Заскрежетало

Больную голову свою Николай Михайлович Редкозубов с раннего утречка обычно лечил квасом. Холодненьким. Да так, чтобы до боли в зубах было, и чтобы не только в хмельной голове прояснялось окончательно, но и «крепким» морозцем внутренности прошибало.

Ну, или огуречным рассолом. Если кваса хлебного по какой-то причине под рукою не оказывалось. А что до рассола, так его завсегда в избытке имеется, только выбирай по вкусу. Хочешь – классического, крепкосолёного, хочешь – слабоуксусного, или ягодами сдобренного, а то и мёдом припущенного. Как говорится, только кружку подставляй.

Ведь и в тесном чуланчике, занавеской ситцевой в весёленький цветочек прикрытом, и в полутёмном, одной лишь только лампочкой-сороковкой освещённом, подполе цельная батарея из полуторных, двух- и трёхлитровых и прочего разного калибра банок с засолами разнообразными стоит. А если и они вдруг закончатся, в любое время можно с фонариком спуститься по приставной лестнице в объёмный погреб, любовно и аккуратно ещё много лет назад обустроенный своими руками. Причём, таким образом обустроенный, как это и должно быть по науке народно-прикладной, а главное, как самому захотелось и как себе самому удобно.

И там, в погребе, изобилие разновкусиев имеется. С чуланно-подпольными запасами даже не сравнимое. Словно не год-другой делались они, а на стратегическую перспективу. По привычно-популярным и знаково-знакомым принципам «Запас карман не тянет!» или «А вдруг война!».

К тому же прошлым летом урожай прямо-таки рекордный выдался. И в большой, и в малой теплице, и в парниках – и ближних, и дальних – всё замечательно уродилось. Да и в открытом грунте весьма обильно было.

Собранные огурцы, славно напитавшиеся солнечным теплом и знатно налившиеся дождевой и поливной водичкой, солили и мариновали, квасили с капустой и морковкой, иной раз для лучшего вкуса брусничным листом облагораживали. А ещё в салаты всякие стругали, и тоже в банки – литровые и поменьше – закатывали. И помидорчиками бог не обидел, и с кабачками полный порядок. Короче – есть чем закусить да полакомиться… И тут, как говорится, была бы выпивка соответствующая, и в достатке чтобы её было.

Картошечка вот только подвела. Одна мелочь уродилась. Прямо беда! А вдобавок ко всему, которая покрупней, подгнивать начала уже с ранней осени. Да так активно темнеть взялась, что её ещё до новогодних праздников почти всю пришлось наверх вытаскивать из погреба. И ох, много тогда выбросить пришлось. Целыми вёдрами на помойку выносили. А оставшиеся крепкими клубни потом долго перемывали от появившейся на кожуре слизи – их каждый по отдельности тщательно промакивали тряпочками, заново сушили, по полу почти по всей избе раскатав. И долгонько по самому краешку ходить пришлось, чтобы не наступить ненароком. А если всё пересчитать, добрая половина крупняка ушла в помойку.

Обидно, конечно. Ох, как обидно! Сколько сил стариковских зазря потрачено было!

Ведь её, картошечку, не только посадил да выкопал. Полоть надо раза три-четыре за лето, да окучивать. И ещё – от всякой гадости разной гадостью опрыскивать. А ежели год засушливый случится, то и поливать нужно. И пусть иные смеются – мол, не поливают картошку, она сама растёт. Так это зря! Не растёт она – вот какая засада!

А раньше росла. Да как росла! Особенно в колхозе…

…Это в те, теперь уже целой эпохой отдалённые времена, когда он, родимый, ещё не совсем загнулся. И помнится, при том колхозном строе, а особенно в последние его годы, даже спину нагибать не требовалось. И что бы злые языки ни говорили, даже нужды такой не было – стоять задницей вверх при жарком солнышке. Потому как неоглядно-ровные и уходящие за горизонты колхозные плантации тракторами с навесными окучниками очень даже замечательно проходились. А ещё, по мере надобности, к ним крепили химикатные бочки. Это чтобы опрыскивать жуткоубивательной смесью жука колорадского и сорняки всякие выводить.

И росла ботва картофельная после таких вот обработок стройная и ровная, а клубни урождались и крепкие, и красивые. Хоть на выставку вези.

И ведь возили, и призы брали. Но пришел Горбач и всё порушил...

И с того времени «всеобщего обрушения» пошли в стране проблемы всякие, одна за другой. К примеру, таких вопросов – «Куда девать?» и «Как хранить?» – раньше никогда не возникало. Да и возникнуть не могло. Потому что по осени почти весь со всех колхозов собранный картофель гарантированно отправляли на завод спиртоделательный, который любые клубни в своём чреве способен был переварить... Даже слегка попорченные брали, это если они немножечко с червоточинами. Всё – в дело шло, лишь гнильё откровенное – отправляли обратно. Но это и понятно – какую-никакую, а совесть нужно иметь.

Причём не только колхозы, но и частники свои урожаи огородные везли, сдавали за наличный денежный расчёт. Всё копеечка!

А спирт из того картофельного урожая получался ничуть не хуже зернового. А если по нынешним временам судить, пожалуй, что лучше будет. Потому что на совесть делали, для себя. И славилась та водка на всю округу и на всю страну. И никто не распылялся по поводу, что из «неправильного» сырья она сделана.

Это сейчас разного рода и непонятно откуда взявшиеся «учёные» в очках с толстыми стёклами с телеэкранов рассуждают, что, мол, в картофеле содержатся какие-то вещества особенные, которые при спиртовой перегонке создают ядовито-опасные и для организма человеческого совершенно не пригодные соединения. А это значит, что пить такой спирт и его производные ни в коем случае и ни при каких условиях нельзя.

Вот оно как оказывается... А мы-то этого не знали и потому после приёма вовнутрь были веселы и непомерно счастливы. Ну а после приёма нынешней «производной» только голова трещит невыносимо.

К тому же при спиртозаводе ещё в советские времена организовали откормочный совхоз. Молоденьких телят, лишь только их от титьки коровьей отрывали, переводили в отдельные стойла и активно поили бардой – отходами того самого спиртопроизводства, очень питательными и для юного телячьего здоровья весьма полезными. И потому от этой барды росли телята в прямом смысле как на дрожжах. А рентабельность процентов далеко за двести доходила.

Но главное – все при деле были. Потому как по совокупности это спирто-водочно-картофельно-мясное производство обеспечивало функционирование районной экономики по кругу процентов так на девяносто. Но пришел Горбач и всё порушил...

В ту памятную сухозаконную компанию, когда спиртзавод закрыли, все рассуждали весьма активно и «глубоконаучнообоснованно» о заботе дорогого нашего правительства о здоровье народа. Мол «спивается наш советский народ», а это значит, что «срочно нужно волею ведущей и определяющей коммунистической партии и при помощи «сознательной» общественности сделать всё возможное, чтобы привести его к достойно-приличному виду. Чтобы он, народ этот, вновь с новыми задором устремился к строительству того светлого коммунистического будущего, о котором так долго говорили большевики.

И поэтому элитно-селекционные виноградники, любовно и заботливо взращенные многими поколениями селян – под топор, а на традиционную сорокаградусную – талоны.

А всех, кто с этими талонами на руках в очередях «бьётся» смертным боем, клеймить на собраниях трудовых коллективов, карикатуры оскорбительные на стендах размещать, и лишать многих благ, что полагаются не всем подряд, а лишь «истинно советским людям».

При этом ликероводочный завод закрывать не стали, но вместо качественного и во всех отношениях экологически чистого спирта из картофеля начали привозить какой-то непонятный суррогат: то ли полутехнический, перегнанный из осины или ёлки, то ли всё-таки зерновой, но было то зерно уж точно не первой свежести.

И водка местного розлива с той поры стала что называется – «в рот не вломишь». В прямом, что называется, смысле. После употребления тут же наружу просилась. Ладно бы в унитаз или раковину, а то и на обеденный стол.

И поэтому её старались по возможности не брать вовсе. Даже по талонам… А если и покупали, то от крайней безысходности, когда другого выбора не было. При этом, хорошо зная секреты дурнопахнущего и убийственного для печени и других внутренних органов пойла, местное народонаселение, прежде чем принимать его вовнутрь, старалось всё-таки довести «до ума» содержимое розлитой на заводе бутылки, чтобы максимально понизить возможные последствия от употребления содержимого.

Рецепт простой… «Водку», если её можно было так называть, выливали в двух или трёхлитровые банки, бросали туда по пять или шесть таблеток обычного активированного угля, после чего выдерживали несколько дней. А как только появлялся осадок, переливали через марлю в чистую посуду. Осадок, естественно, выбрасывали. После этого добавляли кто мёда (обычно столовую ложку из расчёта на пол-литра «пойла»), кто ягод лесных, кто сосновых почек. И настаивали на том две или три недели, а то и месяц для гарантии, после чего переливали в бутылки. И уже завершив все описанные выше процедуры, могли пить без опасения попасть в больницу с отравлением.

А дальше – понятное. Помыкавшись так несколько лет из-за отсутствия нормального сырья, завод, как и следовало ожидать, естественным образом загнулся. И как только это произошло и охрану с объекта сняли, тут же наступила полная бесхозность…

Уже через пару недель любопытные подростки, да и граждане, которые постарше, с «вечночешущимися» руками и любопытными носами таки пробрались на окончательно опустевшую территорию, поломав замки и выбив оконные стёкла. А не обнаружив ничего сколько-нибудь стоящего внимания, что-то поломали, где-то оставили похабные надписи, а то просто, не найдя лучшего применения рвущейся наружу энергии, насрали в дверных проёмах.

Единственное, что не тронули, так это написанный синей краской по серо-бетонному забору социалистически звучащий лозунг: «Родине – наш вдохновенный труд!», который в советские годы вдохновлял на выполнение-перевыполнение производственных планов.

Странно, что не тронули. И даже ничего не пририсовали и не покуражились. Правда полутораметровые буквы с течением времени сами собой поблёкли, а в некоторые местах и вовсе выцвели, слившись с заборной грязью.

Да и всё прочее вокруг как-то поблекло и с грязью слилось.

Распалось… Раскололось… Обанкротилось...

Обанкротились и колхозы. А что бы им не обанкротиться? Если на наших скудных и плохо родящих землях из всех сельхозкультур более-менее нормально только картошка и росла. С зерном завсегда в убытке, и с кукурузой такое же дело, и с подсолнечником, и с рапсом, на которые «умные» головы с верхов всегда разнарядки спускали.

Так что только картошкой и спасались. А ныне, вот ведь как бывает, вдруг перешла картошка в овощ «зряшный». Потому что без массового оптового сбыта уже никто не знал – как и где её хранить? Раньше-то таким вопросом не заморачивались. Сбывали сразу и не планировали даже какие-то капитальные хранилища с вентиляцией строить.

И нет в том секрета – не умели в Союзе что-то сохранять. Ни картошку, ни зерно, ни мясо, ни молоко… Произвести – ещё куда ни шло... По валу всё время стремились Запад «догнать и перегнать». А потом куда девать всё стахановским образом произведенное, не имели никакого понятия.

Поэтому и лежало всё собранное в наскоро устроенных буртах, подвалах и погребах, под навесами, продуваемое всеми ветрами и мочимое всеми дождями. И понятное дело – благополучно портилось значительно раньше назначенных плановой экономикой страны сроков. Поэтому и не было ничего в магазинах, только на рынках ещё можно было купить что-то необходимое для повседневности или для праздничного стола.

И кто бы мог поверить в те далёкие советско-социалистические, времена, что жители деревенские, которые в ещё недавние годы свою картошку вёдрами и мешками на рынках продавали, теперь сами за той же картошкой начали на рынок ходить. Как и за мясом, как и за молоком…

Как только спиртзавод закрыли окончательно, то не только колхозы из-за отсутствия сбыта перестали её, картошечку, сажать, но и на частных огородах она быстренько начала выводиться… И каким-то мистическим образом год от года посевные площади не только стали сокращаться, но и урожаи в пересчёте на сотку и на гектар становились всё скуднее. Словно картошечка вдруг кровно-безвозвратно обиделась на нерадивых селян.

Порушилось всё. Как только закрылось в районе спиртоводочное, а за ним и прочее связанное с ним производство, тут же заполнились улицы, как в деревнях и посёлках, так и в райцентре, в стельку пьяными и не желающими трезветь мужиками.

Таким вот боком борьба с пьянством обернулась. Да и чего иного было ждать?

Мужикам что ещё остаётся? При полном отсутствии иных развлечений и по причине полного упадка морального духа. Конторы одна за другой позакрывались. Соответственно – и с работы всех мужиков «попёрли» самым естественным образом. С формулировками – «по сокращению штатов». А устроиться куда-либо в иное место – так некуда!

Кто-то поехал вахтовым методом строить и без того застроенную Москву. Это кому повезло-подфартило. Ведь не каждого туда возьмут, да и не каждому это дано – кирпично-бетонные дома-высотки возводить. Одно дело из готовых брёвен сложить баньку или там сараюшку какую из досок соорудить, и совершенно другое заливать фундаменты мощные для столичных небоскребов, а потом на сорок и выше этажей их в небо «тянуть». Да так, чтобы они не упали в первый же год на головы прохожих…

Кто-то в областной центр подался устраиваться водителями на автобусы, слесарями в жилконторы, дворниками или охранниками. Поменьше платили, чем в столице, но всё-таки хоть что-то с перспективами на лучшее.

А иные, не долго думая, тащили, что под руку попадётся – и, быстро попадаясь, за совершённое воровство отправлялись на определённое судом количество лет в места «не столь отдалённые», зато при полном гособеспечении.

Вот с той самой поры Николай Михайлович и перестал любить картошку и почти не употреблял её, ну если только в супах, которые супруга постоянно варила. А обожаемую прежде жареную на сковородке, варёную и тушёную отвергал напрочь. Мол, аппетита нет на неё. И под свой «категоричный» отказ вкушать блюда картофельные, подвёл особую и весьма витиеватую философию. Мол, нет никакого толку от этого корнеплода – крахмал для набивания живота, и только... От сытости после употребления, вроде как, и пучит, а удовольствия – никакого.

Вот огурцы – совсем другое дело. Они-то и есть в доме первейший продукт. Вот без них – никуда. И без капусты – никуда… И без помидорчиков...

Ещё репу попробовал парить. И очень даже она ему понравилась… По крайней мере, постоянно всем об этом втирал. Мол, во всех видах она хороша... И засадил ею большую грядку, и целый угол в погребе на зиму засыпал. Даже жену стал настойчиво уговаривать – надо, мол, вовсе от картошки отказаться по причине её «трудоёмкости и никчёмности».

Да только жена в ответ:

- Даже не надейся, как на половине огорода картошку садили – так и будем. А репу свою, уж если так хочешь, сам жуй в отдельном углу.

И вот ведь – даже сейчас, когда картошка не уродилась и быстро гнить начала, ей бы честно признаться в своей неправоте, но она, не будь дурой, в своём репертуаре обвинила во всем мужа. Дескать, плохо ухаживал за участком. Без души…

Придумает ведь – душу подай ей в огород!

Заботился бы, и душу вкладывал без остатка, если бы вместо картошки, росли на том огороде бутыли водочные или хотя бы готовым самогоном наполненные. Соберешь так по осени с грядок бутылей двести, разложишь по ящикам, да в погреб дозревать опустишь. К новому году, а то и к октябрьским праздникам, глядишь, уже и пробу снимать можно.

Самогон, особенно если по уму приготовленный, он ведь тоже всему голова. А когда с огурцами солёными – так и подавно. Большую власть над человеком имеет. А по утрам – более всего.

И если нет его, всё вокруг безрадостным туманом закрыто. Непроглядным… Даже выть хочется от этой непроглядности.

А, может, все-таки где-то есть бутыль запрятанная? Хотя бы четвертиночка. Совсем крохотный «мерзавчик»… Есть, скорее всего, лежит где-нибудь. И только стерва-старуха так заховала, что не найдёшь. Хоть весь дом вверх тормашками переверни…

Она такая, на дела по спрятыванию чего-либо весьма горазда. И ведь никакой в ней¸ понимаешь ли, жалости-сострадания к любимому мужу не прослеживается. А ведь плохо ли – хорошо ли, без малого сорок лет прожили... И только удивляться приходится, как за столько лет друг дружку не поубивали? Ведь каждый раз одно и то же: помирает человек, а она – подлюга такая – только скалится.

Гудит голова, ох как гудит… Плавятся мозги, ох как плавятся... А ещё молоточки по вискам стучат. И хоть глаза три, хоть буйную голову в бочку с холодной водой макай, нет эффекта. А что самое паскудное – даже рассол с квасом не помогают.

- Полина! – все-таки не выдержал и крикнул, вложив в свой голос как можно больше «жаловости» и покорности судьбе.

- Чего тебе, ирод окаянный, - послышалось в ответ.

- Я это… Спросить хотел…

- Ну, так спрашивай.

- Нет ли у нас чего-нибудь…

- Смотря чего.

- Ну этого… Полечиться чтобы. Голова болит жутко.

- Анальгину что ль? Есть анальгин. В комоде лежит. Как верхний ящик откроешь – так он справа и приготовлен.

- Да не анальгину. Не поможет он.

- А что нужно?

- Ну, мне бы жидкого лекарства.

- Корвалолу? В холодильнике стоит.

- Да ладно тебе, старуха… Вечно ты больного человека доводить начинаешь. А то не знаешь – какого лекарства прошу.

- Не знаю... Валерьянка есть, пустырник. А более нет ничего.

- Ну как же нет, есть поди?… Как же не быть, когда ещё недавно было. На прошлой неделе ещё, помнится, стояло…

- Может быть, оно когда-то и стояло. Да вот только какой-то ирод – ещё в прошлую пятницу – выжрал всё, и капли не оставил. Даже мои примочки на ноги и те оприходовал. Не подскажешь фамилию?

- Не знаю.

- Ну и я ничего не знаю. И как только у этого ирода после примочек моих желудок с кишками не скрутило?

- Да ну тебя. Дались тебе эти примочки. Ещё сделаешь. Вот как только скажешь, что нужно, - нарву я тебе и репьёв, и полыни, и лебеды… Крапивы надо – крапивы принесу. И самогонки нагоним. Для заливки…

- Тебе бы только залить, чтоб зенки повылезали…

- Ну, не ругайся. И так голова трещит невыносимо… Может, всё-таки найдешь чего? Посмотри… Плохо мне…

- Плохо ему… Нечего было с вечера нажираться. А то напился в зюзю, не соображал ничего – никто не заставлял.

- Да понимаю. Дураком был! Но как тут откажешься, если наливают. Если в стакане уже стоит... Не выплёскивать же. Опять же оно ведь как бывает: откажешься если, сильно человека обидишь. А с ним, Анатолием Кирьянычем, нам ведь в соседях ещё жить и жить. Сама понимать должна. Да и мало ли что может в жизни потребоваться. А обидится – как в глаза смотреть? Тут ведь дело такое... Это ж не абы как проживем, а всё должно быть по чести и совести.

- …

- Что молчишь? Прав ведь я…

- …

- Ну что ты, в самом деле? Игнорируешь меня что ли? Бросаешь в трудную минуту?

- …

- Ну не молчи, скажи что-нибудь. Христом-богом прошу, посмотри повнимательней. Может, хоть бражка есть? А то совсем худо…

- И бражки нет, и пива нет… Ничего нет… - послышался голос уже не из окна, а из дверного проема, в котором материализовалась неимоверной объёмности жена – два, а то все три Николая Михайловича в неё «уберутся»… Одета в цветастый халатик и фетровые калоши на босу ногу. Она так обычно ходила, очень редко меняя свои старушечьи наряды. Почему – только ей и известно. Ведь в шкафу немало обновок, купленных ещё много лет назад в висячем и свёрнутом состоянии, многие из которых не были даже ни разу надеты.

- А куда мне всё это носить-то? – говорит, - Я ведь на праздники-гулянки не хожу, и желания даже на то никакого не имею, в отличие от некоторых. Да и возраст уже не тот… Прошлой осенью как-никак семьдесят пять стукнуло.

Такую ничем не проймёшь. Словно скала каменная.

- Иди-ка ты, лучше, холодненькой водой из колодца умойся. Можешь даже головой в ведро окунуться. Глядишь – полегчает.

- Эх, и жестокая же ты баба, Полина! И как я только женился на тебе, словно других девок вокруг не было… Были ж… И вокруг меня терлись-кружились, словно пчелки возле нектара. Я ж парень-то был хоть куда. Любую мог выбрать. И надо же такому – именно на тебя позарился. А ты вот не ценишь.

- Да уж какая есть, - громко оборвала словесный понос мужа, - Не нравится – ступай! Вон, хоть на болото. Другую поищи. Может быть, найдется какая принцесса в лягушачьем обличии.

- Ну ладно, - пробурчал вполголоса, - попросишь ты у меня гвоздь приколотить или полку повесить!

И тяжело опираясь на палку-трость, с немалым трудом – но больше показным, чем натуральным, переступая больными ногами, услышал злобно кинутое вслед:

- А то он прямо навешался, полок этих!

Пошёл в направлении колодца. Сняв ведро с ручки барабана, опустил его в глубокий сруб. Когда послышался удар жестяного дна о воду, немножко подергал цепь и, наполнив ведро примерно наполовину, начал его поднимать, лениво крутя кривую ручку по часовой стрелке. Оно можно было бы, конечно, и поэнергичней крутить, есть ещё в руках сила. Но каждый оборот в голове отдаётся невыносимой похмельной болью. Так что, если крутить энергично, то и боль будет соответствующая.

…Ох! Как же пронзительно эти молоточки стучат. А порою кажется, ещё и кувалда примешивается к этому «стуку».

Подняв зачерпнутые полведра, прежде напился вволю, а затем осторожненько через ведёрный носик налил воды в бутылку-полторашку, валявшуюся возле сруба. Примерно половину налил, а остатки из ведра выплеснул рядом на землю. И со словами «ну, ладно –как-нибудь прорвёмся», всё так же тяжело опираясь на сделанную из можжевельника ещё прошлой осенью трость, не торопясь направился к зеленеющему вдали лесочку.

- Куда это намылился? – тут же раздалось позади. Жена, хоть и не показывалась, но следила за каждым шагом.

- В луга прогуляюсь! – буркнул в ответ, – Может лягушку какую подходящую сыщу. Глядишь – и жизнь наладится.

- Иди, иди, - понеслось в ответ, - Ветром развейся, голова протрезвеет. А то в пруду поплавай …

И вдогонку:

- Охолонись!