёт руку гостю на плечо. - Пойдем мой друг, я покажу тебе конный двор!

Коям знает толк в лошадях, держит на заднем дворе десятка три неплохих скакуна. Оценивает и собственность Ахава, их усталость не может ввести в заблуждение. Даёт равноценную замену, и денег не берёт. Возражает на предложение о плате, что он человек чести и не по достоинству высокородному заниматься презренным торгашеством.

Офицер из рода Ку покидает Кобаил через северные ворота. Не смотря на происки служек Тха, с подачи Кими-Вак-Хи, удача улыбается ему. Они и не подозревают, что невольно удружили опальному вельможе, вряд ли возможно приобрести достойных скакунов на рынке. А тут тренированная выносливая животина, не хуже той что служила в пути предыдущие два дня. Полдень. Это значит, что все еще опережает расчетное время, в будущем отыгранные часы могут ох как пригодиться.

После удачного финта в городе, Ахав еще больше уверяется в снисхождение лично к нему великого Тха. Предчувствует что исполняет замысел всемилостивого бога, его направляет рука свыше и ничто его не остановит. Цокот копыт по габбро – это барабанная дробь победителя, что разносится по округе. Пусть все знают – едет высокородный из рода Ку!

*****

Берестов встаёт не дожидаясь особого распоряжения, Твердович провожает взглядом чужака, задумчиво следит за бредущем к выходу. Василий по пути огибает безразличного и явно скучающего Буяна. Воевода идет следом. Выходят на крылец, старшой кричит:

- Прохор!

Из-за дома выскакивает черноусый худощавый воин лет 30-ти.

- Вот, - Твердович показывает на стоящего во дворе гостя. – Пригляди за ним, да смотри, что бы не обидели.

- Понял, - отзывается Прохор.

Берестов хмурится, закончилась свобода, сторожа приставили, не доверяют, бояться что убежит. \но поразмыслив не находит особых причин для волнения. Выдвигается на улицу и бредёт в сторону дома посадника, толком, не знает зачем туда идет. Сопровождающий волочется следом отстаёт на несколько шагов. Внимание на подопечного, кажется, не обращает, думает о своем.

Достигают дома посадника. В открытых воротах Берестов примечает одного вчерашнего молодца, бывшего в свите воеводы. Тот тоже узнает чужака, не дожидаясь вопроса, сообщает:

- А Ведогоры тут нет.

- И где же она? – вскидывает брови Василий.

- Уехала, еще утром, к одному местному знахарю, туда... – махает в западную сторону, добавляет. – К вечеру обещала вернуться.

Берестов в растерянности, не знает что делать. В городке больше никого не знает, а возвращаться к дому Прасковьи не хочется. Вертит головой, лучи солнцаиграют гранями на куполе церкви отражаются теплом солнечных зайчиков. Жизнерадостно, светло - влечет. Ноги сами несут к храму.

Дошли до ограждения, входить не стали. Следом провожая поднадзорного кислым взглядом плетется Прохор. Огибают комплекс по левой стороне, с запада рисуется улочка множеством домов с резной отделкой, влечет. Собрался пойти на зов, но видит справа, на самом берегу реки большой камень с плоской стороной. Приметна надпись. Заинтересовало, меняет вектор движения в сторону монолиту.

Надпись сделана на древнерусском, возможно. Слова начертаны слитно, высечены умелой рукой камнереза. Буквы, изображены в непривычном виде, современный человек отвык от подобной манеры. Врезаны в камень не понятные, забытые символы, а может просто непривычные глазу. Пытается читать, но не все слова способен вычислить, прочесть. Смысл ускользает как вьюн сквозь пальцы прижатый в ручье. Русские письмена не лучше китайской грамоты, понять не дано. Множество бесплодных попыток не к чему не приводят, решает обратиться к молодцу:

- Прохор, ты знаешь, что тут написано?

- Ты что грамоте не обучен? – оберегатель склоняет голову наклоняя её вперед, бросает взгляд на чужака, морща брови.

- Почему же, обучен, - ответствует уязвленный Берестов. – Но только кириллице!

- А-аааа..., - Прохор сник головой кривит морщинами лоб, силится что-то вспомнить. Подступает к камню, собирает складки на переносице не уверенно и медленно читает:

«В год 6524 заложил князь Позвизд град новый и нарек Исток. Повелел князь вести летам новый счет от основания града сего. Возложен, сей камень в год 38 от основания града оного».

- А сейчас, какой год? – сразу же задаёт вопрос Василий, не давая чтицу опомнится.

- 99(?)-й, - провожатый вздергивает брови и округляет глаза.

Из памяти всплыла дата – год 6523, год смерти князя Владимира Святославича, Крестителя. Что соответствует 1015 году от рождества Христова. Получается, Исток основан в 1016 году от р.х. Но до Петра Первого считали от основания Мира. Здесь введена своя система летоисчисления, идет 99(?)-й год, что соответствует 200(?) от р.х. Когда покидал свой дом на календаре значилась та же дата.

Несложные исчисления выворачивают Берестова на изнанку - явственно осознаёт, это совершенно иной Мир. Кровь бьет в голову лицо загорается, ноги слабеют, предательски гнутся в коленях. Что бы не упасть хватается за камень, брякается на колени, его шатает, ползёт вперед, прячется за каменюку. Желудок извергает содержимое наружу.

- Эвереттика ...мать её! – выругался переводя дух. Лицо что простыня на просушке. Глаза чумные, по телу гуляет мелкая дрожь. Цепляется за выступы валуна, будто боится упасть.

- Ты чего? – выглядывает телячьими глазами Прохор.

- Ничего страшного, съел чего-то непотребного, пройдет, - врёт Василий дрожащим голосом, сумел.

- Уверен? – с тревогой в глазах переспрашивает провожатый?

- Да, сейчас пройдет, вот только отдышусь.

- Может помощь нужна?

- Я же сказал нет! – назойливость служивого только досаждает. Наконец Берестов немного успокаивается, встаёт и пошатываясь переваливается к берегу. Усаживается на самый край, свешивает ноги над обрывом. Смотрит в голубую даль, чистое небо радует синевой, зеленеют поля на сколь хватает глаз, сливаются с горизонтом. Свежий ветер, несет от реки чистый воздух, влажный ароматный.

Осознаёт – нет, не точное определение, чувствует. Подсознание давно твердит об этом. Окончательное не осознанное понимание пришло еще вчера по дороге. Вчерашнее не понятное тоскливое состояние указывало на это. Сам не давал пониманию пробиться в рассудок. Тому виной страх и тупое упрямство, нежелание посмотреть истине в очи. Надеялся, что вот-вот все станет как прежде, таким же привычным, побежит жизнь опять по давно накатанной комфортной колее. Убеждал – это чудовищный розыгрыш или даже какое-нибудь новомодное «реалити-шоу», где главного героя помещают в нечто подобное средневековью, не сообщая об этом, а зритель развлекается, наблюдает за беспомощностью подопытного кролика.

Но теперь ясно как божий день – это другой Мир. Страх и растерянность исчезли, нет паники или иных негативных эмоций. Уходят.

Оказывается бессознательно подготовился к подобному повороту дел. Эмоции отступают, разум проясняется. Оживает интерес, хочется задать множество разных вопросов, расспросить провожатого или лучше Ведогору. Мудрая женщина многое успела рассказать ещё вчера, а он отнесся к речам как к сказочке. Одергивает себя, не нужно кидаться в крайности, необходимо все делать постепенно, а иначе можно упустить необходимую информацию, отпугнуть нужных людей.

Василий задумался на секунду, прикидывает с чего начать. Перед ним лежит огромный, невиданный, необычный Мир, хочется всего и сразу. Чешет подбородок, шуршит многодневная щетина. Осеняет - надо начать с бритья.

- Прохор, скажи, как тут у вас можно побриться, - Берестов проводит рукой сначала по левой щеке, потом по правой. Показывает провожатому небритость.

- А-ааа, пошли, - лицо Прохора расслабляется, приобрело обычное непроницаемое выражение.

- Не больно-то ты разговорчивый, - тихонько брюзжит под нос Василий. – Видать Твердович специально послал именно тебя, что бы чего лишнего не наговорил.

Взбивают пыль по улице идущей на юг. По пути Берестов заново перерабатывает в голове все события за прошедшие от «гонки с преследованием» дни. Вдруг проскакивает в черепушке какое-то не соответствие: На камне написано Исток, а городишко зовется Горохово!

- Прохор, это же Горохово?

- Ну, - подтверждает тот.

- А почему на камне написано, что город зовется Исток? – озвучивает сомнения.

- Ну, все верно, - отвечает спутник.

- Вот те раз, как же так? – разводит руками Василий и чуть не споткнулся.

Провожатый стопорится, понимает надо как-то разъяснить противоречие.

- Князь Позвизд назвал город – Истоком, ибо отсюда пошла Земля Русская, здесь ее истоки. А в народе говорят Горохово, все так говорят. Ибо кругом, на всех полях, горох растет. Здесь вообще кроме гороха ничего не родится. Когда люди хотят купить гороха едут в земли, где он растет – в Горохово. Это там где много гороха, потому так и зовется. А во всех княжеских грамотах, и не только княжеских, в церковных, во всех письменах всегда пишут -Исток. Титул князя нашего так звучит – Великий князь всея Руси, Истока ...и прочая.

Прохор выдыхает. На лбу выступают бисерки пота. Видно не часто приходиться говорить такие длинные речи, непривычен. За поясом с левой стороны заткнут нож, справой висит меч. Он воин, не оратор.

Шагают по улице дальше. Разъяснение только добавило неясностей, хочется засыпать провожатого вопросами, но не решается. Присутствует чувство, что Прохору подопечный начинает надоедать с расспросами.

Вскоре свернули на улицу, на восток ведет утрамбованная грунтовка, двигаются к цели известной только одному провожатому. А Василий все пытается систематизировать накоплению информацию, понять, куда же занесла нелегкая.

Итак, это не прошлое. География, рассказанная на скорую руку Ведогорой, не соответствовала никаким историко-географическим фактам прошлого, даже близко не стоит. Идею о провале в прошлое отмел сразу. Что же тогда?

Сопряжение сфер? Как написано у одного писателя. Но тогда, он должен быть тут не один, уж гаишники точно должны провалиться следом - не подходит.

Может телепортация на другую планету? Куда? К тому же не встречались по пути какие либо технологические объекты. Как-то же проникли сюда эти люди и существа. Вариант с телепортом не подходит.

Гадать, таким образом, просто напросто бесполезно. Навыдумывать можно разное. Даже если ограничиться только книжными вариантами наберется не мало причудливых вариаций. Необходимо идти другим путем. Надо искать нечто общее, что может оказаться ключевым в вопросе поиска причины! Итак, что общего между тем местом, где произошла авария и тем где пришел в сознание!? Лес!? Нет не то, лес по той стороне врат, преимущественно березняк с добавлением осины, редкими сосенками и разными кустарниками. Очнулся в чистой дубраве. Что еще? Ну да как же огромное дерево. Ведь налетел на гигантский дуб и очнулся там же. В голове всплыли незабвенные строчки Александра Сергеевича:

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом...

Интересное совпадение, ходит кот, то дерево достаточно большое. Может быть, такое же, под которым лежал незадачливый беглец. А вдруг великий поэт и писал образ с вот этого великана. Дуб наверняка многовековой, что бы вырасти до таких размеров нужно очень много времени.

Дерево во многих культурах в структуре мироздания играет одну из центральных ролей. Это древо пронизывает все миры, существующие во вселенной, миры людей, богов и нечестии связывая воедино. Похожие воззрения имеются у китайцев и Майя, не говоря уже про кельтов и славян. Вот откуда у Александра Сергеевича этот образ лукоморского древа. Пушкин обличил в стихотворную форму древние верования предков их представления о мироздании, донес до нас в своеобразной рифме.

Значит все-таки дерево, или нет? Наверняка кто-то еще мог попасть через врата, не возможно, будучи в том лесу пройти мимо такого примечательного дуба. Стоит не далеко от дороги, грибники наверняка примечают. Такое чудо тянет людей как магнит. Народец стал бы пропадать, и «компетентные органы» быстро бы установили связь между странным объектом и пропажами. Оцепили бы, знались исследованием, а когда прознали бы что это дверь в иной мир, вот тогда бы началось «освоение» новых земель. Что значит банальный грабеж всего и вся, истребление всего что противится. И орды алчущих подонков, заполонили бы этот мир и никакие лешие не в состоянии остановить подобную чуму.

Что там говорили чуды лесные. Совсем чужой, теперь понятно почему. Приедет в деревню человек из большого города, люди сразу видят - чужой. Отличие заметно во всем: в одежде, манере, в речи, повадках, в запахах, в духе..., а вроде бы и современник, человек одной нации и культуры. А тут из иного мира, это не просто чужой из далеких краев, это ужас потустороннего мира. Чужд всему и во всем - совсем чужой!!!

Еще болтали, что «не уследили». Значит все-таки дерево. Что еще... Да, леший говорил: «Поздно, назад его уже не вернуть» - вот оно! И лесавки гнать хотели, но не погнали, не могли, опоздали. Леший лишь констатировал сей факт. Выходить, что лесной великан и впрямь врата миров. Открываются не надолго и не часто. А чуды из пущи, охраняют, что бы кто не потребный туда не завалился. Вот как только проглядели чужака!?

Берестов предаётся размышлениям пока идут на запад. Улица обрывается вдруг, упирается в идущею перпендикулярно с севера на юг. Прохор сворачивает на юг, минуют пару дворов, еще раз на запад в проулок. Пару сотен метров поворот на юго-запад. Наконец, выходят на относительно широкую улочку, похожа на торговый ряд. Многолюдно.

С каждой стороны теснятся вплотную ко дворам ряды рубленых лавочек. Одни что малая изба без внешней стенки, с навесом для защиты визитёров, иные вовсе продолжения надворных построек. Рядом ютятся лоточники или купчики помельче, разложив свой скромный товар на простых столах. Завлекают народишко.

В глаза бросается хорошо одетая праздная публика. Прогуливаются, измеряя улицу величавым и степенным шагом. На торговцев и товар обращают мало внимания. Встретившись чинно здороваются друг с другом. Останавливаются неторопливо беседуют. Мимо, от лавки к лавке, снуют хозяюшки, закупают нужный для хозяйства товар. Шмыгают стайки ребятишек, вьются рядом с торговцами сладостей, не забывают заскочить к продавцу игрушек. Иной раз появится на улице человек, целенаправленно идет к нужной лавке, покупает что-то, никем не замечаемый уходит по своим делам. Другие пробираются мимо, спешат по своим делам, пользуются улицей как коротким путем.

Прохор проводит мимо горшечной и суконной лавки, сворачивает к старому совершенно седому торговцу. Немного сутулый владелец мерит посетителей взглядом, весьма живых глаз. Улыбается, довольно потирает руки.

Старец приторговывает разными украшениями и безделицами. Вокруг завлекают взгляд побрякушки из дерева, меди, керамики, кости и не дорогого камня – яшмы, агата. Из глубины павильона поглядывают многочисленные вещи иной природы, ждут своего часа. Предназначение большинства товаров Берестову не ведомо. Смотрит внимательно, пытается разгадать тайну каждой из них.

Владелец лавки, подслеповато щурится, зубы обнажились в добродушной улыбке, здоровается с гостями. Провожатый что-то говорит, но Василий не слышит, рядом мчится ватага звонкоголосой ребятни. Торговец скрывается, в углу лавки, что-то выискивает. Возвращается с небольшим кожаным мешочком. Многозначительно трясет в воздухе товаром желает вручить Прохору. Но тот кивает в сторону подопечного. Лавочник передаёт покупку Берестову.

Василий незамедлительно вскрывает подарок. На свет божий явился предмет похожий на небольшой ножичек. Костяная ручка плотно прилегает к деревянным ножнам, где спрятано лезвие. Вынул. В глазах замерцал свет отражённый лезвием. Один край аккуратно заточен, невероятно острый. Внешне напоминает опасную бритву.

Любуется подобием опаски, откладывает. Залазит за следующим предметом, вынимает берестяную прямоугольную коробочку. Открывает крышку, видит коричневато-серый брусочек, напоминает знакомое по детству хозяйственное мыло. Вдыхает на всю мощь легких, наслаждается воспоминаниями детства, пробует мылить послюнявленным пальцем, оказывается в самом деле мыло. Следующий предмет, является на свет. Небольшая чашечка из прочного дерева светлой породы. А на самом дне мешочка лежит щеточка прямоугольной формы. Лишь отдаленно напоминает помазок, но очень сильно походит на простую обувшую щетку. Тем не менее предназначение очевидно.

Он прекрасно помнит, как дед перед бритьем опасной бритвой точил о ремень капризный клинок, время от времени правил оселком. Брился всю жизнь только подобным инструментом. В набор Берестова ремень не входит. Похоже, приобретение средств по уходу прерогатива владельца сего орудия гигиены.

Конечно же, в «прошлой жизни» приходилось бриться безопасными станками. Но в студенческие годы, забавы ради, учился пользоваться дедовским наследством. А вот в городе все нужно делать быстро второпях, на подобное времени практически не оставалось. Умение благополучно забылось.

Теперь забытую практику придется восстанавливать, что не пугает, как это обычно бывает с новичками.

Пока Василий разглядывает содержимое «джентльменского» набора, провожатый расплатился с лавочником. Стоит с краю улицы ждет подопечного. Берестов подходит и благодарит:

- Спасибо тебе, Прохор! Как только смогу распл...

- Да буде тебе! – обрывает Прохор, хлопает по плечу. – Это мой подарок!

Еще раз благодарит, предается мечтам: как нагреет воды и наконец-то ликвидирует раздражающую растительность на лице. Одолеваем желанием поскорее добраться до места постоя, идёт в северном направлении. Надеется выйти к реке, а потом вдоль, дойти до знакомой местности. Но на первом же повороте, справа, привлекает внимание толпящийся на площади народ. Любопытство берёт верх над желанием привести лицо в порядок. Поворачивает в сторону людского скопления.

На площади, почти в самом центре на импровизированном помосте, стоит священник в черном одеянии. Что-то вещает собравшимся людям, потряхивая в воздухе крестом. Люду на площади несколько сотен душ, преимущественно мужчины. Стоят редко, так что можно без труда пробраться в первые ряды. Выражение лиц присутствующих - скептическое, у некоторых насмешливое и лишь немногие слушают с серьезным выражением лица.

Ребятня пытающаяся проникнуть на площадь и разузнать, что там творится, тут же, незамедлительно, строгими окриками, изгоняется людьми стоящими по краям толпы. Взрослые не желают, что бы дети слушали проповеди представителя церкви.

Василий, сопровождаемый вплотную следующим Прохором, немного углубляется в толпу, но в первые ряды не идёт, интуитивно не доверяет толпе, памятуя из истории, к чему приводили большие сборища.

- Люди православные! – взывает святой отец к людям на площади. – Примкните к нам, к поборникам истинного православия. Изгоните из ваших домов и окрест все это бесовское отродье, наводнившее наши земли христианские. Жгите домовых и леших и прочую мерзость огнем очистительным...

- А чего это мы должны их жечь, - слышится возглас из толпы. - Они нам зла почем зря не делают. А если с ними в мире жить, то и прибыток в хозяйстве будет.

- Они отродье антихристово, - возмущается проповедник. – Твари бесовские. Не ведающие учения и слова божьего. Они насмешка над истинной верой христианской. Язва на теле веры православной!

- А ты что, хотел домовых и леших крестить, – острит кто-то из толпы.

Лицо священника искажается в гневе.

При этих словах стоящие впереди двое мужичков в полголоса зашептались:

- Я слышал, - говорит первый, - что Поромошка когда-то пытался своего домового насильно окрестить, но тот обиделся на него и в отместку избу подпалил.

- Тогда понятно, почему он на них такой злой, - поддакивает второй. Оба негромко смеются.

А между тем поп продолжает декламироватьречи:

- Я знаю, у вас у Гороховцев, в каждом доме за печкой сидит по приспешнику дьявола. Приютили тварей бесовских. И сейчас пригрели эту богомерзкую бабу ягу – Ведогору. Я видел, эта ведьма в доме у посадника прячется.

- Она не прячется и не Баба Яга она вовсе, - кто-то из стоящих рядом с помостом, заступается за Ведогору. – Она боярина Белокаменского лечит.

Но проповедник кажется, не слышит этих слов, на глазах сотен людей продолжает в азарте обличать всех и вся:

- И клирик ваш с ними же спутался. Вам всем и все припомнится на страшном суде.

- А ты нас страшным судом не пужай, мы не перед тобой в ответе. А господь с нас спросит за грехи наши, если таковы найдутся. А ты Поромошка нам не судья, ты просто ПОП! И все это ведают.

Толпа тут же взрывается дружным ха-ха. А проповедник белеет от злости и бессилия.

- Я тебя запомню ирод, - поп грозит указательным пальцем кому-то в толпе. – Век не забуду.

- А ты что пужать нас вздумал, - летит ответ.

- Бог все видит, - рычит проповедник. – Все ваши изуверства над верой святой Христовой, все вам припомнятся!!! Кайтесь, сейчас же, кайтесь!!!

- Мы тебе каяться не будем, сам кайся перед людьми православными, – выпрыгивает из толпы упрек.

- Чего же вы батюшке перечите, - возмущается негромко пожилая женщина стоящая сбоку через пару человек.

Но находившийся рядом мужчина средних лет возражает:

- Это у нас в Горохово батюшка, а этот поп.

А затем уже в толпу, на полном серьезе, басит:

- А если кто нашего батюшку попом назовет, тому я собственноручно оглоблю о хребтину переломаю!

Тем временем проповедник продолжает обличать неправильных христиан:

- Отступники вы, еретики. Расскажу самому Владыке про ваше кощунство, что творите тут. Отлучит вас от церкви нашей матушки, все ваше гнездо бесовское!

- Ты Владыку не трож! – кричит еще кто-то в противовес попу. – Владыка ведает, кто верует, а кто смуту сеет. Вы там с прочими попами пригрелись в Вольнограде у митрополита Агафона, развели гадюшник. Все ведают, что вы с Папой латинским снюхались!

- Вы только христовой верой прикрываетесь, а сами свили тут гнездо антихристово...

- Ты говори, да не заговаривайся, - раздаётся возмущенный рык из толпы.

- Христиане, опомнитесь! – взывает к народу священник. – Вы не ведаете, что творите. Разум ваш помутнен ересью. Откреститесь от языческих бредней, гоните прочь нехристей и нечестивые народцы, предайте их смерти, огню! Как это сделали латинцы в землях своих, нет там больше нечистых, и сияет там крест златой христианский и освещает земли их от скверны освобожденные. На них падет божья благодать, а вас ждет геенна огненная.

- Латинцам продался, - реет над толпой звонкий женский голос.

- Да все они, приспешники митрополита Агафона, латинцам за злато служат.

- Да не богу служат, а злату. Нет у них бога в душе...

- Их устами кривда глаголет...

- Не надо их слушать, гнать их в три шеи...

Народ ропщет, раздражен речами проповедника. Но в это время с правой стороны появляется два человека. Один невысокий, щупленький с седеющими волосами, хорошо одетый, с волевым лицом и твердым взглядом. Второй большой, почти такой же, как ратник Твердовича Буян, но немного тучный, в рясе.

Люд почтительно расступаются, создавая коридор до самого помоста.

Эти двое взбираются наверх, заходят с двух сторон, проповедник пятится, что-то говорят. Тот отвечает выразительно размахивает руками. О чем говорят, не возможно разобрать. По толпе сквозят многочисленные недовольные переговоры людей, забивают все прочие звуки. Разговор на помосте затягивается, поп не желает уступать. В конце концов, дородный священник подносит здоровенный кулачищу к носу проповедника и покачивает показывая весомость аргумента. Щуплый миссионер в тот же миг ретируется с помоста, а обладатель здоровенного кулачищи спешит следом. Оба священника пробиваются через толпу, направляются по улице идущей на север, о чем-то спорят.

- Батюшка то наш быстро вразумил приезжего попа крикуна, - кто-то за спиной комментирует происходящее.

На помосте возвышается знатный мужчина, разворачивается к народу, упер руки в бока, приосанился, кричит в толпу на удивление громким голосом не соответствующим его стати:

- Ну, чего галдите, чего набежали? Заняться вам нечем что ли? А ну, расходись! Что блаженного не видели? Чего вы его слушаете? Поромошкаблаженный – это всем известно, нечего его россказни слушать. А ну, давайте-ка прочь ступайте!

Народ послушался, медленно, обсуждая не добрые речи проповедника растекается в близлежащие улочки.

- Кто это? – интересуется Берестов у Прохора.

- Посадник местный, - отвечает тот. – Хоть не велик росточком, но хватка железная. Его даже сам князь уважает!

Обоих захватывает людской поток и несёт к восточной стороне, хорошо что по пути. Василий следует в кильватере проводника, жмется вплотную, боится отстать. В голове несутся галопом разные мысли: о возможном церковном расколе; о терпимости людей и нелюдей; о гороховских христианах не брезгующих обществом инородцев, извлекающих из подобных отношений пользу; о латинцах плетущих интриги. Осязает сей Мир не прост! Местные проблемы не ограничиваются набегами Песиглавцев и злым «Лихом». Так и хочется капнуть поглубже, разобраться во всем.

- Слушай Прохор, - все же решается задать очередной вопрос. – А про что там священник молвил, говоря, что латинцам будет послана благодать божья? Чего они такого сделали.

- Да ничего по сути дела хорошего, - бормочет провожатый. – Взяли и извели в своих землях всех, кто не принадлежал к роду человеческому и тех, кто не следовал их вере. Ну не всех конечно, большинство сбежало от них в другие земли.

Геноцид или Святая инквизиция не миновали «сказочный» мир.

Постепенно народ разбрелся по улочкам дворам и переулкам. Путь стал намного свободней. Выходят к знакомой церкви на берегу. Известная местность. Мгновенно в памяти проявился образ памятного камня извещающего о закладке города. Не произвольно слетело с уст:

- А почему князь Позвизд заложил самый первый город именно тут!

Прохор играет жвалками, сузив глаза косится на подопечного, но вздохнув отвечает:

- Город завсегда ставят на реке. Когда князь вышел к ней, то велел пустить по реке икону с Богородицей в малой лодочке. В преданиях сказано - шли за ней три дня и три ночи, ждали когда престанет. Икона плыла мимо стремян и омутов, коряг и отмелей, крутых берегов и поворотов, и нигде не зацепилась и не застряла, пока не доплыла до этих мест. А потом, будто сила неведомая вывела к этому берегу. Где икона причалила, на том месте и церковь поставили.

Кивает в сторону церкви, вдоль которой идут!

- Получается, что это очень древняя церковь? – поражается Берестов.

- Нет, та сгорела еще в 107 году! – лицо Прохора хмурится, на нем как будто бы написано – «ну чего пристал со своими вопросами»!

- А речка-то как зовется? – не может остановиться Василий.

- Лада! – рубит слово, сквозь зубы бросает Прохор.

Вопросов все больше и больше, но спутник попался скупой на слово. А любопытство гложет что сварливая бабка из «Сказки о золотой рыбке», не дает жития.

Вскоре, дошли до терема посадника. Со двора через врата пожилой мужичок старательно метёт мусор. Больше нет никого, нет и экипажа Ведогоры.

Василий справляется о ней у дворника. Узнаёт, что уехала совсем недавно к своей знакомке Прасковье. Благодарит старичка, клокочущее любопытство гонит к дому Прасковьи, следом хмурым Прохор. Но далеко не ушли. Поравнялись с перекрестком, где сегодня утром был перехвачен воеводой, видят призывно машущего рукой Буяна. Стоит подбоченился перед вратами двора, где Твердович расположился на постой.

- Пошли! – приказывает Прохор.

Буян пропускает парочку во двор, заходит сам, затворяет воротца, и только потом обращается к Берестову:

- Вот что Чужеземец! Воевода велел, что бы ты его дождался, дело есть. Жди здесь, он сейчас в доме посадника проведываетБориса Белокаменского, сказывал – скоро будет!

- Как там дела у боярина? – встревает Прохор.

- Уже лучше, - качает головой Буян. – Ведогора выходила его, жить будет, хоть еще и болен шибко.

Обсуждая здоровье боярина уходят в дом, оставляют Василия во дворе одного.

Окидывает взглядом округу, во внутренней части двора стоят в два ряда повозки, занимают половину от всего пространства двора, закрывают обзор на внутренние постройки. С левой стороны, вплотную к забору стоит широкая березовая чурка. Примечает. Использует её как сидение, откидывается спиной на забор. Скрещивает руки на груди, размышляет о событиях последних дней, ожидает воеводу. Многие вещи требуют разъяснения, но спрашивать не у кого, Ведогоры тут нет. А хочется сесть с ней за одним столом, засыпать вопросами. Почти уверен, она знает не только географию, но и сведуща в местных делах, в курсе важных событий. Не спроста помянул ее на площади пришлый проповедник. Ведогора не просто местная знахарка из леса, ее знают в отдаленных местах, в том же Вольнограде.

Наступает вечер. Солнце влачится к западному краю горизонта. Время плетется, но никто не приходит, ничего не происходит. Хочется есть, пить. Надоело сидеть. Поднялся, топчется по двору. Заглядывает в повозки. Там в одни сундуки в другие мешки, все. Вкрадывается мысль заглянуть внутрь, поглядеть что там, но отмахивается от подлой мысли. Позорно быть пойманным за подобным не приглядным делом, живя на птичьих правах. Не хорошо, в глазах местных, не ровен час прослывет недостойным человеком.

Исследовать больше ничего. Выхаживает по двору взад и вперед изредка пиная встречные камушки. Прошло больше часа, нет никого. Топтаться по двору надоело. Уселся на чурку рассчитывая подремать. Облокотился на забор доски натужно скрипнули принимая вес человека. В избу зайти не решается, никто не зовет, а попрошайничать не по чести.

Возвращается к чурке, садиться с мыслью покемарить чуток. Дремать не получается постоянно возвращается к думам, меняет позицию, не получается пристроиться поудобней. В конце концов «изобретает» приемлемую позу, облегченно вздохнул прикрывая глаза. Незаметно рассудок заскользил в дремоту, но тут по ушам бьет скрип входных врат.

Воевода в сопровождение пары удальцов врывается на двор. Целеустремленно не озираясь, шагает к крыльцу, но на полпути резко останавливается, зацепившись боковым зрением за гостя.

Василий встаёт, подходит к Твердовичу.

- А, это ты Берестов, ждешь!? Хорошо, что ты здесь, – воевода делает шаг навстречу, приблизился почти вплотную.

- Вот, что Василь, - Твердович слегка тыкает указательным пальцем в грудь. – Надо бы тебя к князю доставить. Да вот только сейчас не могу выделить людей на твое сопровождение, каждый человек на счету. С боярином остаются все его молодцы, 30-ть бывалых ратников, а это сильно подрывает мои возможности. Местным доверить тебя тоже не могу и без присмотра оставлять никак нельзя!

- Почему?

- Потому что много веков никто не хаживал путями предков!

Воевода умолк на мгновение, глядит Василию прямо в глаза - взгляд тяжелый, слегка загадочным. Глаза щурит, рот в напряженной линии. Подумав пару секунд, продолжает:

- Решил я тебя взять с собой, будешь под моим присмотром. Как проводим посольство до места, так опосля я сам тебя к князю сведу. Понял!?

- Понял, - кивает Берестов, хотя сам в замешательстве.

- Выезжаем завтра утром! Так что жду тебя ранёхонько! Все, можешь идти.

Твердович не задерживаясь резво заскакивает на крыльцо, живой тенью испаряется в избе. Молодцы торопятся следом.

Василий стоит несколько минут выпятив нижнею губу, соображает, что же только что произошло? Прибывая в размышлениях, не спеша покидает двор. Прогоняет в голове, его берут с собой в Магурию, страну полениц. Это с одной стороны радует и возбуждает интерес, с другой угнетает и расстраивает. Хочется как можно скорее вернуться назад в свой привычный мир. Но как это сделать? Единственное доступное «справочное бюро» - Ведогора. Охватывает острая необходимость переговорить с мудрой женщиной, хотя бы о последнем событии. Остаток пути чуть ли не бежит, взбивает придорожную пыль, провожают любопытствующими взглядами прохожие, достигает знакомого обветшавшего дома. Во дворе стоит экипаж принадлежащий Ведогоре, но Ветерка не видно.

Почти влетает в избу, но у самого порога в доме натыкается на шикающую Прасковью. Держит палец поперек губ, тихо, почти шепотом, выговаривает:

- Тихо ты, спит она уже, намаялась за два дня и ночь бессонную. Не буди почем зря, дай отдохнуть!

Указывает головой на занавеску, отделяющую бабий кут от других частей избы. Потом заныривает туда, через минуту выскальзывает, несет в руках длинную, слегка поношенную, но чистую белую рубаху.

- На вот, возьми. Поди в баньку и попарься, я уже истопила. Пока будешь париться, я тебе на стол соберу.

Василий обрадован возможности хорошенько помыться и сразу же вспоминает про «джентльменский» набор у себя в кармане. Единственное чего не хватает, так это зеркала. Спрашивает хозяйку дома.

Прасковья понимающе прикрывает глаза, у дальней стены с одной из пристенных полок берёт туесок сделанный на манер сундучка. Изымает на свет кожаный сверток. Разворачивает являя взору металлическое зеркало. Передаёт гостю,напутствует:

- Смотри молодец, не испорть вещь!

Берестов кивает и осторожно забирает предмет, круглый до блеска натертый металлический диск с деревянной ручкой. Обе стороны одинаково гладкие, из глубины зыркнуло небритое лицо, отражает вполне сносно. Хотя заметно уступает обычным зеркалам из его «нормального» мира. Это неоспоримо лучше чем бриться опасным инструментом вслепую.

Банька нашлась быстро, видна с крыльца. Прячется за сараем в дальнем конце двора. Выдает себя сизой струйкой дыма, что лениво поднимается к чистому небу. Не тревожит ветер, заснул в кронах деревьев. Стоят зеленеющие нарядницы весёлки, спрятались за оградою от уличных озорников. Воздух насыщен буйством весны, доносит ароматы цветов, пьянит голову. Еще прохладен и свеж, мягок что первый снег, струист словно горный ручей, нежен как подснежник.

Василий вдыхает полную грудь, наслаждается бражным воздухом. Чуть ли не вприпрыжку топает по узкой тропке к ждущей парилке. Вносить булатное зеркало внутрь не решается. Выносит горячую воду в ковше,зеркало приспосабливает на уровне лица, воткнул ручку в зазор между бревнами и косяком. Готовится к бритью. Трепетно раскладывает приборы на лавке. Мыло в наборе хорошо пенится, пахнет мятными травами, густо ложиться на распаренное лицо. Но вот бриться острым лезвием страшновато. Как не старался, как не осторожничал, но все же сделал три пореза, особенно болезненное в районе верхней губы. Осматривает результаты хмыкает удовлетворенно. Убегает в баньку.

Внутри сумрачно единственное окошечко даёт мало света. Но хватает, что бы обнаружить на полке кусок темного мыла. Еще одна крошечная радость. Напарившись и намывшись, натягивает на мокрое тело свежую рубаху. Выходит из парилки, ощущает, что ранки все еще кровоточат. Залепливает подорожником, сорванным у тропки. Шлёпается на лавку.

Хорошо, думать не хочется. Сидит, дышит воздухом, слушает пение птиц любуется закатом солнца. Усталость и прочие заморочки улетучиваются, подрагивая паром на воздухе. Покой и благодать, нет желания что-либо делать, куда идти. Так просидел пока солнце полностью не скрылось за линией горизонта.

В небе несмело заявляют о себе первые звездочки. Редкие первые облачка не мешают им. Ночь будет звездная!

Натягивает штаны, захватывает вещи, одинокое оконце баньки провожает силуэт в белой рубашке. Входит в избу, двери встречают тонким скрипом, половицы легким хрустом отмечают каждый шаг. Внутри темно, но различил спящего на печке деда, из-за занавески до слуха доносится мерное сопение Ведогоры. Следом входит Прасковья с крынкой в руках. Шепотом уговаривает гостя сесть за стол, указывает на лавку в стороне красного угла. На дубовом, не в пример дому добротном столу дожидается полная миска гороховой каши, рядом походящая на спину ныряющего кита лежит краюха хлеба.

Василий начинает понимать, почему вчера смеялись молодцы Твердовича при разговоре о горохе. Действительно когда кругом возделывают один горох, то питаются соответственно тем же. Это в самом деле начнет надоедать. Но его пока устраивает, а завтра отсюда уедет с посольским поездом. А там еда должно быть совсем другая.

Пока пристраивался, хозяйка вылила содержимое сосуда в братину, зачерпывает жидкость ковшом, пьет. Берестов следует ее примеру. Там клюквенный морс, кисловатый, но приятный на вкус. Одного ковша не хватило, зачерпывает второй осушает и только потом приступает к трапезе.

Хозяйка садится напротив, наблюдает как ест постоялец. И странное дело, ему это не мешает.

Покончив с едой, Василий выходит во двор по малым делам и первый раз, за три дня пребывания в этом мире обращает внимание на ночное небо.

Звезд много, западная часть небосвода еще достаточно светла, что бы на ней проявились слабые звезды. Но то, что видно, поражает, над ним совершенно не знакомый ему рисунок созвездий. Не будучи любителем астрономии прекрасно знает Большую и Малую медведицу с полярной звездой, Плеяды, Кассиопею и созвездие Ориона. Но здесь нет ничего подобного ни одного знакомого очертания. Бездонное загадочное небо завораживает и слегка пугает, но сильнее всего увлекает! Взгляд захватывают самые яркие звезды. Они как бриллианты утонченной огранки сверкают на небосводе, одни ровным однотонным цветом, другие переливаются как самоцветы, разлагаются на множество цветов и оттенков. Наиболее крупные из них кажутся ярче Венеры видимой с Земли. Таковых великанов четыре, в этой части небосвода в разных концах обозримого небесного купола. Другие, не такие большие, но достаточно яркие свиваются в гроздья созвездий, то распадаются на обширные области, уступают место менее ярким, иной раз едва приметным звездочкам, промеж небесных хороводов едва различимы туманности. Чем меньше света на западе от скрывшегося солнца, том ярче и насыщеннее становится небосвод. Все новые и новые искорки малых и дальних звездочек проявляются в темноте ночи, делая звездную картину насыщеннее, сочнее и объемнее. А из-за горизонта медленно и величаво выплывает Млечный путь. Сплошная, молочно белая, неровная лента Пути практически на всей протяженности не имеет затемнений. Лишь кое-где видны разрывы по краям и ближе к южному концу несколько небольших темных пятен. Путь по своей насыщенности и яркости намного превосходит аналогичный из его другого мира.

Величие неба подавляет и в то же время превозносит, грандиозное зрелище вздымает восторг в глубине души.

Василий смотрит и смотрит, вертит запрокинутой головой в разные стороны. Наблюдает за вереницами звезд сложенных в рисунки, выискивает закономерности сложения пытается сообразить, на что похожи вычленяемые образы.

Шею, в конце концов, заломило, да и сам заметно продрог. По ночам еще холодно. За разглядыванием неизвестного и от того необыкновенно таинственного неба, время летит не приметно. Он даже не замечает, как долго вот так стоит, задирая голову к небу.

Возвращается в избу потирая уставшую шею. Внутри темно, в избе стоит тихое сопение двух женщин и прерывистое храпение старичка, все спят. Пробирается до места приходиться на ощупь. Ложится, закрыв глаза Берестов еще долгое время видит перед взором запечатленное памятью местное небо, медленно засыпает!