Защитник

1997 год

Всё время, пока я зачитывал приговор, в зале суда висела почти мертвая тишина. Люди сидели неподвижно, будто боялись лишний раз вдохнуть. Даже случайный скрип стула показался выстрелом.

А в клетке сидел с наглой ухмылкой он, Каретов Роберт Савельевич. Карет.

За ним тянулся многолетний след из крови и черной сажи. Убийства, рэкет, вымогательства. Конкуренты просто исчезали с лица земли. В каждом деле он был лишь тенью, и ни разу за всё это время прежде не оказывался на скамье подсудимых. Чисто работал и чистым выходил. И вот теперь Каретов сидел передо мной, оперев выставленные передо лбом локти на прутья, словно пришёл на скучное собрание.

Я поправил черную мантию, задержал взгляд на листе перед собой и продолжил, стараясь держать голос беспристрастным:

— Суд признал Каретова Роберта Савельевича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи 222 Уголовного кодекса Российской Федерации…

Пауза повисла в воздухе. Я чувствовал, как на меня смотрят десятки глаз. Ждали и надеялись.

— …и назначает наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.

Тишина треснула. Сначала тихий ропот прошёлся по залу. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то вскочил, едва сдерживая радость. Люди боялись даже радоваться этой победе. Имя Карета в этом городе внушало ужас. Я оторвал взгляд от текста и искоса посмотрел на криминального авторитета. Он улыбался чуть заметно, краем губ, будто я не зачитал приговор, а озвучил для него путёвку в санаторий.

Какая же хрень, мелькнуло у меня в голове. Пять лет, мелочь. Всё, что смогли нарыть опера, всё, что следствие смогло ему пришить — это всего лишь незаконное хранение стволов. Я его осудил, но пять лет за невинные жизни и переломанные судьбы? Слишком маленькая плата. Я знаю, что сделал всё, что мог: отбил нападки его адвокатов, приструнил наглого продажного прокурора, впаял по максималке.

А ещё я знал, что это не конец. И он это знал.

Он чуть подался вперёд, почти вжимаясь лицом в промежуток меж прутьями, и тихо сказал:

— Зря ты так, судья. Ты же знаешь… я там долго не буду. Мы скоро встретимся.

Я выдержал паузу, посмотрел на него в упор и холодно произнёс:

— Суд окончен.

Молоток ударил по подставке. Звук разошёлся по залу, как выстрел.

Сразу всё ожило. Репортёры вскочили, зашуршали, рванули вперёд, перебивая друг друга. Камеры, микрофоны, вспышки. Потерпевшие по старым делам смотрели на меня с благодарностью, всё же зная, что суд не всесилен. Конвой открыл клетку. Металл решёток звякнул, и Карету заломили руки, защёлкнули наручники и повели к выходу. Я оставался на месте. И в этот раз не стал сдерживать торжествующую улыбку.

Это будто ожгло подонка. Карет дёрнулся, обернулся через плечо. В его глазах вспыхнула злость.

— Ты труп! — выкрикнул он, не выдержав моего победного взгляда. — Ты ещё просто не знаешь об этом.

Он не смотрел на меня, будто и говорил не мне, но все понимали, что угроза обращена неподкупному судье. Конвой дёрнул осужденного вперёд. Дверь распахнулась, люди потянулись на выход, и в зале снова стало тихо. Только теперь эта тишина будто предупреждала об опасности.

***

Я вышел из зала и зашагал по коридору, ещё чувствуя на себе взгляды, шёпот за спиной и осадок, который всегда оставался после таких процессов. Вроде, всё сделал как положено, приговор оглашён, точка поставлена, а внутри всё равно не отпускало. Словно лишний раз убедился, что закон у нас часто идёт с палкой наперевес против стаи волков.

Сзади послышались быстрые шаги.

— Андрей Николаевич, погодите!

Я остановился, развернулся. Это был Гурков. Седой, как лунь, сухой, жилистый, вечно ходил в старом плаще, который, казалось, помнил ещё те времена, когда мы с ним вдвоём по дворам бегали за домушниками, а зимой отогревали пальцы о стаканы с буфетным чаем желтого размытого цвета. Старший опер из убойного.

Я невольно усмехнулся:

— Ну ты что, Рома… какой я тебе Андрей Николаевич? Мы с тобой в УГРО вместе лямку тянули, по подвалам лазили, в засадах сидели.

Гурков повел плечом:

— Ну ты, вон, теперь целый судья, а я до сих пор на «земле» топчусь.

— А знаешь, брат… я тебе завидую, — сказал я и поправил папку под мышкой. — Ты свободнее меня. А я уже по уши в кодексах, сроках, жалобах и этой бумажной волоките. Как в открытом океане, вот-вот захлестнет.

— Андрей Николаевич, слушай, ты зачем так? — поменял бывший напарник тон.

— Как? — устало усмехнулся я краем губ.

Я вслушивался в его голос и не мог понять, мерещится мне это от усталости, от того, как звенит в груди собственная досада, или всё-таки нет. Гурков же продолжил:

— Ты же понимаешь, что они апелляцию подадут. И вообще… надо было на условку его. Все равно же вывернется.

Я даже теперь не сразу поверил, что это сказал именно он. Посмотрел в упор, прищурился. Гурков выдержал взгляд, хотя видно было, что разговор ему самому поперёк горла.

— Ты ли это мне говоришь, Рома? — спросил я тихо. — Ты вообще на чьей стороне, товарищ майор?

Он поморщился, словно я ткнул в больное.

— Да при чём тут сторона… Ты же сам всё понимаешь. Бардак у нас в стране. Время такое. А Карет всё равно выйдет. Не сегодня, так завтра или через месяц. А ты себя под удар подставляешь, Андрей.

Я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось, и сразу вспомнил Свету. Её шарф на вешалке. Её любимую чашку на кухне. И тишину в квартире после похорон. Это всегда накатывало, стоило кому-то заговорить о компромиссах с такими, как Карет.

— Мне уже насрать, — сказал я. — Из-за таких мразей погибла моя Света. Из-за таких, которых все вокруг боятся даже тронуть.

— Я соболезную по поводу супруги, — сказал он негромко. — Правда. Но у тебя сын. И ради Пашки ты должен…

— Слушай, — оборвал я его. — Не ты мне будешь рассказывать, кто чего должен. Я делаю свою работу. Эти мрази пытались меня купить, пугали, через знакомых заходили, намекали, что можно жить тише и сытнее. Только я всё равно буду их судить. И буду давать максимум, какой могу по закону. Потому что закон должен оставаться силой, а не… Да что говорить. Он не первый, кто мне угрожает. И, думаю, не последний.

По коридору прошла секретарь с кипой бумаг — заметив нас, она быстро отвела глаза и ускорила шаг. Правильно. Такие разговоры лучше не слышать, даже если они прямо над ухом раздаются.

Гурков сунул руки в карманы старого плаща и на секунду снова стал тем самым опером, какого я знал. Непримиримым и битым жизнью. Он молчал, будто соглашался со мной.

Или хотел бы соглашаться, но наступал себе же на горло. Я видел этот излом в его плечах. И я не смог смолчать.

— Не ожидал я от тебя, Гурков. Ладно, разговор окончен, — я уже собирался идти дальше, но он вдруг остановил меня, схватив за локоть.

— Погоди, Андрей Николаевич.

Потянул в сторону, за угол, оглянулся бегло и из-под полы куртки вытащил оружие, прикрыв его второй ладонью.

— На-ка, возьми.

Я уставился на ствол. Старый надежный наган.

— Нелегальное? — спросил я, не торопясь брать.

Гурков фыркнул, будто я сморозил глупость.

— Да какое там… У участкового вот взял. Сейчас время такое, что на почте бабкам револьверы выдают, в сберкассах тоже. Как служебное числится. Бумажки потом оформим, если что. Бери, Николаич, на всякий пожарный.

Я помедлил секунду, потом протянул руку. Тяжесть оружия легла в ладонь знакомо и почти приятно. Пальцы, за последние годы привыкшие больше к ручке, печати и молотку, действовали как нужно. Проверил барабан, прокрутил большим пальцем, глянул — латунь патронов поблёскивала. Полный барабан.

— Не откажусь, — хмыкнул, повертев наган. — Хотя ПМ я больше уважаю. Сам понимаешь, сколько с ним отходил.

— Ну… ёк… ПМ… — Гурков усмехнулся, качнув головой. — Этого добра нет. Они на строгой отчётности, сам знаешь. За каждый ствол потом, блин, душу к чертовой матери вынут.

Я сунул наган под мантию.

— Ладно, бывай, Рома, — сказал я и развернулся.

Он не стал ничего отвечать сразу. Я уже сделал несколько шагов, когда в спину тихо донеслось:

— Удачи, Андрюха.

Я не обернулся, только чуть повёл головой и пошёл дальше по коридору, чувствуя под мантией холод металла и понимая, что этот «на всякий пожарный» может приключиться быстрее, чем кому-то из нас хотелось бы.