Запретный гримуар и смерть в библиотеке

Элвин Кейдж медленно шёл между стеллажами, и его потёртый бархатный камзол не издавал ни звука. Пальцы скользили по корешкам, и каждая книга отзывалась ему едва уловимым импульсом, смутным шепотом на грани чувств.

— Спокойной ночи, старый друже, — его низкий, глухой голос идеально растворялся в симфонии безмолвия.

Ладонь легла на потрепанную кожаную обложку трактата по низшей некромантии. Книга была холодна, и от её прикосновения по коже бежали мурашки. Элвин слегка надавил, ощущая, как струящаяся изнутри негативная энергия под его ладонью успокаивается и затихает. На следующей полке покоился манускрипт в золоте и самоцветах — «Песни Созвездий». От него исходило смутное тепло и лёгкий трепет, напоминающий о пульсации далеких звёзд. Элвин провел по корешку сухой тряпицей, смахнув невидимую глазу пыльцу снов.

— Не сегодня, красавица, — тихо прошептал он, обращаясь к тонкой книге в чёрном пергаменте.

Та пыталась нашёптывать ему на грани слуха, суля власть над мыслями врагов. Элвин не моргнув глазом аккуратно взял книгу и развернул её корешком к стене, прижав к соседнему тяжелому тому по геомантии. Шёпот оборвался, сменившись обидным, почти детским шипением, которое тут же затихло. Эта работа требовала не просто внимания, а своеобразного диалога, где его молчаливые вопросы встречали беззвучные, но ощутимые ответы. Он был не столько читателем, сколько переводчиком с языков дремающей магии, и за годы этой службы научился слышать больше, чем когда-либо слышал, будучи полноправным магом.

Идиллия рухнула в одно мгновение. Сначала в висках застучал тупой, отдаленный набат. Затем по затылку пронеслась ледяная волна, сменившаяся адским жаром. Элвин вздрогнул, тряпица выскользнула из ослабевших пальцев. Он судорожно уперся руками в резной дуб стеллажа, пытаясь устоять на ногах.

— Нет. Только не сейчас… — прошептал он, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Шатаясь, Элвин побрел к своему столу, затерянному в нише под огромным витражом. На стекле застыла старая картина со сценой «Подавления Эпидемии Безумия»: замершие в вечной муке фигуры, безликие балахоны следователей со знаками Арканума и корчащиеся в немых спазмах одержимые. Обычно он не обращал на этот витраж внимания, но сегодня древнее изображение казалось едкой и зловещей насмешкой, кривым зеркалом, внезапно показавшим ему его же отражение.

Руки предательски дрожали, отказываясь слушаться, когда он начал рыться в ящиках стола, отодвигая груды аккуратно составленных каталогов и рассыпавшиеся от старости перья. Пальцы, онемевшие и неуклюжие, нащупали наконец маленькую, невзрачную склянку из тёмного стекла, в которой плескалась маслянистая жидкость цвета запёкшейся крови — «Настойка Молчащего Корня». Он с силой выдернул пробку зубами, не чувствуя боли, и залпом, одним движением, выпил несколько обжигающих глотков. Жидкость опалила горло, распространив по всему телу горький, вяжущий вкус полыни и холодного металла — вкус отчаяния и цены за временное перемирие с собственным прошлым.

Но было уже поздно. Острая боль вонзилась ему в мозг, свет померк, а стены библиотеки поплыли и растворились. Его сознание пронзила ослепительная вспышка памяти… Он снова был молод и полон сил, а магия пела в его жилах. Элвин стоял в ритуальном круге, подняв руки и удерживая силовой щит. Рядом с ним был его напарник, лицо которого исказилось гримасой ужаса. «Элвин, не может… он слишком силен!» — кричал он. Щит под давлением невидимой силы затрещал и пополз трещинами. А затем обрушился удар — невыразимой мощи, пронзивший насквозь. Это был не удар по телу, а по разуму, разрывающий самую душу. Он почувствовал, как что-то рвется и ломается внутри. Это был его дар. Его связь с магией. Её вырывали из него с корнем, с мясом и кровью.

Элвин упал на колени, и жёсткие каменные плиты ледяным холодом пронзили ткань штанов, дойдя до самых костей. Он стоял на четвереньках, тяжело и хрипло дыша, уткнувшись влажным от пота лбом в шершавую, прохладную поверхность пола. Каждый короткий, судорожный вдох поднимал перед его лицом маленькое облачко пыли, смешанной с вечным запахом старого пергамента и высохших, въевшихся в камень чернил — этот знакомый аромат медленно, но верно возвращал его к реальности. Лекарство начинало действовать, отступающая боль оставляла после себя лишь изнуряющую, костную пустоту, будто из него вынули все внутренности и оставили одну оболочку. Он с тихим стоном перевернулся на спину, глядя в высокий, тёмный свод потолка, где в витраже застыл безумец с разинутым ртом, кричавший в вечном безмолвии прямо в лицо Элвину.

— Снова плохо, мастер Кейдж?

Элвин медленно, с усилием повернул голову на звук. В проходе между высокими дубовыми стеллажами, залитыми теперь косыми лучами света из верхних окон, стояли двое младших писцов в нарядных, тщательно отглаженных синих мантиях — форменной одежде канцелярской братии Арканума. Один, румяный и пухлый, смотрел на него с нескрываемым любопытством, другой, более худой, — с лёгкой, но отчетливой брезгливостью, будто нашёл на полу что-то неприятное.

— Ничего, — хрипло ответил Элвин, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь на ближайший стеллаж так, что корешки книг зашатались. — Просто голова закружилась. От пыли.

— А вы бы поосторожней, — наставительно сказал пухлый писец, и в его голосе слышалась не столько забота, сколько желание продлить этот неловкий момент. — В ваши годы и с вашей… историей… лучше бы сидеть где-нибудь в сухом архиве. А не тут, с этими… — он неопределенно, почти брезгливо махнул рукой по направлению к тёмным полкам с книгами по некромантии.

— Этими «этими» требуют такого же ухода, как и все остальные, — резко отрезал Элвин, с силой отряхивая свой потертый камзол. Его голос, только что хриплый и слабый, вновь обрел привычную твёрдость, ставшую его щитом.

— Ну как знаете, — пренебрежительно пожал плечами второй писец, и они, перекинувшись многозначительными взглядами, пошли дальше, почти сразу же начав перешептываться. Элвин поймал обрывок фразы, долетевший из-за угла: «…и его причуды… все ждали, что он займет место Торна… а теперь…» Дальше слова слились в неразборчивое жужжание, но и услышанного оказалось более чем достаточно. Острая, знакомая горечь, горькая, как желчь, подкатила к самому горлу, сдавив его тугой, невидимой петлёй. Он сглотнул, заставляя её отступить, и закрыл глаза.

Элвин остался стоять один, прислонившись спиной к прочному, незыблемому дубу стеллажа, слушая, как лёгкие, небрежные шаги двух молодых людей затихали в глубине библиотеки, растворяясь в её вечном дыхании. Они оставляли его в компании, которую он знал слишком хорошо: с неотвязными призраками собственного прошлого и безмолвным, но вечно кричащим витражом над его головой. Он не винил этих мальчишек в их глупой жестокости. В их глазах, полных любопытства и брезгливости, он читал лишь точное, беспристрастное отражение своей новой, непреложной реальности — реальности, в которой он застрял, похоже, навсегда.

Когда-то, в другой жизни, он, Элвин Кейдж, был не просто многообещающим магом, одним из многих талантливых выпускников. Нет. Он был восходящей звездой, самым молодым и блестящим следователем Следственного отдела Арканума. Его имя, произнесённое шёпотом, заставляло нервничать опытных магов-практиков, а громко озвученное — вызывало почтительный трепет у подчинённых и завистливую настороженность у равных. Ему прочили головокружительную карьеру, говорили, что следующей вакантной позицией в Совете, которую он займёт, будет кресло декана по безопасности.

А теперь? Теперь он был просто «старым Кейджем», изгоем, застрявшим между мирами, как застряла между небом и землей пыль в лучах заходящего солнца. Над ним простирался мир магов-начальства, воплощением которого был всесильный декан Торн. Эти люди смотрели на него сверху вниз, с холодным, не скрываемым презрением. Они презирали его не только за утраченный дар, но и за то, что он стал живым, дышащим напоминанием о хрупкости их собственного, такого надёжного на вид могущества.

А под ним, внизу, копошился мир простых служителей, писцов, уборщиков и младших библиотекарей. Эти люди побаивались его. Их пугало его мрачное, овеянное мрачными легендами прошлое — история падения, о которой рассказывали шепотом, обрастая самыми невероятными и пугающими подробностями. И вместе со страхом к нему примешивалось неприкрытое, почти физиологическое любопытство, смешанное с брезгливой жалостью. Они жалели его жалкое, по их мнению, настоящее, не понимая, что именно в этой «жалости» и заключается его единственная, выстраданная сила.

Глухой удар, за ним другой. Вечерний колокол на башне прозвонил семь раз. Медный звук, тяжёлый и неспешный, плыл сквозь толстые стены библиотеки, просачивался сквозь стеллажи с книгами, наполняя воздух вибрацией. Рабочий день, как и всегда, подошёл к концу. Элвин завершил вечерний обход, беглым, привычным взглядом проверив дальние полки с особо чувствительными томами, и направился к выходу из Запретного отдела. Массивные дубовые двери с резными рунами с глухим стуком закрылись за его спиной. Он повернул тяжёлый ключ в двух сложных механических замках, слыша, как с точностью часового механизма щёлкают и сдвигаются стальные затворы. Засовы, запиравшие не только дверь, но и часть его жизни.

В центральном вестибюле, у главного портала, ведущего во внешний мир, в специальной, грубо выдолбленной каменной нише стоял почтовый голем. Он был высечен из тёмного, шершавого гранита, и скульптор явно не утруждал себя приданием ему хоть сколько-нибудь человеческих черт. Это была бесформенная, угрюмая глыба, слегка сужающаяся кверху, отдалённо напоминающая присевшую фигуру. Лишь в её груди зияло аккуратное, круглое отверстие, тщательно отполированное по краям, — приёмник для медных монет и свёрнутых в тугие трубочки записок с заказами.

Элвин, не глядя, привычным движением нащупал в потёртом кожаном кошельке единственную медную монету. Лёгкий, привычный бросок — и монета с сухим лязгом провалилась внутрь каменного тела. Мгновение спустя камень с низким, скрежещущим звуком ожил. Голем повернул свою бесформенную голову, и в его глубоких глазницах вспыхнул тусклый красный огонек, безжизненный и холодный.

— Заказ, — тихо, почти беззвучно, чтобы не привлекать внимания возможных запоздалых служителей, произнёс Элвин. — Он чувствовал на языке знакомый горький привкус стыда. Стыда от этой еженедельной необходимости, от этой зависимости, которая была публичным, хоть и безмолвным, признанием его немощи. — Настойка Молчащего Корня. Стандартная порция. Аптека «У Седого Алхимика».

Голем коротко, отрывисто кивнул своей тяжёлой головой, и огоньки в его глазницах погасли, словно их и не было. Заказ был принят. Оставалось только ждать.

Элвин медленно, чуть сгорбившись, вышел из вестибюля на главную галерею — парадную артерию библиотеки. И его, как всегда в этот час, охватило сложное, двойственное чувство, смесь благоговения и пронзительной, ноющей тоски. Грандиозный центральный зал, подлинное сердце древнего здания, уже почти полностью утопал в глубоких, бархатных сумерках. Последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь гигантские многоцветные витражные стекла западного фасада, отбрасывали на отполированные до зеркального блеска мраморные полы и на уходящие в сумрачную, невидимую высь стеллажи длинные, причудливо искажённые тени. Эти тени — синие, лиловые, кроваво-красные — сплетались в немой, медленный хоровод, наполняя гигантское пространство таинственным, почти одушевлённым мерцанием.

Где-то в вышине, под самым темнеющим, синим куполом, одна за другой, беззвучно и плавно, зажигались магические сферы — вечные светильники Арканума. Их мягкий, холодный, фосфоресцирующий свет не столько освещал, сколько подсвечивал пространство снизу, выхватывая из мрака лишь карнизы, вершины стеллажей, скульптурные лики на капителях колонн. Огромное пространство, ещё недавно наполненное отголосками шагов и шелестом страниц, постепенно погружалось в торжественную тишину и всепоглощающий покой, наполняясь ровным, глубоким дыханием спящих знаний.

Он стоял так несколько минут, затерянный в величии этого зала, не в силах оторвать взгляд от величавой, мрачной красоты. Постепенно знакомая горечь от воспоминаний и призрачная боль от потери отступали, растворяясь в безмолвном хоре теней. Их место занимало странное, горькое спокойствие, принятие своей судьбы. Его жизнь теперь была здесь. Не в сияющих чертогах Арканума, не в погоне за опасными тайнами, а здесь — среди этих тихих голосов, нашептывающих со страниц, среди этих спящих могуществ, заключенных в переплётах. Он нашел своё место. Не то, о котором когда-то страстно мечтал, не то, что ему пророчили, но — своё.

Наконец он глубоко вздохнул, и, развернувшись, твёрдыми, измеренными шагами направился к узкому служебному выходу, скрытому в тени одной из колонн. Впереди его ждал долгий, пустой вечер: одинокая комната с голыми стенами и бутылка дешевого, терпкого вина, которая должна была помочь уснуть. Но завтра, как и всегда, с первым ударом колокола, он снова вернется сюда. Домой