Зарисовки: Огнем и Пылью

Потрепанная колонна войск планетарного правительства медленно отступала. Старая техника чадила дымом и пламенем из выхлопных труб, разрывая мягкую землю. Толпы раненых солдат двигались в сторону Сент—Нью—Порта, последнего оплота планетарных войск на континенте. Эвакуационный транспорт, забитый тяжелыми, постоянно глох и ломался. Множество опустошенных и сломанных судеб, сливались в единый поток отчаянной борьбы. Пустынный ветер завывал между древними, гусеничными танками, далеко в небе кружил непонятный разведывательный дрон. Свой ли? Чужой ли? Никому не было до этого, никакого дела. ПВО было уничтожено в ноль еще в первые дни корпоративного наступления. Два солдата, расчёт тяжелого пулемета, еле передвигали ноги, один боец с перевязанной рукой, держа пулемет за ствол, волочил его по земле, шкрябая по бетону прикладом. Другой, пыхтя нес за спиной рюкзак коробов с патронами к нему. Кто-то им крикнул вслед:

— Парни, какой взвод?

Тот, что с пулеметом, нехотя повернув голову, еле ответил:

— Третий взвод, четвертая рота, отдельный первый штурмовой батальон, а че?

Догоняющий сник и закуривая процедил:

— Да ниче, я просто своих ищу, при авианалете потерялись, ебучее ПВО, сраные импотенты.

С этими словами, он протянул им раскуренную сигарету. Раненый принял её, жадно затянулся, закашлявшись передал товарищу с патронами. Тот, кивнув ответил:

— Спасибо братишка, сам-то чьих будешь?

Закатное солнце на мгновение подсветило его лицо, уставшее и грязное, с некрасивой бородой, он кряхтя спустил рюкзак с патронами на землю, всем телом наклоняясь к земле под тяжестью боеприпасов.

Догоняющий махнул куда-то в сторону, откуда они все двигались и проговорил:

— Я был в составе сводной механизированной пехотной группировки, должны были брать завод полимеров, тот который на севере Ново-Московска, но что-то у нас не заладилось. Наших разнесли в щепки, буквально за пару часов, я укрылся под сгоревшим танком, так и остался жив.

Говоря это, он нервно поджигал следующую сигарету и с силой затягивался, на что боец с патронами лишь кивал, а раненый, пожимая плечами добавил:

— Сейчас вообще нихера не ясно, пошли с нами, коли хочешь, до Сент-Нью-Порта.

И кивая на пулемет сзади, он добавил, но придется помочь, иначе мы с товарищем закончимся сильно раньше.

Они переглянулись. Догоняющий без слов подхватил короб с лентой, перекинул через плечо и взялся второй рукой за сошки пулемёта.

— Пошли, — сказал он, — дорога вдоль канавы чище, там броня не ходила.

Шли молча. Пыль забивалась в рот, где—то за посадкой хлопнуло — короткая очередь и чья-то матюгальня сорвалась на визг. Дрон в небе сделал круг ниже, тонко зажужжал, как назло. Пулемётчик сплюнул:

— Если свистнет — ложись и не геройствуй.

— Да я уже нагеройствовался, — выдавил догоняющий.

На повороте дорогу перерезала брошенная цистерна. Под ней валялась размотанная проволока, коробка от сигнальных, в траве — свежий след гусеницы. Раненый остановился, опёрся на ствол:

— Мины могут быть.

Догоняющий присел, шмыгнул носом и показал на еле заметную банку-растяжку, утопленную в пыли.

— Могут. Дальше по обочине, за мной. Ногу выше поднимай, проволоку не цепляй.

Выбрались за цистерну. Сзади тянулся тот же серый поток — машины, носилки, чумазые лица. Впереди, в просвете между раздутых тополей, мелькнули бетонные зубцы блока—поста. На вышке кто—то махнул полотнищем.

— Свои! — крикнули оттуда. — Быстрее, «корпы» с фланга давят!

Раненый ухмыльнулся сквозь боль:

— Ну, значит, успели.

— Ещё нет, — ответил догоняющий, перехватывая короб, — успеем, когда ленту в приёмник засунем.

Они ускорили шаг. Ветер гнал пыль в спину, а дрон, будто потеряв к ним интерес, ушёл выше, к закату. На блок—посте уже ставили станину. Пулемётчик кивнул на амбразуру:

— Там и разместимся. Если что — полимерный завод вспомним потом.

— Если что, — отозвался догоняющий и щёлкнул крышкой короба, — сначала Сент-Нью-Порт. Потом всё остальное.

На блок—посте их встретил сержант в разодранном бронежилете, коротко:

— Сектор девяносто — твой. Туманка и термодым — экономим. Связь — канал три.

Пулемёт лег на станину, лента заправилась с первого раза, крышка звонко щёлкнула. Догоняющий сел справа, ладонью пригладил ленту, проверил подачу.

— Дистанция четыреста, отметка по тополям, — пробормотал он. — Если по гребню пойдут — берём под срез.

Слева, за бетонным зубцом, тренькнул планшет наблюдателя: на экране поползли точки.

— «Корпы» на бронекары, двое в экзах, — сообщил наблюдатель. — Без огневой подготовки не лезут. Ждут.

Ветер донёс далёкое «бу-бу-бу» турбин. Дрон снова появился, теперь ниже — отливал сталью на солнце. Раненый дёрнул плечом:

— Глаза ихние.

— Щас ослепим, — сказал сержант и сунул догоняющему перепаянный фонарь с линзой. — На три — жми по датчику.

— Раз… два… три!

Фонарь вспыхнул узким конусом, дрон дёрнулся, завилял и ушёл в сторону, теряя высоту. Почти сразу на гребне шевельнулась цепь серых фигур. Одна — в массивном каркасе — поднялась выше, блеснула щитком визора.

— Взял, — сказал пулемётчик, выдохнул и нажал. Пулемёт отозвался тугой очередью, ствол повёлся, лента пошла в приёмник как вода в желоб. Серый силуэт на гребне вздрогнул, ушёл на колено. Остальные рассыпались.

В ответ по блок-посту секануло — сухо, быстро. Бетон вокруг амбразуры осыпался пылью. Догоняющий прижался к станине, подал ленту, крикнул:

— Перевод! Правее на десять!

— Вижу! — Пулемётчик коротко «отстучал» по правому флангу, заставляя головы лечь в грунт.

Сзади кто—то подкинул ящик с лентами. Сержант, не глядя, оттолкнул:

— Берегите, «камикадзе» не тратьте! До сумерек держимся, потом рывком к мосту.

Наблюдатель снова щёлкнул планшетом:

— Ещё контакты. Похоже, ихний «муравей» ползёт по канаве. Малый шестиногий.

— Мины там? — спросил раненный.

— Были. Уже нет.

На секунду все замолчали. Потом догоняющий хрипло рассмеялся, коротко и без радости:

— Ну шо, ребята, сейчас будет весело.

Он выдернул из подсумка пару противотанковых, положил рядом:

— По моей. Как «муравей» нос высунет — закидываем, ты — по оператору.

Пулемётчик кивнул, проведя мушкой вдоль гребня. За тополями густел закат, воздух густел пылью и раскалённым железом. Где—то совсем близко шевельнулась трава.

— Пошёл… — прошептал наблюдатель.

— Щас, — ответил пулемётчик и надавил на спуск.

***

Колёса вязли так, будто у машины выросли якоря. Глинистая низина после редкого дождя превратилась в кашу. Кабину трясло от близких разрывов автоматических миномётов; рядом о землю щелкали осколки.

— Да, малой, всё нам пизда, ща на луну полетим, — хмыкнул старший, щёлкнул массой и крутанул стартер. Двигатель рыкнул и захлебнулся.

Младший сидел, уткнувшись в перчатки. Плечи подрагивали.

— Отставить ссать нахуй, — сказал старший. — Дышать блядь.

Снаружи стоял резкий запах топлива и мокрой пыли. Старший выбил дверцу плечом, спрыгнул по щиколотку в грязь. Вытянул из ящика складные настилы, кинул под колёса, пальцем прижал ниппели — стравил давление.

— Медленно газуешь. По команде — назад-вперёд, качнём.

Двигатель взялся со второй. Колёса шипели в грязи. Машина вжалась, вздрогнула и отползла на ладонь. Ещё. Потом передний мост сел брюхом окончательно — как в бетон.

— Готово, — сухо сказал старший. — Варианты закончились.

Очередь разрывов прошла выше по склону; воздух дернулся. Над дорогой проплыл серый квадрокоптер-ретранслятор, ткнулся лучом в кабину и ушёл.

Старший кивнул на канаву у насыпи. — Ветер вон оттуда. Сделаем дым и ползём. На связи — канал три. Скажешь, что здесь дымовая точка, чтоб свои по нам не лупили.

Младший глотнул воздух, кивнул. Голос на радиоканале сорвался, но текст донёс: «Дым у дороги, сектор семь. Не стрелять». Ответ пришёл короткий: «Принято».

Старший достал из сумки термодымовую шашку и крепление. Прихватил к рампе под баком, проверил тягу ветра, дёрнул шнур. Белая струя легла в сторону открытой равнины, через секунду потемнела, смешавшись с паром от тёплого металла. Он ногой сбил дренажный клапан: тонкая струйка топлива добавила чёрной гари — ширмой стало.

— Пошли, — сказал он. — Низко стелется, есть шанс уйти.

Они сползли в канаву. Грязь холодная, липкая. Ветер шуршал по сухим кустам, тащил дым на запад. Разрывы сбились, куски земли шлёпались рядом, но цели уже не видели.

Из белесой туманы вывалился шестиногий «муравей» — сапёрный микроробот, ощупывал канаву щупальцами сенсоров. Младший замер; старший выдернул из подсумка противотанковую, коротко бросил. Вспышка — без грома, больше хлопок. «Муравей» сложился, затих.

Ползли дальше. Младший сперва всхлипывал на каждый удар, потом начал ровно дышать. Руки работали сами: локоть, колено, локоть, колено. Песок хрустел на зубах.

— Ещё двадцать метров, — сказал старший. — Там мешки. Если кто крикнет «свои» — не тормозим, лезем внутрь.

В просвете дыма показалась зубчатая линия укрытий. Кто-то махал. Они перевалились через насыпь — в неглубокий окоп. Пахло железом, потом и мокрой тканью.

— Откуда вы? — спросили сбоку.

— Топливовоз в низине. Дым поставили, — ответил старший. — Бросили.

— Правильно, — сказали из темноты. — Сектор держим до темна.

Младший сел на корточки, утирая грязь рукавом. Плакать перестал сам собой — просто не было на это сил. Сердце стучало в горле, но ровнее.

— Дальше так, — сказал старший, проверяя остатки снаряжения. — Таскаем ящики, слушаем канал три. Если дым просядет — вернутся дроны. Граната одна осталась — Береги для себя, понял?

Младший кивнул. Снаружи ширмой гудел пожар, но без света — плотным, тяжёлым дымом. Где-то левее щёлкали очереди; правее коротко ухал миномёт. Небо над пустыней было бледным и бездонным, одна из лун висела низко, как монета.

— И ещё, — добавил старший, бросив взгляд на дорогу. — Если повезёт, ночь переждём и уйдём к плато. Если нет — будем копать глубже. Сэкономим на похоронах.

Он поднял один конец ящика с лентами, второй подхватил младший. Пошли вдоль стены мешков. Руки дрожали, но держали. Дым тянулся ровной полосой и резал видимость до десятка шагов — этого хватало, чтобы дорога и топливовоз исчезли, будто их и не было на этой пыльной планете.

***

Его трясло и било о металлический пол. Каждый бугорок извилистого покрытия дороги отзывался тупым ударом в бок, и он стискивал зубы, стараясь не застонать. Во рту стоял вкус бензина, пыли и чего-то железного — может, крови, а может, просто так воняло в этом грузовике.

Сознание плыло. Он то проваливался в тяжелое забытье, то снова выныривал от нового толчка. Глаза слипались, склеенные грязью и потом. Сквозь полуприкрытые веки он видел прыгающие тени от болтающихся тросов на потолке и чужие сапоги. Кто-то рядом тихо ругался на каждом ухабе, слова сливались в монотонное бормотание.

Дышалось тяжело. Воздух был густой и спертый, пах потом, кровью и соляркой. Он пытался поймать ртом кислород, но вместо этого давился пылью. От этого начинал кашлять, а кашель снова больно бил в ребра. Пришлось прижать руку к груди, чтобы как-то смягчить толчки.

Рука, перевязанная грязной тряпкой, ныла и горела. Он чувствовал, как по ней бегают мурашки, а пальцы почти не слушаются. Иногда он пытался пошевелить ими, но получалось только слегка согнуть в фалангах. Главной мыслью было — чтобы это поскорее кончилось. Чтобы транспорт наконец остановился, а тряска прекратилась.

Он уставился в зеленый потолок, пытаясь не думать ни о чем. Считал секунды между особо сильными толчками. Прислушивался к работе мотора — когда он ревел громче, значит, предстоит особенно жёсткая колдобина. Только бы дотерпеть. Просто терпеть и ждать, когда это закончится.

***
Дом больше не дом — груда стен, пахнущая гарью и тёплым железом. Ветер гонит пыль, она скрипит на зубах и залепляет глаза. Он берёт рюкзак: аптечка, кружка, старый радиоприёмник, несколько инструментов. Кем он был — инженером, врачом, учителем — теперь неважно. Сейчас он тот, кто идёт.

Дорога молчит, только где-то далеко хлопают разрывы, как дверцы в пустом коридоре. С полей тянет бензином: на краю кювета перевёрнутый фургон, из горловины тонкой нитью капает топливо в жёлтую лужу. Он обходит, касается ладонью бортового железа — холодно, как ледяная вода. Ткань перчатки тут же липнет к грязи.

Радио трещит — короткие слова, обрывки: «коридор… закрыт… ждать…» Он крутит ручку, ловя тонкую иголку голоса, и отпускает. Куда бы он ни повернул, слова одинаковые: «ждать». Ждать больше не из чего.

На развилке ржавеет щит с выцветшими стрелками. Одну сорвало, остальные показывают в разные стороны, как пальцы спорящих. Он снимает с воротника белую тряпку, узлом привязывает к столбу: «опасно, мины». Смешно — кто это увидит? Но он делает, потому что так правильно. Тихий героизм в три движения: завязать, проверить узел, шагнуть дальше.

На обочине — скособоченная станция подкачки. Внутри гремит разбитая дверь, скрежещет по полу железный лист. Он поправляет его, выключает автомат, чтобы искра не нашла бензиновую лужу снаружи. В пальцах дрожь не от страха — от усталости, которая поселилась в голове, как тусклый звук. Не мышцами устал — собой.

Где-то на высоте гудит разведдрон. Он не поднимает глаз. Ему всё равно, чей. Он чует кровь — металлический запах, старый, уже чужой. Ступни хлюпают в клейкой жиже, ремни рюкзака режут плечи своим честным весом. Каждые десять шагов он останавливается, слушает: нет ли голосов, детского плача, треска портативной рации. Пусто.

Вдоль посадки тянется цепочка следов — широкие подошвы и узкие, бегущие. Следы сходятся, путаются и исчезают в разбитом поле. Он идёт не по ним, а между, как по строкам, которые уже прочитал. «На все четыре стороны» — это про этот перекрёсток без указателей, где правильного направления нет.

Он выбирает ту сторону, где дым бледнее. На ходу достаёт кружку, ловит слабую воду из капающего сифона на ферме, делит на глотки, как на уроке — по ровным долям. Завязывает чужую порезанную ладонь бинтом, оставленным на столбе. Человек кивает и уходит в противоположную пыль.

Он тоже идёт. Его работа теперь — идти. Делать то, что можно сделать, даже если это никому не нужно. Шаг, вдох, выдох. Радио на плече трещит всё теми же словами, а он двигается туда, где меньше грохота. Туда, где никто не стреляет прямо сейчас. Туда, где, может быть, получится просто жить.

***

Трос звенел, как струна, когда тягач дёргал. Подбитый танк полз в колонне — коптил остатками масла, кашлял дымом из обгорелых жалюзи. Экипаж сидел на броне, болтал ногами над грязью. На башне — чёрные подпалины вокруг люков, стянутый проволокой ящик с инструментом, пустой кронштейн под сгоревший прицел.

Пехота шла рядом, уткнувшись в пыль. Снизу поднимался запах горелой краски и прогретого металла, изнутри танка тянуло влажной копотью, как из печки, где забыли открыть заслонку.

— Как там наверху? — спросил один из пеших, поправляя ремень.
— Сквозняк, — ответил кто-то из экипажа, не глядя. — И ручки поджарены.
— Поменялся бы. Спину ломит, да ещё открытое поле, — вздохнул пехотинец.
— Забирай, — фыркнул другой, похлопав по броне. — Комплект: арома «солярка», режим «разогреться за три сотых доли секунды». Только не жалуйся, когда кишки на лом намотает.

Колонна тормознула у воронки. Трос жалобно пропел, танк клюнул носом. С пехоты посыпались короткие команды; кто-то бросил в кювет пустую флягу, она звякнула, как тонкий колокольчик.

— В поле хоть видно, откуда прилетает, — сказал пехотинец, прищурясь на серую гряду впереди.
— В коробке видно только пламя, — ответил наводчик, глядя в выгоревший прицел без стекла. — И слышно, как лопается броня.
— Ну и что хуже? — спросил кто-то сбоку.
— Выбор из двух жоп — не выбор, — сказал механик. — Просто везёт тем, кого сегодня не заметили.

Сверху было вроде безопаснее — колени выше грязи, броня как будто прикрывает. Снизу казалось иначе — что хоть какая-то стенка у этих есть, хоть кусок железа между ними и небом. Они смотрели друг на друга — сверху вниз и снизу вверх — и каждый завидовал не человеку, а иллюзии его места.

Тягач дёрнул снова. Трос натянулся, танк послушно поехал, скрипя, как старая дверь. Пехота двинулась рядом, снова в пыль и тепло. Никто не говорил «держаться». Все и так держались — каждый за своё: за ремень, за люк, за трос, за привычку. На этой дороге счастливых не было, только те, кому пока не пришлось умирать заново.