Заслон

«Тот, кто сражается с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.»

Фридрих Ницше
«По ту сторону добра и зла», афоризм 146

1.

Здание было серым, квадратным и напоминало бункер, который забыли закопать.

Кирилл Солнцев стоял перед ним ровно три минуты. Смотрел на стены — без окон, без дверей, если не считать единственного входа, узкого, как горло. Вход был приоткрыт, и оттуда тянуло холодом и запахом мокрого бетона. Но был ещё один запах, едва уловимый, сладковатый, — тот самый, от которого у Кирилла начинали неметь пальцы. Формалин? Или что-то другое, что остаётся в местах, где люди слишком долго принимали решения, от которых у других останавливалось сердце.

Он знал этот запах. Запах войны. Только война кончилась год назад, а запах остался. Он вообще никуда не уходит. Он въедается в стены, в одежду, в кожу. Кирилл потер ладонью лицо — кожа была сухой, шершавой, как наждак. Он почти не чувствовал прикосновений. Нервные окончания будто выжгли.

— Войди уже, — прошептал он себе. — Всё равно некуда.

Он толкнул дверь. Металл скрипнул — жалобно, по-живому. И Кириллу показалось, что здание вздохнуло. Глубоко, всем своим бетонным нутром. И этот вздох прошёл по спине холодной волной.

2.

Внутри было темно.

Не просто темно, а темно-темно — как в закрытом гробу, когда крышку уже завинтили, а ты ещё не умер. Лампы дневного света мигали через одну, с шипением, похожим на дыхание астматика. Свет падал полосами — белыми, резкими, как лезвия. Пол был выложен плиткой цвета уставшей охры. На плитке — тёмные разводы, вытянутые, будто кто-то волоком тащил тяжёлое тело.

Кирилл не стал думать, чьё.

Коридор уходил вперёд, но не прямо — он слегка изгибался, как пищевод. Стены сужались к концу, и перспектива была неправильной: дальний конец коридора казался то ближе, то дальше, в зависимости от того, как мигали лампы. Кирилл шагнул раз, другой. Шаги отдавались эхом, но эхо было каким-то неправильным — оно возвращалось не сзади, а сверху, будто кто-то шёл по потолку, повторяя его движение, только быстрее, агрессивнее.

Он остановился. Эхо остановилось через секунду — с задержкой. И в этой микросекундной паузе Кирилл услышал кое-что ещё. Дыхание. Чужое, с хрипотцой, с бульканьем в груди. Кто-то стоял прямо за его спиной. Кирилл резко обернулся.

Никого.

Только мигающие лампы и плитка с разводами. Но дыхание не прекратилось. Оно стало тише, но не исчезло. Оно шло из-под пола. Или из стен. Кирилл прижал ладонь к холодной плитке — почувствовал вибрацию. Тонкую, едва различимую, как пульс в запястье умирающего.

— Ты не здесь, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, надорванно. — Ты в Москве. Ты пришёл на собеседование. Это обычное здание.

Слова повисли в воздухе и не развеяли темноту.

3.

— Солнцев? — голос раздался из ниши слева, и Кирилл вздрогнул так, что заныли зубы.

Он повернул голову. Там, за столиком с пластиковой столешницей, сидел молодой лейтенант. Форма сидела на нём как на манекене — идеальные складки, ни пылинки. Глаза у него были такие ясные, будто война для него была не воспоминанием, а картинкой из новостей, которую можно пролистать дальше. Но что-то в этих глазах было не так. Зрачки слегка пульсировали — расширялись и сужались в такт миганию ламп.

— Я Солнцев, — сказал Кирилл. И почувствовал, как слова выходят изо рта холодными, почти осязаемыми клубами пара, хотя в коридоре было не ниже пятнадцати.

Лейтенант посмотрел на экран, потом на Кирилла, потом снова на экран. Экран был выключен. Чёрный, без единого блика. Но лейтенант водил по нему пальцем, будто что-то читал. Палец двигался ровно, без остановки, оставляя на стекле жирные следы.

— Вас ждут, — сказал он, не поднимая глаз. — Третий этаж. Комната триста двенадцать.

— Где лестница?

Лейтенант поднял голову. Улыбнулся. Улыбка была неправильной — слишком широкой, обнажающей дёсны. Кирилл заметил, что у лейтенанта нет зубов. Совсем. Чёрные дыры, в которых шевелится язык.

— Лестница? — переспросил лейтенант, и голос его стал ниже, будто кто-то нажал на замедление. — А вы уверены, что хотите туда?

Кирилл отступил на шаг. Потом ещё на один. Лейтенант не двигался, только глаза его — эти пульсирующие зрачки — следили за Кириллом, как два чёрных паука.

— Идите, идите, — сказал лейтенант уже обычным голосом. — Вас ждут. Только не сворачивайте.

Кирилл развернулся и пошёл прочь. Спина горела — ему казалось, что лейтенант смотрит прямо между лопаток, и взгляд этот проникает внутрь, трогает позвоночник, перебирает позвонки, как чётки.

4.

Лестница была тёмной.

Ступени — металлическими, с дырами, будто их прострелили из крупнокалиберного пулемёта. Перила шатались, а когда Кирилл взялся за них, металл оказался липким. Он отдёрнул руку — на ладони осталась тёмная, маслянистая жидкость. Не кровь. Что-то гуще, тяжелее, с запахом горелых проводов и ещё чего-то сладкого, приторного, как перезрелые фрукты.

Кирилл вытер ладонь о штанину. Ткань впитала жидкость, но запах остался. Он поднимался всё выше — ступенька за ступенькой, и каждый шаг отдавался в висках тупой пульсацией. На втором этаже коридор раздваивался. Налево — темнота с красным оттенком, направо — темнота с синим. Кирилл выбрал левый — наугад, потому что красное всегда казалось ему теплее, безопаснее.

Ошибка.

Он понял это сразу, как только завернул за угол. Воздух здесь был другим: спёртым, тёплым, с привкусом горелой проводки и ещё чего-то кислого — рвотного. Двери по обе стороны были закрыты, плотно, без щелей. Но из-за одной — третьей справа — доносился звук. Монотонный, механический. Будто кто-то водил ногтем по стеклу, снова и снова, в одном и том же ритме.

Кирилл замер. Ноги стали ватными. Он хотел повернуть назад, но тело не слушалось — его будто приковали к месту, к этой плитке, к этому звуку. Звук продолжался ровно семь секунд. Потом прекратился. И в тишине, которая наступила, Кирилл услышал шёпот.

Один голос. Очень тихий, почти неслышный. Голос говорил что-то на языке, которого Кирилл не знал, но почему-то понимал смысл. Слова вползали в уши, как черви, и сворачивались в мозгу кольцами.

«Ты уже здесь. Ты всегда был здесь. Ты не уходил. Ты сидел в той воронке, и песок сыпался на лицо, а ты не мог пошевелиться, потому что ног больше не было, там, внизу, одни осколки, и ты это знаешь, ты всегда это знал, просто забыл.»

Кирилл зажал уши ладонями. Шёпот не прекратился — он стал громче, настойчивее, и теперь говорили несколько голосов, перебивая друг друга, сплетаясь в хор, в литанию, в безумную молитву.

Он побежал. Не помня себя, спотыкаясь, хватаясь за стены. Плитка под ногами становилась скользкой, и несколько раз он чуть не упал. Красный коридор сменился серым, потом чёрным. Где-то сзади, в темноте, кто-то смеялся — сухо, отрывисто, как лает шакал.

5.

Третий этаж встретил его белым светом.

Кирилл вылетел на лестничную клетку, тяжело дыша, прижимая руку к груди — сердце колотилось так, что, казалось, рёбра треснут. Свет здесь был другим: ровным, безжалостным, как в операционной. Никаких миганий, никаких теней. Стены до половины покрыты белой плиткой — больничной, гладкой, холодной. На плитке — ни пятнышка. Пол — кафель, белый в чёрную крапинку, как крыло больной птицы.

Кирилл выпрямился, перевёл дыхание. Пот стекал по лицу, щипал глаза. Он вытерся рукавом и посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Он сжал их в кулаки — до хруста, до боли. Боль помогла. Реальность вернулась, стала плотной, осязаемой.

Дверь с номером 312 оказалась прямо напротив лестницы. Она была массивной, металлической, без ручки снаружи. Только кнопка звонка — вмятая, стёртая, с чёрным налётом от тысяч прикосновений. Кирилл нажал. Звук был глухим, коротким, похожим на удар по пустой бочке.

Дверь открылась не сразу.

Сначала Кирилл услышал шаги — мягкие, почти бесшумные. Кто-то подошёл с той стороны, замер на секунду. Потом щёлкнул замок — громко, как выстрел. Кирилл вздрогнул.

— Заходите, Кирилл Сергеевич. Мы вас заждались.

Женщина в строгом тёмном костюме стояла в проёме. Её лицо было гладким, без морщин, но глаза — старые. Очень старые. Такие глаза бывают у людей, которые видели, как умирают надежды, и перестали на них надеяться. В глубине зрачков Кирилл заметил что-то красное — крошечные точки, будто внутрь закапали кровью.

Он шагнул внутрь.

6.

Комната оказалась большой — намного больше, чем казалось снаружи.

Длинный стол из чёрного стекла, двенадцать стульев. На стенах — мониторы, выключенные, тусклые, похожие на мёртвые глаза. Но Кирилл заметил, что один монитор не выключен — он горит, но не показывает картинку. Просто белый шум, мерцающий снег, и в этом снеге иногда проступают очертания — лицо, рука, что-то неузнаваемое.

В центре стола — графин с водой и три стакана. Вода в графине была мутной, с белыми хлопьями. Никто не пил.

За столом сидели четверо. Два мужчины, две женщины. У всех — одинаковое выражение лица: спокойствие, за которым угадывается усталость людей, которые уже перестали бояться, потому что бояться нечего — всё уже случилось. Но их глаза — их глаза были как у лейтенанта внизу: зрачки слегка пульсировали, расширялись и сужались без видимого ритма.

— Садитесь, — сказала женщина в костюме. Она указала на стул напротив себя. Стул был единственным, который стоял отдельно — с другой стороны стола, как скамья подсудимых. — Меня зовут Вера Николаевна. Я здесь координатор.

Кирилл сел. Стул оказался неудобным — слишком низким, спинка давила в поясницу. И ещё — стул был тёплым. Будто до него здесь кто-то сидел. Только что. Встал за секунду до того, как Кирилл вошёл.

— Вы знаете, зачем вас вызвали? — спросил один из мужчин — полный, с тяжёлыми веками и мясистыми пальцами. Пальцы были унизаны перстнями, но перстни не блестели — они были матовыми, чёрными, как уголь.

— Нет, — сказал Кирилл. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. Он чувствовал, как пот стекает по позвоночнику, как липнет рубашка к спине. — Мне сказали про космос. И про объект.

— Объект К-17, — подхватила Вера Николаевна. — Спектр. Слышали что-нибудь?

— Ничего.

— И правильно. Информация закрытая. Гриф «Совершенно секретно». Даже у нас не все её знают.

Мужчина с мясистыми пальцами нажал кнопку на пульте. Мониторы на стенах зажглись. Кирилл увидел снимок — чёрную сферу на фоне звёзд. Сфера была идеально круглой, без единой трещины, без света и тени. Просто чёрный круг, который, казалось, впитывал в себя всё вокруг, даже взгляд. Кирилл смотрел на неё, и ему становилось дурно — не физически, а как-то глубже, на уровне памяти. Сфера напоминала ему что-то. Что-то, что он видел во сне. Или не во сне.

— Это за орбитой Юпитера, — сказала женщина слева, худая, с острым лицом и стрижкой под ноль. Голос у неё был скрежещущий, как нож по стеклу. — Обнаружили три года назад. Сначала думали, артефакт. Потом — оружие. Теперь мы не знаем, что это.

— Оно излучает, — добавил второй мужчина, бледный, с красными глазами — явно не спал несколько суток. Глаза его слезились, и он то и дело промокал их платком, но платок был уже мокрым насквозь. — Не радиацию. Не тепло. Что-то другое. Мы называем это «пси-полем». Оно растёт. По нашим расчётам, через четырнадцать месяцев интенсивность достигнет критической отметки.

— И что тогда? — спросил Кирилл.

В комнате стало тихо. Так тихо, что Кирилл услышал, как тикают часы. Но часов нигде не было. Тиканье шло изнутри, из его собственной груди — сердце отбивало секунды, слишком громко, слишком отчётливо.

— Тогда всё живое на Земле умрёт, — сказала Вера Николаевна. Спокойно. Будто сообщала прогноз погоды. — Не сразу. Но необратимо. Сначала люди начнут сходить с ума — массово, эпидемически. Потом откажут внутренние органы. Потом — смерть. Это не война, Кирилл Сергеевич. Это приговор.

Кирилл посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали. Он сжал их в кулаки, но дрожь не унималась — она перешла в предплечья, в плечи.

— И что вы предлагаете?

— Мы отправляем миссию, — сказал полный мужчина. Его мясистые пальцы барабанили по столу — беззвучно, потому что стекло гасило удары. — Корабль «Заслон». Семеро человек. Лучшие из лучших. Их задача — понять природу Спектра. И если возможно — нейтрализовать.

— Почему я?

Вера Николаевна посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд её был твёрдым, немигающим, как у снайпера перед выстрелом. Но что-то в этом взгляде было ещё — почти материнское, жалостливое.

— Потому что, Кирилл Сергеевич, вы — психолог. А Спектр — это не физический объект. Это зеркало. Оно реагирует на психику. На страхи. На боль. Наши специалисты считают, что в одиночку с ним не справиться. Нужен человек, который знает, как работает человеческое сознание. Особенно — сломанное. А вы, Кирилл Сергеевич, — она сделала паузу, — вы сломаны очень качественно. Это не оскорбление. Это констатация факта.

— А если я откажусь?

Женщина с острым лицом усмехнулась. Коротко, беззвучно. Потом достала из кармана планшет, повернула экраном к Кириллу. На экране — фотография. Его собственная квартира. Пустая комната, разбитое окно, на подоконнике — чьи-то ботинки. Не его.

— Мы знаем, где вы живёте, — сказала она. — И знаем, что вам терять нечего. Но вы всё равно подпишете. Потому что если не вы, то кто-то другой. А вы хотя бы знаете, что такое ад.

Кирилл перевёл взгляд на Веру Николаевну. Та кивнула.

— Вы нам нужны, — повторила она. — Не для галочки. Вы — единственный, кто прошёл через три психотических срыва и вернулся. Единственный, кто сохранил ясность мышления после двух лет в красной зоне. Ваша психика — как старая крепость. В ней полно трещин, но она всё ещё стоит. А это значит, что Спектр не сможет разрушить вас мгновенно. А нам нужно время.

— Время для чего?

— Чтобы понять. Или погибнуть. Третьего не дано.

7.

— Когда старт? — спросил он.

— Через три недели, — сказала Вера Николаевна. — Вам нужно подписать документы. И пройти медкомиссию. И ещё кое-что.

— Что?

— Познакомиться с экипажем. Вашим экипажем. Они уже здесь, в этом здании. Вы будете жить вместе до старта.

Вера Николаевна протянула ему планшет. На экране — список из шести фамилий. Кирилл пробежал глазами. Ни одного знакомого имени. Но что-то в этом списке было не так.

Вера Николаевна не улыбнулась. Но в её глазах на секунду мелькнуло что-то — не то насмешка, не то предупреждение. Или просто усталость.

Кирилл взял планшет. Пальцы всё ещё дрожали. Но теперь уже не от страха.