Зарисовки

Они появлялись передо мной, многочисленные, как снежинки, и такие же разные. А я ожидал их на Перекрёстке, преграждая один из путей.

Они появлялись одновременно, заставляя меня пользоваться служебным всеприсутствием, чтобы раздробиться. Умножиться, сохраняя сущность, чтобы молчать или говорить с каждым отдельно. Чтобы у каждого из них был свой Перекрёсток… что, в общем-то, соответствовало реальному положению вещей. Они появлялись по-разному и разными путями, но я тоже менялся для них, и сам узел выбора менялся тоже.

Так было, и было это правильно.

Визг тормозов. Тупой удар и тьма. Что…

Туманная вуаль расходится, как занавес. Смутные слухи, глуповатые статейки в жёлтой прессе, что-то ещё, более глубокое, – всё это, соединясь, отлилось в стремительный полёт по тоннелю. Освобождение! Скорость! Смутное ощущение, что рядом летят сотни таких же огнистых мотыльков-душ…

И поздно было сворачивать, когда свет впереди незаметно тускнел, надвигаясь стеной грозы и дыша кровавым жаром.

Большинство их появлялось из холодной мглы, словно туманные мороки. Большинство было растеряно, смущено, зачастую совершенно слепо и глухо… но когда они замечали меня – если замечали – от всего многообразия реакций оставался лишь страх. Именно для страха я был тут посажен. Одно плохо: чем больше их шествовало вперёд, без раздумий выбирая торный путь, тем тяжелее становилось у меня внутри. Чем дальше, тем больше меня, пугало нерассуждающих, пугало то омерзительное, во что я превращался из-за них.

Бой бубна таял, отдалялся. Мерк свет плошки с жиром, и без того тусклый.

Охотник встал.

Молодость и сила не вернулись, но боль и слабость более не мешали. Этого было достаточно, чтобы надеть лыжи, взять в одну руку копьё, а в другую нож и двинуться сквозь туман по смутно белеющей, как нагая кость, тропе мёртвых.

Долго ли, коротко ли, не важно, а только туман расступился, выведя к одинокой скале. Всё было, как в рассказах шамана: путь правый, путь левый – и многоликая Жуть, оседлавшая правый путь. Копьё в руке охотника стало меньше иголки, а нож и вовсе сделался, как пылинка. Нет, не таким оружием одолеть Жуть… тут пригодился бы бубен шамана, погремушка ребёнка или прялка жены, а охотнику не сразить такого врага. Вздохнув, он свернул налево, и тьма левого пути загустела, как непроглядное смолистое варево.

Да, большинство было не достойно разговора. Но тем приятнее было встречать среди них, прошедших сквозь туман, исключение из общего правила.

После первого же пропущенного удара дух вылетел из копьеносца. Когда ведьмачий меч сносит голову, дух вылетает из тела прямо-таки с реактивной скоростью. Но копьеносец не понял, что с ним произошло, потому что мир вокруг него словно моргнул, а потом обернулся каменистой дорогой посреди непонятно чего.

– Что? Где? – забормотал копьеносец, бестолково вертя головой.

– Спроси ещё – “когда”, и будет полный набор.

Копьеносец завертел головой ещё активнее, помогая себе кружением на месте.

– Кто тут?

– Сюда смотри, невинная душа.

Копьеносец повиновался – и попятился, стремительно бледнея.

– Ты… ты!!!

– Ну да, я. Кстати, имя мне – Зараза. А ну стой!

Суровая муштра в минувшей жизни и командный голос Заразы сделали своё дело. Копьеносец замер, как основательно вкопанный столб, и даже чуток успокоился.

Коли этот разговаривает, значит, сожрёт не сразу.

– Стоишь? Молодец. А теперь выбирай.

– Ч-что выбирать-то?

– Ты, того-этого, под ноги глянь.

Копьеносец повиновался.

Каменистая дорога, на которой он стоял, раздваивалась… нет, растраивалась… даже расчетверялась, если учесть движение назад. Кстати, позади было не так плохо. Там царил туман. Холодный, мокрый и унылый, но зато нисколько не страшный.

А вот впереди…

Широкий торный путь уводил вдаль и чуть вниз. Прямая дорога стрелой вонзалась в горизонт, и где-то там, за окоёмом, плясали медлительные багровые зарницы. Они внушали смутную тревогу, а иначе копьеносец пошёл бы вперёд без раздумий.

Слева круто в гору уходила даже не тропа, а… даже скалолазу не захотелось бы карабкаться по такой круче. Правда, в смутно различимых высях сладким обещанием сияло что-то бело-голубое, но на самом начале тропы расселся, мерзко ухмыляясь, этот. Который Зараза.

И ещё была дорожка, ведущая вправо. Извилистая, почти нетоптаная. В щелях между жёлтыми кирпичами мостовой пробивалась густая трава. Мостовая быстро добегала до пологих зелёных холмов и, вильнув, скрывалась среди них.

– Куда пойдёшь, невинная душа?

– Это… это же Перекрёсток! – воскликнул копьеносец.

– Точно, – буркнул Зараза. – Он самый.

– Но я вижу три пути… ну, четыре. А на настоящем Перекрёстке Выбора их семь!

– Ишь! Семь дорог ему подавай!

– Я просто хочу понять…

– Нечего тут понимать. Был бы ты жив, тогда б тебе ещё три дороги открылось, а так – не взыщи, покойничек. Выбирай.

– А ты что посоветуешь?

Зараза хрипло расхохотался.

– Я, – сказал он, отсмеявшись, – отвратник, а не советчик. Думай своей головой… вернее, тем, что от неё осталось.

Иные появлялись не из тумана смерти, а приходили по зелёной тропе. Их я старался направить назад (увы, почти всегда безуспешно) или хотя бы в холодную туманную мглу. С этими я был рад перекинуться словом: они, такие разные, что и сравнение со снежинками переставало работать как следует, – они были сродни мне.

Иные выходили к Перекрёстку из Арки Славы. Этих мне было жаль, особенно тех, которые смотрели лишь за обагрённый окоём. Но власти над ними у меня не было. Эти, из Арки, жили по своим законам всегда и везде. Их решение можно было уважать, но бороться с ним? Безумие и бред. Только не я. Только не страхом. Ведь иные из них были моими однофамильцами либо свойственниками. Грозные, Страшные, Жестокие, Кровавые, Бичи Божьи, Боевые молоты и Разрушители… не только такие были среди прошедших Арку, но таких было много. И в лучшие времена любой из них смахнул бы меня с пути, как пыль, не заметив преграды. Но на Перекрёстке оказывались лишь те, кто выгорел, кто устал сверх предела отпущенных сил, кто был прежде встречи со мной крепко схвачен трясиной равнодушия. На них, таких, я уже мог влиять… но из уважения к былому почти не вмешивался в их решения.

Изредка сквозь вуали серого забвения выползали антиподы пришельцев из Арки. Им я молча указывал на туманную тропу новых воплощений, и они повиновались без звука.

И я подумал, что моя работа вдвойне бессмысленна, если меня, личность, может заменить воплощённая функция.

Копьеносец ещё раз осмотрелся.

Назад, в туман? Ох, что-то не хочется. Плутать в том тумане, плутать… нет уж.

Вперёд, под горку? Поначалу оно вроде бы ничего, но эти багровые огни…

Мимо Страшного? Ага, пустит он, как же! Да и сорваться там – не то, что на ровном месте споткнуться. Костей не соберёшь.

– Направо, – сказал он решительно.

– Ну, тогда в путь, невинная душа. Кстати, где-то в той стороне должен быть радужный мост. Можешь попробовать подняться по нему.

– По радужному мосту?

– Ну да. Бифрёст ему имя. А ты умер с оружием в руках. Может, и пройдёшь.

– Куда пройду?

– Сам увидишь, коль доберёшься. Но малая вечность в эйнхерьяре – вариант не худший.

– Ты же не должен давать советы!

– Ничего. Молчать я тоже не обязан. Ты выбрал? Хорошо. Ступай, куда решил идти.

Копьеносец поставил ногу на первый жёлтый кирпич. Обернулся.

– Спасибо, Зараза!

– Нашёл, чьим именем благодарить, дурень… пошёл, пошёл! Да не оглядывайся!

Копьеносец развернулся и пошёл. А Зараза, скорчившись, пробормотал:

– Всё. Хватит с меня. Сколько ж можно?!

Слепящее сияние из горних высей ударило в глаза.

– Ну, отвратник, – трубной медью возвысился ангельский Глас, – сгинь! Моя смена!

– Сам знаю, – огрызнулся Зараза. И сгинул в направлении пологих зелёных холмов.

4 июня 2007 г.