Запрет на хранение

Иногда от друзей прилетают такие новости — ни одно начальство не способно так огорошить…

Уведомление пришло в пятницу, когда бес Эйфель как раз чистил картошку. Не от ангелоидов из правительства — от старого знакомого беса с тыловой базы.

«Эйфель, спасай. После войны с Лулусией остались тысячи пар гусарских сапог. Хранить больше нельзя — базу закрывают, новое начальство сказало: „Избавиться любым способом“. Может, твои тагаи купят? Цена символическая — один фрэйкель за пару. Забери сколько сможешь».

Эйфель задумался. Гусарские сапоги — вещь качественная, хрустящая кожа, подковки, шпоры. Тагаи любят такое. Но у него самого вместо ног — щупальца. Восемь отростков, которые в сапог не засунешь даже под дулом излучателя.

Однако жадность — натура ломбардщика.

— Возьму, — написал бес. — Сто одну пару. Для ровного счёта.

Через три дня фургон привёз ящики. Эйфель распихал их по подвалу, соседней комнате и даже засунул несколько пар в холодильник (картошку пришлось вынуть, а сервера подвинуть). Щупальца, привыкшие к свободе, возмущённо дёргались при виде такого количества обуви.

— Сколько сапог! И что вы с ними делать будете? — спросила соседка, заглянув в ломбард.

— Продам, — бодро ответил бес. — Люди любят красивые вещи

Но люди не спешили. Сапоги были большими, гусарскими — сорок пятый размер минимум. Местные мужики мерили, кряхтели и отказывались.

— Не по мне, — вздохнул мясник Базил. — Красивые, но тяжёлые. И шпоры звенят — жена ругается.

Эйфель удрученно сидел на крыльце, смотрел на гору сапог и чувствовал, как к нему подкрадывается финансовый крах. Сто одна пара. Двести две штуки. Двести две хрустящие штуки из кожи, которые никто не берёт.

— Запрещаю себе отчаиваться, — сказал бес и пошёл варить картошку.

Авось образуется.

За варкой картошки пришла идея. Эйфель посмотрел на свои щупальца, потом на сапог. Голенище было длинным, прямым. Если отрезать…

Эйфель схватил ножницы для кожи, которые были у любого уважающего себя беса. Через час первые пять пар были превращены в аккуратные ботинки без голенищ. В них можно было влезть щупальцам — если предварительно смазать маслом. Бес даже попробовал надеть один — щупальце влезло, но все равно было неудобно. Зато отдельное голенище подходило. Сапоги разложились на ботинки и отдельные голенища.

— Так даже лучше, — решил Эйфель.

Оставив себе восемь, остальные голенища он распрямил, прогладил утюгом и разрезал на ровные прямоугольники. Кожа оказалась плотной, идеальной для основы под вывески. Бес нанёс краску — получились глаза с лучами, сосиски, цветы, ящерки, петухи и куры. Вывески сияли, а главное — держались на ветру, не гнулись.

Ботинки же он выставил на продажу по пять фрэйкелей за пару. Тагаи оценили: лёгкие, удобные, со шпорами (которые теперь можно открутить). Бес ушил размер до сорок третьего за счет упаривания кожи. За неделю разобрали почти все.

Остались одни голенища — девяносто штук, отличная кожа. Эйфель разослал объявление по своей соцсети для ломбардщиков «СтарЁ»: «Основа для вывесок. Прочная, хрустящая, с лёгким запахом коня и грядущей победы. Недорого».

Пришёл заказ от соседнего района. Потом из центра. Потом сам Конрад запросил двадцать штук — «для служебных нужд».

В конце недели Эйфель сидел в подвале, пересчитывал выручку. Сто десять фрэйкелей за ботинки, восемьдесят — за голенища. Минус затраты на краску и ножницы. Плюс премия от Управления по утилизации — ещё двести за то, что помог избавиться от складских остатков.

— Итого, — сказал бес, записывая на обрывке голенища, — четыреста двадцать фрэйкелей чистыми.

Щупальца довольно затанцевали.

Старуха-соседка заглянула с пирогом, увидела гору кожаных лоскутов, пустые ящики и довольного Эйфеля.

— Ох, а сапоги где?

— Перешил, — бес указал на вывеску у входа. — Видите глаз с лучами? Он на бывшем голенище нарисован. Того самого гусара, который воевал из Лулусии с нами.

— А сам гуса́р где? — удивилась старушка.

— Не знаю, — честно сказал Эйфель. — Может, у него другой сапог остался. Или уже без ног. Война, знаете ли.

Старуха побледнела и ушла. Эйфель допил чай, поставил варить свежую картошку и принялся нарезать оставшиеся голенища на заготовки для новых вывесок. Заказов было много — целый район хотел «те самые, кожаные вывески, с историей».

— Правящий класс, — пробормотал бес, прикручивая очередной нарисованный на бывшем голенище глаз к стене. — Сапоги носить не могу — ношу вывески. А выручка — все одно в кармане. И никто не запретит, потому что запрещать уже нечего. Все ведь продано.