Зашибись!

За окном чирикали птички, нарезая круги вокруг огромного школьного поля, обсаженного березками, июльское московское солнце безжалостно ломилось в комнату. В ней было нестерпимо душно, но даже узкая длинная форточка оставалась наглухо запечатанной – этого требовали технические условия поклейки обоев или, говоря поэтично, казнь бесшабашной юности Одувана. Пытку жарой с легкостью переносила лишь будущая жертва экзекуции – нарисованный на стене безымянный броненосец.

Речь шла не о корабле, а о млекопитающем из надотряда ксенантр, превращенного фантазией его творцов в чудище в стиле технофентези – в нечто вроде киборга, ощетинившегося стволами разных калибров в антураже мира постапокалипсиса.

Творцы во множественном числе – это не фигура речи, художников, создавших броненосца, было много. Не только сам хозяин квартиры Одуван, но и его гости приложили в разной степени руку к эпичной картине на стене – продукту сублимации неокрепших разумов и подверженных искусу западных эстетических принципов. Получившийся итог возбуждал юношей, ярых фанатов зарубежной фантастики и прогрессивного рока, и вызывал хмыки, а порой и критику от девушек.

Однажды Одуван, он же Ванечка для родителей или Иван Алексеевич Спицын, если верить студенческому билету, обнаружил на стене своей комнаты большое подозрительное пятно. Как оно появилось, он совершенно не помнил, ибо пятничный вечер, после отбытия старшего поколения на дачу, удался на все сто. Тактильная проверка показала, что во всем виновато варенье.

“С фига ли оно тут взялось?” – задал себе риторический вопрос Одуван и загрустил.

Что ему оставалось делать, чтобы не получить на орехи от родаков или, что страшнее, запрет на визиты гостей? Деньги на покупку у фарцы яркого плаката какого-нибудь исполнителя зарубежной эстрады отсутствовали – у Одувана хрустящие купюры не задерживались в кармане по определению. Пораскинув мозгами и взяв за основу образ Таркуса из одноименного альбома Emerson, Lake & Palmer, он вознамерился создать нетленку. Аккуратно вырезал из обоев большой квадрат и наметил контуры фигуры броненосца, пользуясь иллюстрацией из энциклопедии Брема, но вместо ног изобразил гусеницы от танка Первой мировой войны. Посчитав, что начало арт-объекту положено, вызвонил приятеля, имевшего за плечами несколько лет художественной школы. Тот добавил красок в рисунок, руководствуясь желаниями хозяина, мастерски изобразил жерла пушек, торчащие из мощных траков киборга, но до финала было далеко.

Выходные, флэт свободен, под вечер начали прибывать новые гости – кто с пивом, кто с портвейном, кто с новой записью на бобине Electric Light Orchestra или Макара, а кто сообразительнее – с колбасой. Одуван с детства отличался легкомыслием – гостей принимал по принципу “хата наша – закусь ваша”. Визитеры об этом знали, как и то, что будет весело. Но действительность превзошла их ожидания. Каждому было предложено внести свой вклад в создание шедевра. Под портишок с пивком дело заладилось, картина на стене украшалась все новыми и новыми деталями – треснувшим асфальтом с торчащими кустиками травы, футуристического вида пальмами, прятавшими в своих листьях не бананы с кокосами, а стволы миниганов, развалинами условного поселка, огнедышащим вулканом, багровым закатом с бледной луной и все новыми и новыми черточками у Таркуса. Особенно досталось его глазам – их перерисовывали раза три, пытаясь добиться максимальной свирепости. Тот факт, что новый танк-броненосец все больше удалялся от прообраза, Одувана не смутил.

— “Эмерсон-Лег-и-Помер” нами бы гордились, – уверил он приятелей, и те, вдохновившись отсылкой к такому авторитету, удвоили усилия.

В итоге, к концу выходных получилось ништяк. Даже родители не упали в обморок – они, люди науки, к подобным увлечениям сына отнеслись с плохо скрытым восторгом. В их представлении квартира, демократично отданная на выходные в распоряжение сына, превращалась в смесь борделя с пивнушкой, а тут творчество!

— Растет мальчик! – торжествующим тоном шепнула мама на ушко папе, а тот выдал сыну пятерку на закупку новых красок.

Пятерка была конвертирована в “три топора”, а никакие не в краски – можно подумать, Одуван не читал “Тома Сойера” и не знал, насколько прибыльным бизнесом является покраска вертикальных поверхностей. И не прогадал! По району прошел слух о бомбической идее, и от наплыва желающих приобщиться к высокому искусству отбоя не стало.

Через месяц ажиотаж стих, Одуван посчитал, что картина закончена, и переключился на новые подвиги. Кто бы знал, какие удивительные горизонты открываются за простой банкой с вареньем! Для Спицына его личный Таркус превратился в символ победы над обстоятельствами и доказательством его творческой натуры, способной к самовыражению.

Каково же было его удивление, когда он, встретив девушку своей мечты, понял, что восторги родителей и дружков-приятелей она не разделяет. Лавстори стремительно шла к свадьбе, жить молодым предстояло в комнате Одувана, и невеста недвусмысленно намекнула своему избраннику, что совсем иначе представляла в мечтах любовное гнездышко. На акт самовыражения своего героя она клала с прибором, но, проявив редкое понимание, согласилась на ликвидацию Таркуса путем оклейки стен старыми обоями, случайно обнаруженными на антресолях. Ее настолько бесила картина, что она приняла этот единственный из возможных вариантов, пусть даже он имел сомнительный шоколадный цвет. Несмотря на молодые годы, она понимала, что приобрести новые обои в эпоху “сиськи-масиськи” почти невозможно, да и денег на их покупку у Одувана не было.

— Все что угодно, лишь бы не видеть этих страшных глаз! Мне кажется, они следят за мной, чтобы расстрелять лазерными лучами, – заявила Аллочка, будучи девушкой не только с достойной кисти Рубенса грудью, но и нечуждой зарубежной фантастике, а от того еще более желанной.

Одуван смирился – в его возрасте регулярно трахаться хотелось больше, чем гордиться собой.

Броненосец был приговорен, вот только с палачом вышла накладка. Кто будет клеить обои, не сам же Одуван, умевший неплохо клеить только девчонок-пэтэушниц и когда-то давно пластмассовые модели самолетов? Среди приятелей рукастых не водилось: обоями стены, знаете ли, отделать – это вам не кренделя на дискотеках ногами выписывать или рисовать на стене пальмовый лист. Тут, как минимум, опыт нужен, немалая практика, чтобы стыки сошлись, чтобы клейстер держал намертво…

Выход нашелся в курилке родного института, когда Одувану пришла в голову мысль поплакаться в жилетку среди одногруппников в самом конце летней сессии. Неожиданно оказалось, что нужными навыками владеет краса и гордость курса, волоокий статный красавец со странным для азербайджанца именем Гамлет, но с вполне подходящим национальности отчеством Юсуф Оглы. Фамилия у него была также чисто азербайджанской, но с намеком на студенческую радость – Агдамов. Этот взрослый парень, старше Одувана на два года, научился ремонту, когда служил в стройбате. В армию он загремел из-за разгильдяйства, обычного для диаспоры, но не защищенного в случае с Гамлетом деньгами с родины. Он родился в “Африке”, беднейшем районе Тифлиса, и бакшиш мог предложить только в виде домашней чачи из туты. Не прокатило. Отслужил, восстановился, легко влился в новый коллектив и даже сверх того. Одуван на него поглядывал с легкой опаской и толикой зависти. Предложение помощи воспринял как руку, поданную утопающему. Рука складывалась в приличного размера кулак, но жениха это уже не смущало.

— Даже не знаю, старичок, как тебя отблагодарить?

— Ва! Свои люди – сочтемся! Ты купи банку клея ПВА, обои старые сорви, чтоб нам время не терять, а утром жди. Диктуй адрес.

Одуван подумал, что так не бывает, и особой надежды не питал на прибытие армии спасения в одном кавказском лице. А утром прозвенел звонок – на пороге квартиры Спицыных стоял улыбающийся Гамлет с толстой пачкой газет под мышкой и пухлым портфелем в руке.

— Так я и думал, что ни черта не сделаешь. Давай приступим к делу.

Под руководством Гамлета комната была быстро освобождена от всего лишнего, включая старые обои. На пол легли расстеленные газеты, со страниц которых вожди партии звали граждан лучшей страны на свете к трудовым свершениям. На кухне, будто сам собой, заваривался клейстер, благо мука в маминых закромах нашлась, а про ПВА Одуван благополучно забыл.

Далее, по мнению Одувана, начались странности. Новый приятель уселся по-турецки посредине комнаты и под злым взглядом Таркуса и прицелом его пушек принялся невозмутимо что-то тщательно сворачивать из газет. На кой ляд понадобилось Гамлету нечто вроде двууголки времен Наполеона? Ведь они не собирались красить стены, лишь оклеивать.

— Ва! Ничего ты не смыслишь в колбасных обрезках, генацвале, вернее, в ремонте. Традиция, понимать надо! “Мимино” смотрел? Нет шапки из газеты – нет ремонта! Я так думаю!

По-русски Гамлет говорил великолепно, даже без малейшей капли акцента. “Дурачится”, – сообразил Одуван и с заискивающим выражением на лице похвалил:

— “Наполеонка” у тебя выходит на загляденье.

— Я, как человек, близкий к искусству, не могу себе позволить халтуру. Держи! Будешь подмастерьем.

Он протянул Одувану бумажную шапку, на которой по странному совпадению с одной стороны красовался “дорогой и любимый” бровеносец, а с другой красовалась карикатура на Дядю Сэма, закатывающего в гору шар со словом “санкции”.

Новоявленный подсобный рабочий нацепил двууголку, постаравшись справиться с непослушной копной кудрявых светлых волос, за которую он собственно и получил свою кличку. Имел бы он темную масть, походил бы на Анджелу Дэвис, но был белокур, оттого и выглядел как одуванчик в цвету. Его нисколько это не смущало. Он считал себя стильным парнем, носил фенечку на запястье, а в коридоре хозяина поджидали его любимые красные ботинки на высоком каблуке. Для трудовых же подвигов пришлось нарядиться в старые треники и майку с олимпийским Мишкой.

— Ну что, Вано, поехали? – спросил Гамлет, вставая с пола.

Он в очередной раз потряс хозяина квартиры, когда достал из принесенного с собой портфеля, а затем из бежевой оберточной бумаги, освободив ее от бечевки, малярный валик, большие ножницы и перепачканное старой краской малярное корытце.

“Во прошаренный! – зааплодировал про себя Одуван и, мелко переступая босыми ногами, заплясал вокруг рулонов с обоями.

— Момент!

Серьезный мастер ремонтных работ Гамлет принес клейстер, разведенный слегка водой до нужной густоты.

— Табурет подай!

Одуван мухой метнулся на кухню, оставляя за собой на линолеуме цепочку из известковых следов, и приволок табурет понадежнее. Приятель на него взобрался, отмерил нужную длину мягким портняжным метром и досадливо крякнул.

— Плинтуса забыли снять.

— Да и черт с ними! Давай так!

— Уверен?

— На все сто!

— Хозяин-барин, – пожал плечами Гамлет, отрезал нужный кусок обоев и, тщательно его расправив, принялся наносить валиком клейстер.

— Прости, дружище! – патетично воскликнул Одуван, обращаясь к Таркусу. – Ты верно служил мне, был украшением мой молодости. Сейчас мы тебя спрячем, измажем клейстером. Эх, юность свою хороню! Прощай, Оззи, прощайте, роллинги!

Не среагировав на тупой панегирик, Гамлет с уважением посмотрел на броненосца.

— Впечатляет. Даже жалко такой шедевр прятать от людских глаз. Давай начнем с противоположной стороны. Вдруг что-то пойдет не так.

— А может? – испугался Одуван.

— Когда занимаешься ремонтом, все может случиться. Иной раз простую яму не выроешь просто так. Когда служил, был такой случай: копали траншею, а перебили важный кабель связи. Вот крику-то было.

Гамлет умолчал, что вина за происшествие лежала полностью на нем, что это его лопата, как в руках у диверсанта, нарушила покой воинской части и заставила поседеть ее командира. Он покосился на Одувана, а потом на Таркуса. Ему показалось, что у броненосца вспыхнули красные глаза, но то была игра солнечных лучей. Непонятно почему, Гамлет испытал прилив нешуточного беспокойства, но взял себя в руки и принялся за дело.

Работа спорилась. Особенно под драйвовые ритмы Grand Funk Railroad, которых Одуван врубил на бобинном маге в соседней комнате.

Гамлет не был таким опытным, как хотел казаться, но кое-что в поклейке обоев понимал. Кусок за куском отправлялся на стену, рисунок тщательно подбирался, чтобы совпадал на стыках, а сами стыки после разглаживания тряпкой свежеприклеенных обоев исчезали без следа. Оба поденщика весело приплясывали в такт гремящего американского рока, энергично двигая бедрами, пока аккуратно разглаживали тряпками складки на приклеенном куске.

Когда стена была полностью готова, мастер оглядел дело рук своих и остался доволен. Он отошел к двери, чтобы взглянуть под углом, и его взгляд зацепился за странную выпуклость, которую раньше он не заметил, в то время когда Одуван метнулся сменить музычку, но мастер его тормознул.

— Вот шайтан! Пробку из стены не вынул. Торчит. Придется один кусок переклеить.

И тут Одуван произнес Слово.

Эффект оказался сокрушительным. Такого просто не могло случиться, но – случилось. Все куски обоев вдруг, как по команде, скользнули вниз и, отлепившись от стены, свалились на пол, как беляки под огнем Анки-пулеметчицы. В непривычной тишине, в отсутствии рока.

— Ва! – выдохнул Гамлет.

— Ой! – вторил ему Одуван. – Так бывает?

— Мамой клянусь, впервые такое вижу! Чтобы все куски – разом?

— Что же делать?

— Переклеим, – задумчиво отозвался Гамлет.

С переклейкой не задалось от емкого слова “ваще”. Что только не пытался сделать мастер – менял куски, варил заново клейстер (не только из муки, но и из крахмала), добавлял в него одолженную у соседа баночку ПВА – ничего не помогало. Стена отказывалась держать обои – не весь ряд, но даже один единственный отрезок. Ради эксперимента Гамлет менял его местами – с тем же плачевным результатом. Обоина, как заколдованная, норовила сползти со стены, как ее не удерживай.

— Клейстероидная мандрагора! – в сердцах выругался Одуван.

— Это что такое? – заинтересовался Гамлет, не зная, куда себя деть, как выпутываться из положения, и уже пребывавший в совершенном отчаянии.

— Понимаешь, в нашем доме, кооперативном, проживают ученые-гуманитарии, от доцента до лаборанта. С кривыми, как сам понимаешь, руками. Чтобы что-то сделать по дому, приходится искать мастера. Однажды сосед снизу затеял дома ремонт. На его беду прибыла команда поддержки в лице тещи, женщины на редкость скверного нрава. Зацепилась языками с маляршей, слово за слово – Марья-искусница психанула и свалила. Сосед в долгу не остался и не просто выгнал тещу из дома, но носился за ней по двору с криком “сама теперь потолки бели, мандрагора клейстероидная!” Мы с пацанами долго спорили, о чем собственно спич, и пришли к выводу, что это он так изощренно ругался. Филолог, вечно у таких все не по-русски.

— Согласен, – кивнул Гамлет. – Хорошую женщину мандрагорой не назовешь, – он пожевал толстыми губами и добавил: – Чертовщина какая-то выходит. Будто кто-то сглазил.

Одуван побледнел и ткнул дрожащим пальцем в Таркуса:

— Это он ворожит!

Гамлет к версии отнесся серьезно. Путем сложных перестановок разной мебели перед сердитой мордой танка-броненосца появилась импровизированная ширма, в которой роль занавеса играли испорченные куски обоев. Неиспорченных, кстати, становилось все меньше и меньше.

Толку от игры в прятки с Таркусом не вышло. Зловредная стена отказывалась принимать обои, как приемщик стеклотары бутылки со сколами на горлышке. Категорически! Даже за полцены!

Отчаявшийся Гамлет попробовал клеить небольшие куски под подоконной доской.

Мимо!

Рядом с дверью.

Мимо!

А на плинтус прилипло так, что с трудом оторвали!

— Мистика! – горе-мастер выдал замысловатое кавказское ругательство на смеси грузинского, армянского и азербайджанского.

— Думаешь? – уточнил Одуван, но в его голосе насмешка отсутствовала.

Он считал себя человеком современным, на самую верную теорию марксистско-ленинского материализма смотрел с глубоким скепсисом, не был чужд эзотерики и даже слышал о Карлосе Кастанеде. Потусовавшись в детстве в компании советских старичков-хиппи, за что спасибо выездам с родителями в Прибалтику, столь модным у советской интеллигенции, он разного поднабрался. Любовь к фантастике расширила границы сознания. Самиздат его окончательно испортил – если смотреть с точки зрения морального кодекса строителя коммунизма. Впрочем, Одуван об этом обязательном для любого юноши страны Советов опусе веселых парней из ЦК КПСС всего лишь слышал, а посему даже не подозревал о жестком концептуальным конфликте с официальной доктриной. Этот кодекс ему и на хрен не упал. Дома об этом старались не говорить – как не принято обсуждать в приличных семьях разного рода сексуальные извращения.

Поэтому нет никакого смысла его осуждать, когда его озарило:

— Нас заколдовал Таркус!

— Докажи!

— Как?!

Гамлет бросился к Одувану, навис, заставив того скукожиться.

— Вано! Что ты сказал, после чего все пошло наперекосяк? Когда музон отрубился. Помнишь?

Одуван справился с секундным испугом.

— Ща!

Он выбежал из разгромленной комнаты. Вернулся обратно, неся в руках стандартную папку “Дело”.

— Вот!

Гамлет с сомнением посмотрел на канцелярскую принадлежность.

— Что – вот?

Спицын торопливо раскрыл папку, явив пред очами сокурсника стопку листов стандартного формата, покрытых отпечатанными под копирку синими расплывчатыми буквами.

— Что это? – удивился Гамлет, не успевший в связи с армейскими “каникулами” погрузиться в пучину антигосударственных преступлений, проходивших по статьям 70 и 190¹ Уголовного кодекса РСФСР.

— “Понедельник начинается в субботу”. Стругацкие.

— Запрещенка? – не сказать, что Гамлет сильно испугался.

— Какая запрещенка? Давно издано “Детлитом”, – отмахнулся Одуван, перебирая листы, нашел нужный и принялся зачитывать: – “не надо учиться, а то вся эта магия слова, старье, фокусы-покусы с психополями, примитив”.

— Ой, мама джан, зачем нам старье?

— Ты не понял! Магия слова! Вот ключ! Если даже Стругацкие об этом пишут, значит, она существует!

— Что существует?

— Магия слова!

— Какого слова?

— Которое я произнес.

— Бредишь?

— Если бы! Я произнес Слово, и после этого все пошло наперекосяк!

— Повтори!

— Я, по-твоему, дурак?! Ладно одна комната, а если…

— Да, остальную квартиру лучше поберечь, – признал правоту приятеля Гамлет. – Магия. Магия-шмагия! Нет, именно шмагия, если вместо чего-то полезного, выходит одна ерунда!

Не нужно думать, будто половозрастной бывший ефрейтор Агдамов, которого в рядах доблестной Советской армии звали исключительно Агдамычем, намекая на недоступный в роте портвейн, сумел заглянуть в будущее в минуту озарения и присвоил слово, рожденное Генри Лайоном Олди, а вернее двумя озорными ребятами из Харькова. Нет, все было проще – сработала известная кавказская привычка выдумывать бессмысленные слово-пары вроде “зелень-мелень” или “культур-мультур”. Тем не менее, слово, оброненное невпопад, прозвучало, процесс, неведомый доморощенным ремонтникам, пошел. В мир пришла магия-шмагия, но мир этого сразу не понял.

— Согласен, магией тут не пахнет. Ведь что такое магия? Это преобразование материи, созидание, а не разрушение. Ну там скатерть-самобранка или в осла какого-нибудь козла превратить, – оглядывая учиненный разгром, глубокомысленно заявил Одуван. – Что делать, старичок?

Гамлет задумался.

Весь его жизненный опыт, не говоря уже об идеологических штампах, столь щедро рассыпаемых аппаратом ЦК КПСС, протестовали против очевидного. А реальность доказывала иное.

— Выпить есть?

Быть может, а скорее наверняка, Одуван в силу возраста был редким долбоклюем. Но не подготовиться к визиту старшего товарища? Нет, таких промашек он не допускал, даже если вероятность этого визита вызывала сомнения. Более того, накануне он полвечера убил на то, чтобы раздобыть именно “Агдам”, чтобы потрафить Агдамову. Успокаивая себя мыслью, что портвейн в доме лишним никогда не будет.

Когда закончилась первая бутылка, Гамлет принял единственно возможное решение. Любое другое уронило бы его эфемерный авторитет на крусе ниже так и не снятого плинтуса.

— Вот что мы сделаем, генацвале, – слова давались тяжело, но Гамлет все решил. – С утра займусь стенами. Отштукатурю, выведу в ноль, покрашу. Не обои, но будет клёво, обещаю! Но твоего броненосца – лучше не проси – не трону и пальцем. Ну его в баню!

Одуван товарищу поверил. Ему хотелось сказать: “Не давши слова крепись, давши — держись!” Но он был уверен, что Гамлет не обманет и комната приобретет божий вид.

Аллочка была иного мнения. По ее словам, Ваня Спицын придумал глупую отмазку, лишь бы не расставаться с любимым Таркусом. Сволочь, гад и ваще любитель Осборна. А ей милее “Чингисхан” и любовь Криса Нормана к Сьюзи Кватро. Адью, парниша, встретимся в Истанбуле!

Свадьба расстроилась. Одуван не сильно.

Он, лежа в постели жаркими летними ночами 1982-го года, вдыхал жуткие пары краски из своей постепенно восстанавливаемой комнаты и все время думал о случившемся. А что если Слово подарил ему Таркус, чтобы уберечь от беды? От страшной беды, о которой ему по секрету рассказал папа, предварительно заверив, что к маме это не относится. О возможной метаморфозе, в результате которой девушки, которых мы любим, девушки, похожие на богинь, имеют обыкновение превращаться в мегер. В тех самых, которых рассвирепевшие интеллигентные зятья называют клейстероидными мандрагорами. Разве такого не бывает?

От автора

ИИ поселился в мозгу оперативника МВД.

Цифровая девушка язвительна, умна и слишком болтлива.

Но вместе они идеальная пара для борьбы с преступностью.

ЧИТАТЬ https://author.today/reader/537116