заседание сверчков

Последний вдох был минуту назад. Это вина Ритуза, что он посреди ночи разлегся со спазмом в горле, словно задушенный удавкой. Поразительная выживательсность имеет свойство заканчиваться в самых обычных ситуациях.

Один винтик оказался в не подходящем ему месте только с помощью своей паники, а остановились целые часы. Как это бывает, когда атеист боиться привидений, то есть как это бывает, когда ты Ритуз. Если кратко, он вообще не считал в себе хоть что-то поводом для гордости, только для стыда. Его кровь не забывала ощущение адреналина и интуиции, что говорило только о неумелости и вечном страхе.

И вправду абсурд. Ритузу мешала не так темнота в комнате, как своя потерянность и раскоординация спросонья. Бегая взглядом по синим от темноты стенам, он не различал где окно, где дверь, чья это комната и ни определить, от которого источника по полу ползают тени и единственные полосы света в помещении. Сейчас Ритуз не мог себе помочь и лишь сдерживал кашель за выбивающимися хрипами из рёбер. Ему только что снова снился Рис, он просил его застрелить. Ритуз не согласился, он отказался, тогда почему Рис перестал дышать? Почему, когда он умер по настоящему, он продолжает появляться? А Ритуз, он убил Риса и теперь задохнется сам?

Две минуты назад в крошечной комнате, в конуре Ритуза, фигура тихо спала на койке. Его не выдавало ни дыхание, ни сопение, только силуэт, продавливающий матрац. В таких случаях его не замечали ни окружающие, ни сам Ритуз. Гробовая тишина давала позабыть о мыслях и собственом существовании, о жизни, об обязанностях, о рвотном позыве из-за отвращения к тому, что еще жив, и ощущении сна, который, возможно, зациклился после смерти и заставляет его проживать день сурка. Какой неприятный сон, могли и что получше снять. Хотя бы поставили бы главному герою цель. А то препятствия есть, в руках пистолет в крови есть, а мотива — погодите, а где мотив? Так его нет.

По половицам в такой поздний час ходить некому, а окно хоть и открыто, но в штиль все пребывало в спокойствии. Казалось, что эта тёмная, но мирная и тихая ночь стоит на месте и никогда сама по себе не закончиться. Так вечно и простоит на месте. А рассвет просто решил не приходить, оставшись на другой половине земного шара. И тем не менее, потребовалось подождать еще две минуты, чтобы человек, взявшийся откуда ни возьмись в этой идиллии, проснулся с намокшим лбом и затаил дыхание, как бы проглатывая несказанные слова. Тишина всё ещё не нарушилась, сперва не раздавались ни всхлипы, ни тяжёлое дыхание. Затем надломилась, пошли трещины, как по поверхности льда на речке. Руки потянулись к горлу, бессмысленно свисая и цепляясь за шею. Он проснулся не сразу, отчего волна паники поднималась выше. Глоток воздуха остался в мыслях, так и не проникая в глотку. Нёбо дерет, как от лезвия.

Тишину переломал глухой грохот, когда подросток ухватился левой рукой за царгу и сбросил себя на пол, подняв небольшой шум. Стоит признать, у Ритуза была причина не стелить ковер в компактном помещении, ведь он бы не пришел обратно в спокойствие упав на мягкий ворс. Он и сам не смог определить, что именно провоцировало каждый раз отрезвление: чувство падения, боль ушибов об углы мебели по пути к полу, стоящей рядом, а может само перемещение, небольшой скачок головного давления, скорость действия, — в любом случае, ему немного легчало и лучшей замены он не придумал.

Ритуз поднес правую, трясущуюся руку к гортани, не решаясь аккуратно прикоснуться холодными пальцами к горлу. Воздух снова ходил по гортани в легкие. Второй рукой, упершись об пол, он искал опору, чтобы подняться на ноги. Ритуз не чувствовал ног, но вроде они двигались и участвовали в попытке Ритуза встать, поэтому их можно было оставить в покое и дать выполнять свою работу. Что касается места, где он оказался, это волновало его больше. Поселившись достаточно давно, чтобы запомнить свою будку, по синякам в падении и запахам сознательно он понимал, что находиться там же, где и засыпал. Не то чтобы он ежедневно сваливался с кровати, но комнату он знал на ощупь и редко зажигал свет из-за плохого зрения. Но если есть еще один способ проверить, где он точно находиться, им надо пользоваться. Всегда оставалось терзающее «вдруг», и это пакостное, мерзкое чувство не давало Ритузу покоя, заставляло сомневаться в очевидных вещах.

Оказавшись на ватных ногах, которые всё же не подвели остальное тело, Ритуз дошёл босыми ногами до выключателя и зажёг лампочку на потолке. Прищурившись, он снова убедился, что место прежнее. Разумеется, это правда лишь в той степени, в которой комната может быть именно его, а не чья-то ещё, таких ведь сотни подобных. Желтые стены и жёлтая кровать, и жёлтый пол, и сам жёлтый свет лампы потухли, потускнели до мокрого, синего оттенка, как и пейзаж за окном. Если Ритуз успокоиться, то сможет что-то сообразить. После первого глотка воздуха он так и не надышался, боялся снова расстаться с дыханием, до холодного пота и поломанных костяшек, что снова горели. Не то чтобы Ритуз страдал астмой или пневмонией, но и он иногда слишком нервничал без контекста. Во сне в его руках снова был пистолет, снова напротив Рис, снова он берет его руку в свою и стреляет. Ритуз снова видел, как убил человека. И Рис спокойно терпел свои последние минуты. К Ритузу пристало навящевое желание либо уставиться под ноги и стоять так еще какое-то время, либо рвануть в коридор и наматывать круги вдоль стен. От импульсивности людям приходило мало полезных идей, так что Ритуз проигнорировал мысли и уставился просто перед собой на мебель, пейзаж за маленьким окном, раскиданные вещи, одеяло перекрученное в беспорядке.

И как можно было испугаться какого-то сна? Кошмар, конечно, возвращал его в тот день, когда он застрелил человека, но он уже сотни раз пережил один этот миг. Не поздно ли бояться того, что уже произошло? Теперь тот случай не имеет никакого веса, его просто нужно перерасти.

Часы на письменном столе ходили без стука стрелок, но успокаивали мерными шагами, а Ритуз снова выровнял дыхание. Он не полностью успокоился, но пришёл в дееспособность. Опустив ладонь от горла, взамен взял ее левой за запястье и, не разжимая пальцев, Ритуз направился в ванную через общий коридор: пульс снова низкий даже для спящего.

Пройдя каких-то четыре шага он потрудился закрыть двери за спиной и на пару секунд задержал глаза на зеркале. Он вспомнил, что нужно подойти ближе, на расстояние вытянутой руки: взгляд все равно не фокусируется. При свете он не хотел терпеть назойливость подпотолочной лампочки, поэтому смотрел на себя под холодной, водянистой темнотой. В этом поместилось не больше смысла, чем в специальном падении ранее, из-за чего тело всё ещё болело и ныло. Ничего, пусть кровь гонится быстрее, нужно как-то ускорять стуки сердца.

Подходя ближе к зеркалу, Ритуз проверял, когда наконец четко увидит черты лица. Он не страдал от дальнозоркости, но сейчас, в расстоянии в локоть от отображения, он всё же нагнулся в ящик за аптечкой, так и не увидев четкости. Толку от одного глаза, если все равно все плывет.

С-под раковины он легко достал две кастрюли, которые лежали там почти всё его здесь пребывание, наполнил емкости водой в раковине под зеркалом и отошел с ними в саму жилую будку, отставил одну на пол, а другую установил на портативную плиту, повернул ручку мощности электронной конфорки плиты, сел на кровать.

В его конуре ходить почти не приходилось. Если стать посередине, то он мог бы почти дотянуться до стен по бокам, и это при его то росте. Если он подрастет, то будка только уменьшиться. Ритуз расслабился, наблюдая за нагревающейся водой. Такая прозрачная, но интересная. Его глаза тупо, но с небольшой радостью уставились на водную гладь кастрюли. Безделье очищало от навязчивых мыслей и тревоги. Как сон, пока навязчивые мысли, заменяющие ночные кошмары, не прервут эту тишину. Выключив плиту еще до появления первых пузырей, Ритуз переставил её тоже на пол, ко второй.

Ритуз поочерёдно ставил ноги в холодную и горячую воду, повышая давление. Вода привычно обжигает и остужает, парень даже смог пошевелить пальцами. Неприятно, а легче становилось, он мог двигаться по своей воле. После грохота с какой-то из комнат по соседству он вскоре снова стал босыми стопами на пол, теперь уже оставляя мокрые следы на темном полу, и поплелся в ванну, захватив две кастрюли на положенное место, затем бездумно упал на кровать. В сон не клонило.

«И другим не спиться», — учёл Ритуз. Он опустил влажные ноги на пол и поплелся за двери. По ногам начал подниматься холод. В целом, это хороший знак. Плохо, когда холодно настолько, что холод не чувствуется, но боль сковывает каждое движение. Стоило ему бесшумно пройтись первым этажом до одних с боковых дверей, как далеко неидеальная ночь продолжилась на улице, под штилем.

Ещё одна ночь, когда Ритуз устроился на мягкой траве на улице, где почти не бывает в дневное время. Если бегство от реальности — это плохо, то хорошо ли то, что он бегает от вымышленного, от снов, от мыслей? Если это противоположности, то бегать от ненастоящего — хорошо? А если плохо, то оставаться с вымышленным — хорошо? Если тоже плохо, то из чего Ритузу вообще выбирать?

Снова в голову залезли вредные мысли. Ритуз понял, что засмотрелся на однообразную траву. Он огляделся по сторонам, пытаясь чем-то занять свои глаза. На территории училища не должно оказаться хищников для человека, так что опасность может прийти разве что от других людей. В темноте скамейки и деревья вдалеке сливались в одно пятно гуаши, забор отсюда было не разглядеть даже при освещении. Точно, рассматривать тут нечего.

Сорняки и обычный заросший газон полностью покрыли стопы и единицы из них доходили Ритузу до плеч. Никто его не выгонял отсюда прежде, и никто не звал в это место. У Ритуза были мысли, что это и называется “добровольно”.

Какой-то шум человеческого разговора. За интонацией можно сказать, что этот кто-то осмеливался переубеждать собеседника, настаивать. Ритуза не прогоняли с этого склона, многовероятно, что говорящие и вовсе стояли ниже или выше холма, но Ритуз разочарованно завел левую руку за спину и поднялся. Он не хотел быть втянут в чью-то историю даже косвенно. С людьми вообще не было желания контактировать. До прихода незваных гостей, вернее соседей, Ритуз рассчитывал остаться здесь до утра, но ноги куда-то повели во избежание чужого присутствия.

Время стыло, как кровь на ноже, запекалось и вгоняло в холодные мурашки. Вокруг словно замерло время, пока Ритуз возвращался. Какая жуткая тоска, оказаться в центре циферблата, там, где установлены стрелки. Ритуз был знаком с людьми, у которых эти стрелки застыли у висков. Он встречался взглядом с людьми, обескураженными своей участью, но со спокойными, «понимающими» глазами. Ритуза эта участь не ждала, его жизнь продолжалась, но спать он боялся и не хотел. Рис спас ему жизнь не для того, чтобы он ее проспал. Но на что ему тогда тратить появившиеся время? Ни сна, ни друга у него больше нет.

По принципу некого и нечего ждать, поэтому и в очереди можно не стоять, Ритуз поспешил ко входу в общежитие. Голоса издалека, снизу стали громче. Люди шли быстрее Ритуза, но еще недолго и он спрячется в здании. Он потупился себе под ноги, сгорбившись, будто пытаясь увидеть свою же подошву, которой у него, кстати, не было. Он покинул здание в спортивных штанах и какой-то футболке, поэтому было и относительно холодно. Земля не липла к ногам, трава шуршала под ними сплошным комом звука, вгоняла в транс. Ритуз всё так же шёл, но замедлился. Ему правда придется уйти с холма почти сразу после того, как он пришел? Кроме отдалённых вскриков незнакомых людей, его отвлекли капли, когда упали на затылок. Ритуз оторвал взгляд от ног и травы, от своих попыток найти потерянную подошву, и следующая капля пришлась на глаз. Он опустил голову и нехотя продолжил идти к боковому входу, следующая капля упала уже на волосы. Металлическая ручка оказалась ледянее, чем когда Ритуз выходил. По пальцам прошлись мурашки, что дошли и до позвоночника. В эту майскую ночь, когда Ритуз вышел на улицу, забыв обуться, а потом прогнал оттуда сам себя, пошёл снег.

Но не пришел конец,

Не похоронные цветы.

Жизнь на этом не кончается

И горлу не хватает вновь воды.