Заразная болезнь

Вильям сидел в баре и ругался. Громко, но не вслух – государственный служащий, да ещё и друг баллотирующегося кандидата не может ругаться вслух.

С какой стати он согласился с Ричардом и вырядился как шут? Мало ли что предвыборная кампания, но зачем кольт «Миротворец» на ремне? Точнее – зачем таскать на ремне два с третью фунта железа? Он не политик, чтобы каждому ковбою нравиться, он скромный… Ну ладно, пусть нескромный, но неважно. Даже если он и смешит юморесками подписчиков местной газеты, револьвер совершенно ни к чему.

Сейчас он тоже писал, прямо за столиком, но не пару смешных абзацев для утренней колонки, а полновесный рассказ, возникший в голове только позавчера. Вернулся к первой странице, перечитал абзац – хорошо. А вот концовка никак не получалась. Идея была, а слова не ложились, на что указывали валявшиеся под столом смятые листы дешёвой бумаги.

– Здрасьте всем удобно и приятно с комфортом расположившимся в этом комфортабельном баре, – послышалось от взвизгнувшей распашной двери. Голос прозвучал так же визгливо и до безобразия резко.

Новый посетитель, незнакомый и неприятный, двинулся к стойке, делая массу ненужных движений, вихляясь, приплясывая и вертя головой на ходу. Всё в нём было лишне, начиная от «стетсоновской» шляпы, из которой торчало около дюжины перьев – тирольских, индейских, павлиньих – до разноцветных ковбойских сапог с двумя парами нацепленных на них шпор. Если и дальше говорить о цифрах, то нелепей всего выглядели три револьвера, все разных моделей, включая классический «Патерсон» 1836 года, оттягивавшие широченный ремень почти до колен. Три револьвера – при том, что рук у вошедшего имелось всего две.

«Что за идиот!» – оценил вошедшего Вильям. Но тут же вспомнил про железяку, висевшую на поясе у него самого, и вернулся к работе.

К сожалению, визгливый голос раздался вновь уже через пару секунд, тут же проник во все закоулки помещения и, показалось, продолжил гулять, отскакивая от стен.

– Я возьму виски, поскольку, как говорят сведущие люди, он убивает гермы, или, как говорят они же, микробов, вызывающих все болезни, ну разве что кроме пулевых ранений. Возьму виски крепкий, хороший, неразбавленный, не слишком дорогой и не мутный, такой, чтобы радость и приятные чувства лились по пищеводу, стекая вниз, чтобы согреть душу и тело изнутри.

Вильям перестал писать. Мысль, казалось, уже пойманная, ускользнула. Недалеко, она вертелась где-то рядом, увиливая при каждой попытке её поймать. Поворачиваясь то одним, то другим боком, не позволяя рассмотреть себя целиком. И…

«Стоп! – приказал себе Вильям. – Из-за него я и думать начал сплошными плеоназмами. Бессмысленными, никому не нужными, засоряющими голову… Стоп!»

Посетитель плюхнулся на соседний стул, толкнув ножку стола, от чего только что обмакнутое в чернила перо вывело на бумаге корявую полосу, похожую на след молнии, напоминающей след змеи, проползшей по… Стоп!

– Я Леопольд Игнатиус Сомерсет Квантус де Георг. – Сосед беспардонно навязывался в собеседники. – И здесь, в ваших местах, я проездом, что не мешает мне в полной мере оценить великолепие этого прекрасного места. Такого классического места, отдающего духом истинной Америки, живущей традициями и гордостью покорителей Дикого Запада…

Поток следовало остановить. Представиться, перехватить разговор и быстро его закончить.

– Уильям Сидни… Стоп! – На этот раз слово «стоп» прозвучало вслух. – Извините, но мне надо работать.

Перо опять заскрипело по бумаге, но Леопольду Игнатиусу, как его там, хотелось говорить и, судя по всему, не важно с кем и о чём.

– Работа! – воскликнул он, взмахнув руками. – Бегите прочь от лишней работы, высасывающей вас до дна, не оставляющей места для человеческих отношений, радости общения, таких, как…

Вильям представил себе, что затыкает уши, и написал:

«Мне очень жаль, Боб, что в этой бешеной скачке по каменистой дороге, окружённой заросшей колючками прерией, где бродят только койоты в поисках редкого кролика и для них нет другой пищи, твоя гнедая прекрасная кобыла, не раз выручавшая нас, когда, казалось, спасения не оставалось, сломала переднюю левую, такую нужную нам сейчас ногу. Боливар – прекрасный конь, не раз выручавший нас из беды, поджидающей за каждым поворотом при нашем роде занятий, но он практически выдохся, смертельно устал, требует отдыха, выжат до дна и не сможет вынести двоих: ведь двое так тяжелы».

Глаза пробежали по написанным строчкам, и сердце, всегда надёжное, пропустило удар, столь важный для… Стоп!

Сосед всё продолжал говорить, но голова госслужащего уже перестала работать, в ней кипела ярость. Не сознавая, что делает, он выхватил кольт и выстрелил. Промахнулся, конечно. Или заряды оказались холостыми – в конце концов, Ричард выдал ему револьвер только для антуража.

Противник даже не вспомнил о своих трёх стволах. Дико подпрыгнув, он повалился на пол, пытаясь укрыться за хлипким стулом. Вильям взвёл курок и выстрелил во второй раз. Прятавшийся подпрыгнул на всех четырёх.

– Ужас! – воскликнул он, выпучив глаза. Его тело охватила дрожь, и он выскочил из укрытия, побежав прочь от опасности, крича, плача, рыдая и хрипло дыша.

Два и ещё два выстрела грохнули вслед, не произведя видимого эффекта. Вильям взглянул на исписанные листы, скомкал их все и бросил на пол. Заказал двойной бурбон и, фильтруя сжатыми зубами лишние слова, тихо произнёс:

– Действительно ужас. Сколько лет понадобится, чтобы весь этот мусор выветрился из головы.

Эпилог

Избирательная кампания Ричарда Холла, друга Уильяма Сидни Портера, проходила в 1890 году. Рассказ «Дороги, которые мы выбираем» был впервые опубликован в 1910 году. Под псевдонимом О. Генри, конечно.