Запрещенная песня

Бес Эйфель, уже давно притворяющийся ломбардщиком только по привычке, впервые услышал её в пятницу, ближе к вечеру. Тагаи потянулись с работы, ломбард опустел. Бес сидел за прилавком, перебирал старые планшеты и напевал что-то себе под нос — какую-то довоенную мелодию, которая вдруг всплыла из глубины памяти.

Напев получился негромким, но в тишине подвала прозвучал отчётливо. И в этот момент из подсобки, где Эйфель хранил картошку и прочие припасы, донёсся шёпот. Нет, не шёпот — напев. Тот же самый.

Эйфель замер. Щупальца поднялись в боевую стойку.

— Кто здесь? — спросил бес, вглядываясь в темноту подсобки.

Оттуда, шаркая тапками, вышла старуха-соседка. В руках она держала мешок с картошкой, а на губах играла смущённая улыбка.

— Это вы, хозяин, поете? — спросила бабка осторожно. — Я думала, у вас радио иностранное включено. А это вы сами.

— Что — я?

— Ну, поёте. Про петуха плешивого в бункере. И про страну.

Эйфель почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Я не пел про петуха, — отмахнулся бес. — Я напевал старую мелодию. Без слов.

— А слова сами пришли, — Бабка поставила мешок на пол и села на табурет. — Вы, хозяин, не бойтесь. Это ж народное. У нас все поют. И на рынке, и в очередях, и дети в школе — тихонько, конечно, чтобы полиция не услышала. Но поют.

— Что поют? — понижая голос спросил Эйфель, хотя уже знал ответ.

Бабка оглянулась на дверь, потом на окно, потом зашептала:

— В стране Барбак опять бардак — ей правит злобный анунак. Петух плешивый, ох, суров — клюёт всех змей он как рабов…

Эйфель почувствовал, как щупальца сами собой обвивают табурет.

Он знал эту песню. Вернее, знал, что она существует. В сводках Управления по формированию лояльности она проходила как «особо опасный элемент фольклорной традиции», распространители наказывались штрафами, а при повторном задержании — принудительным прослушиванием агитационных материалов. Но он никогда не слышал её со словами сам. И уж тем более не ожидал, что напоёт её, сам того не заметив.

— Откуда вы её знаете? — поинтересовался Эйфель, хотя вопрос был глупым. Песни не спрашивают разрешения. Они живут своей жизнью, перетекают от одного тагая к другому, витают в подворотнях, зреют в очередях, крутятся в детских играх.

— А кто ж её не знает, — вздохнула женщина. — Её лет пятьдесят уже поют. Сначала тихонько, шёпотом, а теперь — вон, даже вы напеваете, хотя, может, и не слышали. Она сама в голову лезет. Как червячок. Как война шла, так и пели. А теперь войны, нет, а все одно.

— И текст? — переспросил Эйфель.

— А вы думаете, кто-то специально сочиняет? — Женщина усмехнулась. — Это ж народ. У народа спросите, кто сочинил — никто не скажет. А поют все. Потому что правда. Ну, или почти правда.

Эйфель молчал. Бес вдруг понял, что напевал эту мелодию уже несколько дней, сам того не осознавая. Хитрая музыка вползла в голову незаметно, как тот самый червячок, и теперь сидела там, заставляя щупальца отбивать ритм, а губы — шевелить слова, которые он даже не пытался запомнить.

— Хозяин, — соседка понизила голос до шёпота. — Вы только ангелоидам не говорите, что я вам спела. А то они меня… ну, вы знаете.

— Не скажу, — кивнул Эйфель. — Я же свой.

— Свой, — согласилась соседка и, успокоенная, ушла домой, положив мешок с картошкой.

Эйфель остался один. Он закрыл ломбард, спустился в подвал, лёг на кровать и уставился в потолок с трещиной, напоминавшей беса Боркаса Прыща. Профиль Боркаса уныло буравил стену острым носом. Теперь трещина казалась Эйфелю не лицом беса, а чем-то другим — может быть, гребнем петуха. Или лучезарным глазом анунака. Или просто трещиной, которая есть, и ничего с ней не сделать.

Песня крутилась в голове. Эйфель пытался думать о другом — о вывесках, о картошке, о Рэйчел, с которой завтра обещал пойти на рынок. Но слова возвращались, насмешливые, цепкие:

«Ты все трясешься, кукарек, — не сможешь повернуть всех рек!»

— Запрещаю себе петь, — сказал бес вслух.

Песня затихла. На минуту. Потом вернулась, уже с припевом.

«Проклятый звон — и купол вон!

Ты скоро улетишь, петух!»

— Запрещаю! — повторил Эйфель громче.

Щупальца вздрогнули, но песня не ушла. Она сидела в голове, уютно устроившись между воспоминаниями о вывесках и планами на завтрашний обед.

На следующее утро Эйфель проснулся с мыслью, что ему нужно срочно что-то сделать. Не с песней — с собой. Потому что он, бес пятого ранга, слуга анунака, правящий класс, напевает крамольные куплеты, за которые тагаев штрафуют, иногда даже стирают память. А его, если поймают, не просто оштрафуют. Его отправят в центр перевоспитания. Или того хуже — принудительно подключат к излучателю, чтобы выкачать эту дурь из головы.

Бес оделся, поднялся наверх и открыл ломбард. Первым клиентом оказался мясник Базил — он пришёл заряжать планшет и заодно рассказать свежие новости.

— Слышали, хозяин? — спросил он, подмигивая. — Вчера в центре двоих ангелоидов задержали. Рожи такие, не перепутаешь. Белобрысые, золеные. Спели что-то не то на корпоративе.

— Ангелоидов? — удивился Эйфель. — Они же…

— Они же элита? — закончил Базил. — А песня, она ни на кого не смотрит. Лезет в голову и всё. Даже у тех, кто должен её запрещать.

Эйфель почувствовал, как щупальца холодеют.

— И… что с ними сделали?

— А ничего, — усмехнулся Базил. — Свои же. Начальство закрыло глаза. Сказали, что это был «экспериментальный мониторинг народного творчества». А кто поверил — тот молчит.

Мясник ушёл, зарядив планшет, и оставив банку солёных огурцов как плату. А Эйфель остался сидеть за прилавком, чувствуя, как песня снова начинает пульсировать в голове.

К обеду он уже не пытался её себе запретить. Бес старался, работал, принимал клиентов, менял вещи на деньги, а в перерывах тихонько напевал. Тихо, чтобы никто не слышал. Но слышали все. Или почти все.

— Вы сегодня весёлый, хозяин, — заметила женщина, которая принесла продать старый утюг. — Поёте что-то.

— Так, — сказал Эйфель, краснея (насколько может краснеть существо с серой кожей). — Мелодия в голову пришла.

— Хорошая мелодия, — улыбнулась женщина. — Только слов не разобрать.

— И не надо, — быстро сказал Эйфель. — Я сам не помню.

Женщина ушла, а Эйфель вытер со лба холодный пот. Пот выступил на коже, собрался каплями и скатился на пол. Щупальца дрожали.

Вечером, когда ломбард закрылся, к нему все же пришли трое.

Не клиенты. Ангелоид с папкой, бес из отдела контроля (тот самый, с которым они уже общались по поводу вывесок) и ещё один, незнакомый, с планшетом, на котором горела красная иконка.

— Мастер Эйфель, — сказал неизвестный бес, входя без приглашения. — К нам поступил сигнал. Говорят, вы распространяете запрещённые материалы.

— Какие материалы? — удивился Эйфель, хотя сердце ухнуло вниз. Каждое из четырех.

— Песню. Вы напеваете её уже несколько дней. Клиенты слышат. Кто-то донёс.

— Я не распространяю, — поднял руки Эйфель, стараясь говорить спокойно. — Я просто… она сама в голове крутится.

— Она крутится у всех, — неожиданно сказал ангелоид с папкой. Голос его звучал устало, без обычной слащавой нотки. — У нас тоже. Меня вчера задержали. Слышали, наверно, уже.

Бес из отдела контроля бросил на ангелоида быстрый взгляд, но промолчал.

— Мы не пришли штрафовать, — продолжил ангелоид. — Мы пришли поговорить. Вы, Эйфель, имеете опыт работы с тагаями. Вы знаете, как они думают, что им нравится, что они готовы принять. Мы хотим понять: как с этим бороться?

— С песней? — уточнил Эйфель.

— С настроением, — поправил незнакомый бес. — Песня — это симптом. Настроение — это причина. Вы, как никто другой, интегрированы в среду. Что думают тагаи? Почему они поют? Чего они хотят?

Эйфель посмотрел на беса, потом на ангелоида, потом на другого беса. На их лицах не было обычного высокомерия. Была растерянность. Они не понимали, почему песня, которую они запрещают уже пятьдесят лет, не исчезает, а только крепнет.

— Вы хотите правду? — неожиданно спросил Эйфель.

— Хотим.

— Тагаи хотят, чтобы их слышали, — сказал Эйфель. — Не кормили картошкой, не вешали вывески, не собирали их эмоции. А просто слышали. Песня — это их голос. Вы его запрещаете, а он становится громче. Им плевать на анунака… повелителя. Большинство даже не знает кто это такой. Просто им нравиться так выражать свое мнение.

Бесы молчали. Ангелоид смотрел в пол.

— Что вы предлагаете, как самый опытный? — спросил наконец незнакомый бес.

— Ничего, — огорошил Эйфель. — Я предлагаю не запрещать. Песня — она как трава. Её можно косить, но она вырастет снова. А можно посадить что-то другое. Но для этого нужно не запрещать, а предлагать.

— Предлагать? — переспросил ангелоид.

— Спеть что-то другое, — сказал Эйфель. — Что-то, что будет не хуже. Что-то, что тагаи захотят петь сами. Они же не понимают смысла, помните?

Комиссия ушла через час, забрав с собой планшет с записью разговора.

Эйфель остался один. Он сидел в темноте, слушал, как за стеной гудит холодильник, и чувствовал, как песня снова поднимается из глубины.

На этот раз он не стал её запрещать. Бес монотонно заварил чай, сел на крыльцо и тихонько напел весь куплет. Звёзды слушали. Вывески слушали. Воробьи, устроившиеся на ночлег в старой липе, перестали чирикать и тоже, кажется, слушали.

— Хозяин, — раздался голос старухи из окна со стороны улицы. — Это вы опять?

— Я, — признался Эйфель.

— Спойте ещё, — попросила соседка. — Уж больно складно у вас получается. Как будто вы сами сочинили. Текст правда другой…

— Я и сочинял, — сказал Эйфель. — Я просто… напеваю то что нравится.

Бес спел ещё куплет. Потом припев. Женщина подпевала из окна, сначала тихо, потом громче. Из соседнего дома выглянул мясник Базил, прислушался и тоже начал подпевать. Потом подключились другие. К утру новую песню знал весь район.

«В стране Бабрак опять покой!

Деревья все стоят с листвой!

Разгонит тьму и злых собак

Правитель, он — не анунак!»

И нету больше петухов —

Они людских не знают слов!

Кто верх, кто низ — не разберешь!

Пока погромче не споешь»

Через три дня в ломбард пришло письмо. Обычное, от руки, в конверте. Эйфель развернул листок и узнал почерк ангелоида с ванильным лицом.

«Эйфель, — писал ангелоид. — Мы подумали над вашими словами. Вы правы: запрещать бесполезно. Но и позволять — нельзя. Мы нашли компромисс. Песня не будет запрещена. Вместо этого будет создан официальный вариант, одобренный Управлением. С другими словами (вашими). С правильным смыслом. Вы, как специалист по работе с тагаями, назначаетесь ответственным за адаптацию. Срок — одна неделя. За неисполнение — выговор. С надеждой на понимание, (подпись неразборчива)».

Эйфель прочитал, вздохнул и отложил письмо. Потом достал планшет, открыл чистый лист и задумался.

Старый текст был не очень воодушевительным.

Бес сидел так час, другой. Щупальца лежали на столе, одно постукивало кончиком по клавиатуре. Песня крутилась в голове, но теперь она была не чужой, а своей. Слова менялись, перестраивались, искали новую форму.

К вечеру Эйфель написал:

«В стране Барбак большой успех —

Трудиться любят все, не грех!

Правитель наш хоть и суров —

Хранит от бед и от врагов.

Хоть бес, хоть ангелоид ты —

Трудись, не слушай пустоты.

Любитель в птичниках попеть —

давно уж перестал шуметь».

Эйфель прочитал, поморщился и стёр. Написал снова:

«В стране Барбак уютный дом —

Живём мы дружно вместе в нем!

Правитель, воин, и стар и млад —

Все вместе строят, говорят…»

Стёр. Написал. Снова стёр.

К полуночи от первоначального текста остались только рифмы. Смысл исчез, как вода в песке. Эйфель смотрел на пустой экран и чувствовал, что это — правильно.

Потому что настоящую песню не переделаешь. Её можно только либо спеть, либо не петь.

Наутро он отправил в Управление короткое сообщение:

«Не могу. Не умею писать правильные песни. Могу только свои. А свои я петь не буду — боюсь. Но и запрещать не буду. Пусть поют те, кому надо. Эйфель».

Ответ пришёл через час. Всего одна строка:

«Принято. Выговор объявлен. Премия за честность — 500 фрэйкелей. Управление по формированию лояльности».

Эйфель посмотрел на экран, потом на свои щупальца. Щупальца, как всегда, лежали на столе, и одно из них, самое длинное, постукивало кончиком.

— Выговор, — сказал он. — Премия. Опять. Ну хотя бы поэтом не стал до кучи… Бард Эйфель, чего только не выдумают…

Бес убрал планшет, поставил варить картошку и вышел на крыльцо. День был солнечным, вывески сияли, и где-то вдали, на рынке, кто-то пел. Негромко, чтобы ангелоиды не услышали, но отчётливо:

«Найдутся с волей те в сердцах,

Кто взрывы метит в подлецах!

Вся власть достанется не мне

Но проще станет жить в стране»

Сначала было страшно — самая опасная часть песни!

Но потом… Бес вспомнил, что смысла песни никто не знает. Эйфель прислушался еще.

Песня была жива. И его выговор, и премия, и попытки переписать — всё это не имело значения. Песня была сильнее. Потому что она была не про анунака, не про страну, не про запреты. Она была про то, что даже в мире, где всё подчинено, есть место для тех, кто поёт. Песня ради песни.

— Хозяин! — окликнула его соседка, выходя из подъезда с корзинкой. — Вы на рынок? Я с вами!

— Иду, — сказал Эйфель. — Послушаем, что там у нас поют…