Зашифрованный очерк

Старый «ПАЗик» трясло так, будто он пытался вытряхнуть из меня, начинающего журналиста, все мысли о славе и заграничных командировках. За окном расстилалось нечто, что в путеводителях стыдливо называли «суровым краем», а в реальности было бесконечной, выжженной до белизны мангистаусской степью.

Я ехал в командировку из Шевченко – города-оазиса, выстроенного на голом известняке. Моей целью был Форт-Шевченко. В блокноте значилось редакционное задание: «Очерк о трудовых буднях самой старой больницы региона в преддверии очередной годовщины». Скука, от которой сводило челюсти.

И да, я имел глупость сказать об этом заместителю главного редактора.

– Игорь Викторович, ну, я же ничего не понимаю в медицине. Это же такая скукотища! Можно, я поеду в другое место? Мне один знакомый рассказал, что на одной буровой вышке вот-вот может ударить нефть. Это же какой репортаж может получиться! А?

– Б! – ответил старый журналист, бывший собкор известной столичной газеты, решивший на закате трудовой биографии осесть в новом городе на берегу Каспия. – Мальчик, ты должен понять одну простую вещь: в газете нет скучных тем – есть только ленивые глаза. Если ты не нашёл историю, значит, ты не вполне соответствуешь нашей профессии.

Пришлось ехать...

Форт-Шевченко встретил запахом тухлой рыбы и раскаленного камня. Время здесь, казалось, просто остановилось – оно свернулось в клубок. Белые стены из ракушечника слепили глаза.

В местной больнице, пахнувшей хлоркой и жареным луком, меня ждал врач.

– Руслан, – представился он, протягивая сухую, неожиданно сильную руку. – Мы ровесники, кажется. Мне двадцать шесть. Можно на «ты», если не против... Проходи, Саша. Чай будет позже, сейчас – обход.

Руслан не был похож на героя плаката. Очки в роговой оправе, слегка пожелтевший халат, усталые глаза человека, который видел слишком много песка и слишком мало разнообразия.

– Приказали написать о достижениях? – спросил он, шагая по скрипучему коридору.

– О людях, – заученно ответил я. Статус корреспондента главной газеты области обязывал быть умеренно благоразумным и чуть-чуть показательно сочувствующим. – О самоотверженности в условиях отдаленности.

– Ясно. Значит, о том, чего нет.

Меня это насторожило. Дело было в первой половине восьмидесятых. Интрига в советское время – вещь опасная, но для журналиста – сладкая.

Весь день я ходил за врачом по пятам. Странностей было много. Во-первых, больница была полупустой, хотя Форт – место людное. Во-вторых, Руслан с маниакальным упорством проверял не пульс у больных, а их… зубы. И кожу за ушами.

– У вас тут что, эпидемия кариеса? – пошутил я, когда мы присели в кабинете под портретом строгого восточного мужчины со значком депутата Верховного Совета на пиджаке.

– У нас тут дисциплина, – отрезал Руслан. – А теперь, если хочешь настоящий материал, пойдем к морю. Но блокнот оставь здесь.

Мы вышли к берегу. Каспий в тех местах выглядел усталым. Вода отступила, обнажив ржавые остовы судов, похожие на скелеты доисторических чудовищ.

– Видишь вон ту баржу? – Руслан указал на серое пятно в километре от берега. – Туда вчера отвезли троих. Официально – на карантин по ОРВИ.

– А неофициально?

– Неофициально их там нет… Ты когда-нибудь слышал о «тихой воде»?

Для меня это было что-то новое и непонятное.

– Нет, а что?

– В Форте есть колодцы, которые старше самого города. Вода в них соленая, горькая, но люди её пьют. Потому что привозной не хватает. Так вот, три дня назад в одном из дальних колодцев вода стала… сладкой.

– Сладкой? Это же хорошо.

– Это катастрофа, – Руслан остановился и с укором посмотрел мне прямо в глаза. – Сахар в воде в этих широтах означает только одно: глубокое залегание определённых солей, которые вымываются при движении пластов. Но дело не в химии. Дело в том, что те, кто пил эту воду, перестали спать.

Я невольно рассмеялся.

– Бессонница? От сладкой воды? Руслан, ты меня разыгрываешь для очерка?

– Они не просто не спят. Они не устают. Старик Ахметов вчера за ночь починил три забора и покрасил сарай. Ему восемьдесят. Он не присел ни на минуту. Его жена говорит, он поёт песни на латыни, которую никогда не знал.

Интрига пахла уже не просто статьёй, а сенсацией или... психушкой – в советсвое время такое случалось нередко. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к морскому бризу.

Вечером Руслан привёл меня в дом на окраине. Там, в полумраке, сидел молодой парень, рыбак. Он читал газету «Правда». Читал вслух, быстро, монотонно.

– …перевыполнение плана по добыче нефти в Новом Узене… переход к новым методам хозяйствования…

Парень читал её задом наперёд.

– Самат, – позвал Руслан.

Рыбак поднял голову. Глаза его блестели неестественным, ртутным светом.

– Доктор, я всё понял, – сказал Самат. – Я понял, как устроена сетка. Мы все – внутри сетки.

Мы вышли на улицу. Я закурил. Руки, честно говоря, дрожали.

– Что это, Руслан? Галлюцинации? Массовый психоз?

– Это... – врач вдруг горько усмехнулся. – Это тест для нашей системы здравоохранения. Знаешь, в чём парадокс? Я отправил рапорт в Шевченко, в облздрав. Представляешь, что мне ответили? «Повышение трудоспособности населения в районе Форт-Шевченко считать результатом успешной идеологической работы. Наблюдение продолжить».

Я дернулся так, что чуть было не проглотил сигарету.

– Они что, совсем?.. Но почему они не хотят это лечить?

– Они хотят это изучать. Но не как болезнь, а как ресурс. Представляешь? Страна, которая никогда не спит. Рабочие, которым не нужен отдых. Солдаты, которые не смыкают глаз.

– Но они же умрут! – невольно вырвалось у меня. – Сердце не выдержит.

– Выдержит. Соли в воде меняют метаболизм. Но есть цена. Они теряют личность. Становятся… трансляторами. Слышал, что читал Самат? Это не просто газета. Он воспроизводил радиопередачу, которая шла два часа назад. Его мозг стал приёмником.

Я по-новому посмотрел на белые дома Форта. Показалось, что город вибрирует. Низкий, едва уловимый гул шёл из-под земли.

– Почему ты рассказываешь это мне? – спросил он. – Я же журналист. Я обязан написать.

– Потому что ты из Шевченко. У вас там – институты, связи, там КГБ и обком. Если ты напишешь об этом как о «чуде», статью пропустят. Но между строк… между строк вставь химическую формулу, которую я тебе дам. Это формула антидота. Самого простого, на основе уксусной кислоты и меди. Если люди в Форте начнут добавлять это в колодец под видом «очистки», они снова станут людьми. Сонными, усталыми, ворчливыми людьми.

Я не спал всю ночь. Подумать было о чем. Моя журналистская карьера только начиналась. Мне хотелось славы, заграничных командировок… Все мечты об этом могли рухнуть в один момент, если мой материал из Форт-Шевченко не понравится какому-нибудь «высокому товарищу».

Я долго сидел, слушая, как в соседнем номере кто-то методично, час за часом, отстукивает чечетку. Ритм был идеальным.

Утром я стоял на автостанции. Руслан подошёл попрощаться.

– Ты сделаешь это? – тихо спросил он.

– Не знаю, – честно ответил я. – Руслан, а если это и есть следующая ступень? Если мы действительно построим то, о чём кричат плакаты, только через эту воду? Без усталости, без сомнений?

– Тогда нам не нужны будут врачи, Саша. И журналисты тоже. Останутся только трансляторы.

Автобус тронулся, и я понял, что мне придётся выбирать: успешная карьера или спасение рода человеческого? На меньшее я был не согласен.

В ту пору я жил в служебной квартире, вход в которую традиционно для тех мест располагался на длинном балконе, протянувшемся вдоль всего этажа. Для меня, выросшего на «большой земле», как в Шевченко называли остальную часть страны, такая компоновка была не просто непривычной – она настраивала меня на какой-то экзотический лад. Для ещё большего подъёма творческой энергии я зарядил холодильник пивом и сел за стол, на котором стояла старая пишущая машинка.

Мне кажется, очерк получился блестящий. Речь в нём шла о самоотверженном докторе Руслане, о том, как суровый край закаляет людей, делая их неутомимыми строителями коммунизма. Статью напечатали на первой полосе.

В середине текста был странный абзац. О том, как в Форт-Шевченко борются с известковым налётом в чайниках с помощью «медного купороса и уксусной эссенции в пропорции один к десяти». Наш суровый цензор посчитал это полезным бытовым советом для жителей пустыни.

Через месяц я получил короткую открытку из Форта. На обороте было изображение памятника Шевченко и одна фраза: «Сегодня в городе была зафиксирована первая за месяц жалоба на сонливость. Спасибо за совет по хозяйству. Р.»

Помнится, я вышел на «балкон» своей квартиры в 7-м микрорайоне. С одной стороны светился огнями современный, идеальный город. С другой – виднелся Каспий. Ветер доносил запах моря. Я улавливал в нём солоноватые нотки – и вдруг подумал, что, возможно, вся наша работа и сводится к этому: подменять спасение полезным советом, а правду – формулой, которую поймут только те, кто уже перестал спать – не в простом, телесном смысле, а в том, где человек больше не может укрыться ни в усталости, ни в вере, ни в готовых словах.

Потому что «спать» – это ведь не только про ночь. Это ещё и про согласие. Про удобное объяснение мира, в котором всё уже решено, подписано и напечатано правильным шрифтом.

А многие люди просыпаются редко. И, как правило, не по своей воле.

И вот тогда между строк – там, где цензор или слишком внимательный редактор видит совет по хозяйству, а читатель – случайную фразу, – остаётся единственное место, где ещё можно сказать правду. Не вслух, не прямо, а так, чтобы она дошла. Не до всех – до нужных.

Наверное, поэтому хорошие тексты всегда немного похожи на предательство. Или на спасение. Всё решает, кто их как поймёт.

__________