Затерянный

Что-то нашептывало мне с самого первого дня: эта экспедиция обречена.

Не скрою, в день отправки из Рио-де-Жанейро все виделось мне в куда более радужном свете. Пронырливые репортеры, разодетая в пух и прах публика, пытающиеся перекричать друг друга мальчишки-газетчики… По-португальски я почти не понимал, но газетные заголовки в переводе не нуждались. В городе говорили только о нас.

Я готов был биться о заклад: полгода назад здесь точно так же судачили об экспедиции барона Штерна. И провожали ее жители Рио наверняка даже с большим воодушевлением. Следующие недели город жил пересудами о безумной затее Штерна, покуда не стало окончательно ясно: экспедиция барона таинственным образом пропала.

Разделяли ли эти люди веру в успех нашего предприятия? Едва ли. Скорее уж мы были для них не более чем чудаками из Старого Света — пришедшими из ниоткуда и уходящими в никуда, годными лишь на то, чтобы чуть развлечь обитателей огромного, нищего, ненасытного города. О нас забудут, как забыли о бароне.

Даже если нам удастся его отыскать.

Наконец, все стихло: публика и оркестр остались на перроне, а наш поезд, напоминавший реликтовое животное на последнем издыхании, медленно пополз на север. Путь до Куябы должен был занять три дня, посему я имел уйму времени, чтобы получше узнать своих спутников.

С сеньором Жуаном Сантушом я сумел познакомиться уже только в поезде. Этот тучный — настолько, что мы едва сумели разойтись в коридоре вагона — мужчина средних лет производил впечатление человека, приятного во всех отношениях. Его отличали прекрасные манеры, которые в некоторой степени компенсировали прискорбные познания бразильца в английском. Родись Сантуш британцем, он наверняка прожил бы прекрасную жизнь чудаковатого джентльмена, посвятившего себя науке. Но в Бразилии его карьера и судьба сложились куда как более скромно. Однако именно Сантуш считался одним из наиболее ценных участников экспедиции — на правах светила бразильской археологической науки, но главным образом как единственный местный.

Невысокий и худощавый майор Хилл, с которым мы вместе пересекли океан, являл собой полную противоположность. Не скрою, про него рассказывали разное. Щетка серых, будто бы пыльных усов, перебитый нос, внимательные глаза цвета талого льда под парой выдающихся надбровных дуг. Словом, внешность майора ничем не выдавала любовь к допотопным цивилизациям и культурам. И все же именно он, узнав об исчезновении Штерна, сперва собрал средства для поисковой экспедиции, а затем самолично возглавил ее. Кажется, майор был готов на все, чтобы отыскать барона — того, с которым еще каких-то десять лет назад сражался на Сомме.

Уже задолго до своего исчезновения барон славился умением заводить друзей. Вся его натура, казалось, была взята займы у героя авантюрного романа. Ветеран Великой войны, щеголь и повеса, ценитель искусства, автор нескольких небанальных сочинений и, как поговаривали, адепт тайного знания, барон оставался любимцем женщин и газетчиков. Но, конечно же, в первую очередь он был известен публике как отважный путешественник и первооткрыватель. Новость о его исчезновении вмиг облетела все телеграфные агентства и редакции. Многие, впрочем, лишь посмеивались, нисколько не сомневаясь, что неугомонный барон попросту выкинул один из своих трюков.

Майор Хилл так не считал. И здесь я был склонен доверять чутью старого вояки. Барон Штерн, словно опытный фокусник, знал, как раззадорить публику. Но в леса Амазонки он отправлялся с совсем другой целью. Найди он и впрямь Затерянный город… нет, барон бы не медлил ни дня, спеша рассказать о своем открытии всему миру.

Оставаясь в грязном купе поезда один, я часто доставал из рюкзака фотоснимок барона, вырезанный из какой-то газеты. Хорошо подогнанный костюм, холеные руки, запонки с инициалами. На безымянном пальце правой руки — серебряный “ветеранский” перстень: черный крест и знамя почившей Германской империи. На левой руке — наручные часы (барон с войны не признавал карманных). Уверенный взгляд, под закрученными усами — легкая полуулыбка человека, знающего нечто недоступное нам, простым смертным. Быть может, для нашего же блага.

В отличие от других, меня не связывала с бароном ни давняя дружба, ни цеховая солидарность. Я даже не был с ним знаком — номинально. Однако в моих жилах текла его кровь. Барон, как я уже упомянул, был прирожденным обольстителем женщин. Оказавшись на берегах туманного Альбиона в беззаботные и легкомысленные годы правления короля Эдуарда, Штерн не смог пройти мимо моей матери. Что ж — матушка действительно была невероятно хороша собой в молодости. Но, полагаю, она не раз пожалела о своей слабости, оставшись с незаконнорожденным сыном на руках. Однако она сделала все, чтобы поставить меня на ноги.

Вступив в пору юности, я с каждым новым годом все отчетливее осознавал, что личность барона притягивает меня, точно магнит. Казалось бы, мне не за что было благодарить или уважать его. И все же я пристально следил за путешествиями барона, невольно ревнуя к его спутникам и компаньонам — будто уже тогда мнил себя его наследником, продолжателем дела. Это чувство не давало мне покоя, оно пульсировало внутри меня. Про себя я называл его “голосом крови”. Чего в этом было больше: юношеской тяги к приключениям или желания обрести отца? Тогда я не задумывался о подобных вещах. Моя матушка, конечно же, не поощряла мой интерес — но и не препятствовала ему. Единственное, о чем она просила: никогда не называть барона “отцом”.

Вот почему я не колебался ни минуты, когда прочел в “Таймс” статью о затее майора Хилла. Я написал ему в тем же утром, а неделю спустя, уже почти не надеясь на отклик, получил ответное письмо. На другой день мы встретились в ресторанчике в Сохо и обговорили все вопросы. Конечно, молодой человек свободной профессии вроде меня не мог внушать майору доверия. Но свой козырь я разыграл вполне успешно: кровное родство и сыновьи чувства кое-что да значили для человека старой закалки.

Тем вечером мы с майором пожали друг другу руки. Это было месяц тому назад — или же в прошлой жизни?

Я опасался стать любимой грушей для битья майора. К моему облегчению, почти сразу нашлись кандидатуры получше. Лондонская “Таймс” и берлинская “Цайтунг” пообещали снабдить Хилла немалыми суммами, но с одним условием: в состав экспедиции непременно должны войти их репортеры. Майор злился, но все же капитулировал перед лицом предстоящих непомерных расходов. Так в списке участников появились Бойл и Вестерман.

Расчет газетчиков был довольно прост. Штерн отправился на поиски Затерянного города, это знали все. Найти Штерна — значит, найти и сам город. Или же доказать, что Затерянный город был лишь плодом воспаленного воображения барона. Бойл поначалу даже не скрывал того, что отправляется за океан, чтобы разоблачить безумные теории неугомонного Штерна. Я хотел было возразить зарвавшемуся газетчику, но майор опередил меня. После пары его внушений Бойл сделался осторожнее в словах.

Что до Вестермана, тот держался наособицу, предпочитая молчать, слушать и наблюдать. Его флегматичная физиономия всегда выражала недовольство невыспавшегося человека. Это позже я узнал, что по ночам немца действительно мучили кошмары. Последствия пережитой на войне газовой атаки, как он неохотно пояснил мне однажды за завтраком.

Я и сам стал плохо спать. Это началось еще на корабле — я не раз просыпался в холодном поту, воображая, что моя каюта превратилась в тесный затхлый склеп. В Рио кошмары сменились бессонницей: я мог часами сидеть на балконе своего номера, глядя на зеленоватые огни фавел. Я надеялся, что хотя бы в поезде все изменится: стук колес обычно успокаивает путешественников, навевая сны. Но эффект вышел прямо противоположным. Проваливаясь в беспокойный сон глубоко заполночь, я слышал чьи-то гортанные голоса, вплетенные в монотонный перестук. Голоса шептали страшные слова древнего языка. Слова, которые я, как ни силился, не мог разобрать.

Мне казалось, что нечто подобное происходит и с другими участниками экспедиции. Не только лишь с Вестерманом. Во всяком случае, почти все по утрам выглядели довольно хмуро и даже неприветливо. Я старался не принимать это на свой счет, хотя и вполне понимал: в обычной жизни мы едва бы стали добрыми приятелями. Слишком мало было у нас общего.

Но вечно смурной майор, приторный Сантуш, кичливый Бойл и молчаливый Вестерман показались мне самим очарованием в сравнении с носильщиками, которых мы наняли по приезде в Куябу. Нам пришлось удвоить сумму, прежде чем трое не внушающих особого доверия пьянчуг согласились тащить нашу поклажу. А ее мы привезли немало. Из майора вышел бы отличный интендант: консервы и прочие припасы, палатки, переносная радиостанция, инструменты и другое оборудование, закупленные нами еще в Европе, были наивысшего качества.

В первой же туземной деревне мы попытались нанять проводников. Аборигены смотрели исподлобья, с подозрением. Конечно, их не прельщали ни британские фунты, ни бразильские мильрейсы. Предвидя это, мы заранее запаслись дешевыми побрякушками. Но расчет не сработал. Мы потратили много дней впустую, и лишь в пятой по счету деревне нам повезло. При виде наших даров глаза туземцев загорелись.

Сеньор Сантуш остался в полном восторге от общения с наивными аборигенами. “Они проведут нас через сельву!” — торжественно объявил он. “Они видели экспедицию барона?”, — осведомился майор Хилл, державший руку на кобуре своего “Браунинга” все то время, что Сантуш беседовал с туземцами. Бразилец развел руками, а Бойл, ухмыляясь, что-записал в своем блокноте.

Кажется, это был последний день, когда мы видели в небе солнце.

***

...Мы пробирались вглубь тропического леса, следуя друг за другом — так что большую часть времени каждый из нас видел лишь спину впереди идущего. Разговоры почти смолкли уже на второй день. Сеньор Сантуш замолчал первым — перелезая через поваленное дерево, он напоролся на сук и сильно поранил ногу: рану перевязали, но теперь ученый непрестанно сопел и стонал от боли. Вестерман, и в лучшие времена не отличавшийся общительностью, шагал, сжав губы и флегматично отмахивался от назойливой мошкары — надо думать, прошедшему окопы человеку такие условия казались довольно сносными. Бойл был последним, кто пытался хорохориться, но в конце концов замолчал и он. Только носильщики из Куябы иногда перекидывались короткими репликами на португальском, но было видно, что им тоже не по себе. Кажется, присутствие духа сохранял только майор Хилл, да еще два наших туземца-проводника.

В первые дни я боялся каждого шороха — в шелесте листьев и завывании ветра мне снова чудились чьи-то далекие гортанные голоса. Но потом замолчала и сельва. Под пологом сомкнувшихся крон деревьев повисла тишина. Неестественная и тревожная, она словно бы предвещала несчастье. Густой, вязкий и влажный воздух делался все горячее.

“Майор, я очень устал. Нужен отдых. Еще один привал”, — Сантуш действительно выглядел жалко. Я бросил быстрый взгляд на его ногу — она распухла, наложенная на голень повязка пропиталась кровью. Ее следовало сменить, а рану — промыть. Ход мыслей майора, видимо, повторил мой. Он скомандовал привал.

Носильщики успели натянуть навес между стволами деревьев. Как раз вовремя — снова зарядил дождь, преследовавший нас от самой туземной деревни. Вестерман занялся ногой профессора. Майор, расположившись под навесом вместе с радиостанцией и планшетом, достал карту и принялся с хмурым видом изучать ее. Бойл попытался разговорить одного из проводников, но тот отвечал на своем языке, который худо-бедно понимал только Сантуш. Носильщики посмеивались и жевали табак, изредка смачно сплевывая себе под ноги.

Я привалился к стволу дерева, ощущая, как омерзительно чавкает вода у меня в ботинках. Во полумраке дождевого леса я мог мечтать только о голубом небе и о зеленой лужайке перед домом. И о чашке горячего чая с молоком.

Некоторое время спустя майор Хилл подозвал меня знаком. “Взгляните”. Я провел пальцем по отметкам, которые майор сделал на карте красным карандашом. Очевидно, это был наш путь, проделанный за пять дней. “Навигация в сельве — задачка не из простых. Но, если мои расчеты верны, вырисовывается любопытная картина”. Маршрут, в самом деле, напоминал змею, свернувшуюся кольцами. “Странно, не находите? Наши проводники либо совсем не разбирают дороги, либо намеренно водят нас кругами”.

“Но зачем они это делают, майор?” — спросил я, стараясь не смотреть на туземцев, устроившихся недалеко от натянутого тента. “Как знать? Может, эти дикари не хотят, чтобы мы отыскали барона. Нельзя также исключать, что они причастны к его исчезновению. И теперь пытаются замести следы. Места здесь глухие, даже радио перестало ловить”. Майор с раздражением покрутил ручку настройки частоты. “Тогда это все лишено смысла, майор”. “Возможно, вы правы. И, раз так, нам лучше вернуться обратно в деревню”, — тихо ответил он, закусив усы. “Боюсь, это единственный выход в сложившихся обстоятельствах, майор. Вы видели ногу профессора Сантуша? Еще немного и бедняга не сможет идти наравне со всеми”. “Да. И это тоже. Если к вечеру ситуация не изменится — повернем обратно”. Майор вновь положил руку на кобуру. “Проверьте свое снаряжение. Через полчаса двинемся дальше. ”.

Когда я вышел из-под навеса, туземцы одновременно повернули головы в мою сторону, словно догадавшись, что разговор шел о них. Затем они сделали руками один и тот же странный жест. В этой синхронности было что-то жутковатое — так могли бы двигаться заведенные механизмы, не люди.

Сглотнув, я быстро прошел мимо них. Чуть поодаль устроился Бойл: журналист стоял и курил трубку, нимало не обращая внимания на дождь. Мы встретились взглядами. Бойл неопределенно хмыкнул, а затем принялся что-то строчить в своем блокноте.

***

Когда мы покинули лагерь, надоевший всем дождь прекратился. Но надежды на перемены к лучшему оказались преждевременны. Никто не осознавал, насколько может быть коварна сельва.

Мы успели чуть приободриться, кто-то из носильщиков даже затянул было песню, как вдруг…

Ливень накрыл сельву в одночасье. Нет, не тот ливень, который может вообразить себе житель наших широт. Небо обрушило вниз целый океан. Кроны деревьев не спасали. Тугие плети дождя хлестали нас по спине и по лицу, пригибая к земле и не давая ступить и шагу. Вокруг ничего не было видно: нас окружала непроглядная пелена из воды. Только вспышки молний озаряли сельву.

Мы быстро потеряли друг друга из вида. Грохот дождя заглушал крики. Я не мог понять, куда подевались мои товарищи, но успел заметить, как шедшие впереди проводники припустили куда-то рысцой. Я бросился за ними. Их голые спины какое-то мелькали среди деревьев, но потом я потерял и их.

Запыхавшись и намокнув, я возблагодарил небо, когда увидал перед собой стену из тростника. Хижина! Под ее пологом я и обнаружил запыхавшихся проводников — оба выглядели напуганными не меньше моего и что-то лепетали на своем языке, вжимая головы в плечи при каждом раскате грома.

Вскоре, к моему огромному облегчению, к нам присоединились майор Хилл и один из носильщиков. “А где остальные, майор?”. Тот неопределенно махнул рукой, не спуская глаз с притихших проводников.

Пару раз я высовывал голову наружу и пробовал кричать, чтобы привлечь внимание отставших спутников. Мне показалось даже, что я слышу вдали чьи-то крики. Потом раздался громкий хлопок, очень напоминающий выстрел. Или же это был раскат грома?

Никто так и не появился. “Майор, мне все это не нравится. Мы должны найти наших товарищей”. “Как вы себе это представляете? Дождь уничтожил все следы”. Мне нечем было парировать. “Успокойтесь, рано или поздно они найдут нас. В конце концов, мы же отыскали эту хижину”.

Ливень тем временем даже не думал стихать. Выбора у нас не оставалось: мы решили переждать буйство стихии в хижине. От мысли развести огонь пришлось отказаться: спички в стальной коробочке не намокли, но взять сухих дров или хвороста было негде — дождевая вода без особого труда просачивался через хилую крышу из пальмовых листьев. Я вырвал пару страниц из записной книжки, но огонь так и не занялся.

Накрывшись спальным мешком из моего рюкзака, мы с майором уселись спина к спине, пытаясь согреться. Проводники, не двигаясь, сидели на корточках в углу хижины, также не спуская с нас внимательных черных глаз. Наш носильщик явно чувствовал себя неуверенно в этой компании — что туземцы, что мы, британцы, были ему одинаково чужды.

Вдруг я вновь услышал снаружи крики. Откинув полог хижины, я лицом к лицу столкнулся с Бойлом. Тот был бледен, как смерть, и что-то лепетал, но разобрать хоть слово не представлялось возможным. Я буквально втащил репортера внутрь и уложил на пол.

Бойл вымок насквозь, его била сильная дрожь. “Разотрите ему руки, я займусь ногами”, — велел майор, стаскивая с репортера ботинки.

Носильщик, справившись с первым потрясением, принялся помогать нам. Туземцы же так и остались сидеть в углу, разговаривая. Я решил было, что они пытаются успокоить друг друга, но затем прислушался повнимательнее. Речь туземцев была монотонна, в ней часто повторялись одни и те же слова и, кажется, целые фразы. Одно из слов показалось мне смутно знакомым — “шингу”. Произнося его, туземцы всегда делали руками тот же самый защитный жест, что и в лагере, и опасливо косились в сторону входа.

Наконец, Бойл перестал дрожать. Несчастный репортер смотрел на нас вытаращенными глазами, не мигая, и уже не лепетал, как трехлетний ребенок — просто молчал. Только туземцы-проводники продолжали молиться, перейдя на шепот.

Некоторое время спустя майор, явно желая приободрить меня, заявил с деланной уверенностью: “Через час-другой ливень кончится. Тогда мы найдем остальных и вернемся в деревню”. “Мы не найдем их”, — вдруг произнес Бойл, и от звука его надломленного голоса мне стало не по себе. Но добиться от него еще хотя бы пары осмысленных реплик мы, как ни старались, не смогли.

Тем временем на сельву начала опускать ночь. Даже днем под полог дождевого леса проникало совсем немного света, сейчас же могло показаться, что сельва пожирает свет. К счастью, майор оказался прав: тропический ливень действительно стал ослабевать, пока не превратился в обыкновенный дождь. Барабанный стук капель действовал успокаивающе — особенно в почти полной темноте. Устроившись в своем мешке на полу хижины, я понял, что совсем выбился из сил. Я и сам не заметил, как задремал.

...Меня разбудил страшный крик — кажется, Бойла. В темноте я не мог разобрать, что произошло. Лишь отчаянные вопли “шингу!” туземцев уже где-то за пределами хижины дали понять — проводники все-таки бросили нас.

Бойл не прекращал кричать, теперь к его воплям добавились испуганные крики нашего носильщика и хриплая ругань майора. Мои глаза не привыкли к темноте, и я не мог разобрать, кто где.

Вдруг на пол хижины легла полоса мертвенного света. Это приподнялся полог, пропуская внутрь зеленоватое сияние — полная луна светила между ветвей. Но луну тотчас заслонил приземистый массивный силуэт. Кто-то стоял в проеме.

Решив, что это один из наших потерявшихся товарищей, я схватил коробку со спичками и зажег одну. Слабый огонек осветил раззявленную пасть, напоминающую рваную кровоточащую рану, и три гнойно-зеленых глаза. Моя душа ушла в пятки.

Однако секунду спустя стало понятно: то, что я сперва принял за голову чудовища, было лишь грубо намалеванной маской, закрывающей лицо ночного гостя.

Пришелец одним стремительным движением переместился в центр хижины. От жуткого смрада, напоминающего трупный, у меня сперло дыхание. Существо схватило Бойла за горло и приподняло. Крик журналиста превратился в жуткий хрип. Потом я услышал, как хрустнула шейные позвонки. Тело Бойла дернулось — и враз обмякло.

Носильщик (кажется, это был он) ударил тварь сзади. Та ответным ударом впечатала бразильца в стену хижины.

“Спасайтесь”, — хриплый голос майора прозвучал откуда-то сбоку. В следующий миг я буквально выкатился из хижины — и побежал.

Я несся через сельву, не разбирая пути. Ветви хлестали меня по лицу, а позади слышались крики. Чьи — носильщика, майора? Я почувствовал, как у меня в жилах стынет кровь. Вдруг прозвучал выстрел. Один, второй. Затем раздался еще один вопль — настолько душераздирающий, что мне самому захотелось закричать. После этого все стихло.

Не помню, сколько я бежал, боясь даже обернуться. Когда в боку начала сверлить огненная боль, я понял, что силы на исходе. Тварь, если и преследовала меня, отстала. Во всяком случае, мне хотелось на это надеяться.

Наконец, я упал на мокрую землю, понимая, что скорее умру, чем сделаю еще шаг. Но страшный конец все не наступал. Неужели тварь действительно решила оставить меня в покое? Или же захотела поиграть с добычей?

Терзаемый страхом, я поднялся и побрел, скорее повинуясь наитию, нежели руководствуясь слухом или зрением. В лунном свете я мог различить стволы деревьев, да и только. Но мне повезло, вскоре я обнаружил под ногами некое подобие тропы. Понимая, что это — мой единственный шанс на спасение, я на подкашивающихся ногах зашагал по ней.

Минут через десять тропа вывела меня на небольшую прогалину. Мое внимание привлек темнеющий посреди нее валун. Привалившись к камню спиной, прямо на траве сидел человек — и, казалось, дремал. Я подобрался поближе. Небо заволокло, но в один момент оливковая луна вновь показалась из-за туч, осветив прогалину.

Я вздрогнул. Человеком оказался Вестерман. Его лицо было бледным и застывшим, как маска, как лицо восковой куклы — и причина была отнюдь не в скудости освещения. Немец смотрел на меня стеклянными мертвыми глазами, оскалившись жуткой ухмылкой. В его руке блестел “Люгер”, а правый висок репортера был разворочен кошмарной чернеющей раной. Вестерман покончил с собой одним выстрелом.

Я отшатнулся. Попятился, а потом, спотыкаясь, я побежал по скользкой тропе. Прочь, прочь отсюда. Мысли мои путались. Большого труда стоило взять себя в руки и попытаться обдумать собственное положение.

С большим опозданием я понял, что зря не осмотрел Вестермана. Возможно, у него был компас и спички. К тому же следовало забрать пистолет немца… Но я не мог заставить себя вернуться на ту прогалину. При мысли, что придется снова заглянуть в страшное мертвое лицо Вестермана, мне делалось дурно.

Перед глазами у меня и впрямь потемнело. Сделав еще два нетвердых шага, я обо что-то споткнулся. Я решил было, что это крупная ветка, неестественно мягкая от напитавшей ее влаги. Но, присмотревшись, понял, что ветка почему-то обернута тканью. Я зажег еще одну спичку…

То, что я принял за ветку, оказалось оторванной человеческой ногой. Наложенная на голень повязка не оставляла никаких сомнений в том, чьей именно ногой…

Я рухнул на колени — и мой желудок изверг наружу плохо переваренный обед. Давясь желчью, не вставая с четверенек, я пополз по жирной чавкающей грязи — как угодно, лишь бы оказаться подальше от страшной находки. Кровь неудержимо стучала в висках — животный, биологический страх овладел моим существом. Он вытеснил почти все мысли. Перед внутренним взором стояло румяное лицо профессора Сантуша. Я хотел бы верить, что смерть ученого была быстрой. Но увиденное говорило об обратном.

Силы быстро иссякли — и вскоре я не мог уже даже ползти. Меня трясло от пережитых потрясений. Пытаясь унять дрожь, я сам привалился спиной к валяющейся у тропы глыбе — в точности как Вестерман. Я снова вспомнил его восковое лицо, его жуткий оскал. Что заставило матерого ветерана войны пустить себе пулю в висок? Что такого он увидал в последние минуты своей злосчастной жизни?

Но если конец неизбежен — не лучше ли прямо сейчас утопиться в этой грязи? Или сделать то, что сделал Вестерман? Я снова пожалел, что не взял “Люгер”. Теперь мне казалось, что из нас всех немец единственный совершил мудрый поступок. Да, по-своему трусливый, но мудрый. Однако о том, чтобы вернуться, уже не могло быть и речи.

Я провел ладонью по холодному камню, покрытому мягким мхом. Удивительным образом это немного меня успокоило. Касаясь пальцами мха, я вдруг осознал, что он покрывает глыбу вовсе не хаотично, а опоясывает ее неким подобием фриза. И под мхом мои пальцы явственно различили рельеф, который никак не мог иметь естественное происхождение. Ощупывая камень, я все отчетливее убеждался — его поверхность покрывала лента геометрически правильного орнамента.

Еще не веря в собственную догадку, я поднялся на ноги и устремился вглубь чащи. Глыбы промеж кустарников и увитых лианами деревьев теперь попадались все чаще — их можно было различить даже во тьме тропической ночи. Теперь у меня уже не оставалось сомнений в том, что это были фрагменты строений. И каких строений! Видя лишь жалкие остатки зданий, я мог только догадываться об изначальном размере. Но по всему выходило, что они были поистине огромными.

Ошибки быть не могло. Я отыскал руины Затерянного города!

Я и сам не заметил, как тропа вывела меня к некому подобию площади. Вокруг грудились обрушившиеся ступени лестниц, некогда уводивших к вершинам пирамид, остовы рухнувших башен и зловещие алтари. Очертания циклопических силуэтов отличали искаженные, нечеловеческие пропорции — так что от одного взгляда на них становилось дурно. По-видимому, я оказался в самом сердце древнего, забытого культа.

Чуть погодя я осознал, что от руины исходит мертвенное сияние. Я решил, что это светятся люминесцентные грибы или лишайники, покрывающие верхние ярусы руин.

Я подошел к одному из алтарей и вновь зажег спичку. Моему взору предстал барельеф, на котором было изображено нечто вроде церемониального шествия. Причудливо одетые люди двигались к огромной пирамиде. Похоже, время и непогода повредили барельеф — изображение верхней части пирамиды решительно невозможно было разобрать. Или же кто-то намеренно разбил эту часть барельефа? Мое воображение с пугающей быстротой дорисовало недостающую часть — то, что ждало этих людей на вершине пирамиды. То, что оказалось сильнее и живучее и своих создателей, и даже камня. Нечеловеческая сущность, которой пришли поклониться туземцы. Сущность, по меркам и лекалам которой строился этот кошмарный город. Сущность, которая — теперь я знал это — продолжила обитать в этих лесах даже после гибели города.

Взгляд мой скользнул ниже. У подножия жертвенника что-то белело. Опустив спичку, я быстро понял, что. Обмазанные белой глиной человеческие черепа, вмурованные в основание жертвенника. Некоторые черепа были заметно меньше других. Кажется, они принадлежали детям. Тут я вспомнил оторванную ногу профессора Сантуша — и вновь ощутил, как к горлу подступает тошнота. Нет, мне не хотелось даже думать, что за ритуалы совершались здесь во времена расцвета города.

Луна вновь вышла из-за туч, озарив руины мертвенным светом. Завороженный этой прекрасной, хотя и жуткой картиной, я внезапно рассмотрел нечто такое, чего увидеть здесь никак не ожидал. Но глаза меня не обманывали. В каких-то десяти шагах от алтаря, у стены, был сооружен хлипкий навес. Приблизившись, я сумел рассмотреть под ним современного вида дорожный сундук. Я провел ладонью по крышке: на ней еще можно было различить оттиск — эмблему в виде звезды и раскрытой книги.

Фамильный герб Штернов.

Со смесью ликования и ужаса я осознал: передо мной один из сундуков пропавшей экспедиции барона!

В тот миг я вновь ощутил внутри себя пульсирующий сгусток энергии. Мой уснувший было “зов крови” пробудился!

Но ликование тотчас сменилось отчаянием. Горькая насмешка судьбы! Мне, находящемуся на волосок от гибели, повезло не только найти следы Штерна, но и саму цель его экспедиции. Вне всяких сомнений, именно здесь и сам барон, и его спутники встретили ужасный конец. Что ж, они хотя бы нашли то, что искали…

Я открыл сундук и вновь зажег спичку. Инструменты, пустые консервные банки, керосиновая лампа, мотки веревки, какие-то амулеты, сгнившие фрукты… и пухлая тетрадь в плотном кожаном переплете. Путевой журнал барона! Забыв и о погоне, и о страшной судьбе моих товарищей, я трясущимися руками достал коробку со спичками. На мое счастье, внутри лампы осталось немного керосина. Я зажег ее.

С замиранием сердца я открыл журнал. Я опасался, что записи будут сильно испорчены сыростью, однако, по счастью, они оказались вполне читаемым. Но проблема крылась в другом: барон Штерн, конечно же, не дал себе труда писать по-английски. Мое знание немецкого оставляло желать лучшего, а карманный словарь остался в моем рюкзаке.

Вспоминая или даже додумывая значение слов, я сумел понять из этих записей следующее: экспедиция Штерна почти в точности повторила наш путь из Рио. Точнее, это мы, сами того не зная, прошли по стопам барона, словно бы разыгрывая ту же самую роль в чудовищном представлении. Найм носильщиков, попытка найти проводников из местных, путь через сельву, мрачные предчувствия, споры и ссоры, таинственные происшествия и первая трагедия…

Вначале барон с немецкой педантичностью указывал даты и даже время, рисовал карты и наброски, но потом перестал. Больше того: с каждой страницей предложения становились все более обрывочными, а почерк — менее разборчивым, пока не превратился в сущие каракули. Вскоре я мог разобрать лишь только одно слово, повторяющееся в записях со странной, необъяснимой частотой. Это слово было мне уже знакомо.

“Шингу”.

И тут я наконец-то понял. Вспомнил. Именно это словно я слышал в своих беспокойных снах. Слышал — и забывал на утро. Это оно мерещилось мне в шелестенье листьев, завывании ветра, грохоте ливня. И я послушно шел за этим словом, как на зов.

Неужели так говорил во мне “голос крови”?

Последняя фраза в журнале оказалась на удивление разборчива — как если бы мысли барона вдруг прояснились. Я сумел ее перевести. “Кто ищет Шингу — станет Шингу”. Рядом была намалевана жуткая рожа — оскаленная пасть-рана и три гноящихся глаза.

…Тварь выросла у меня за спиной бесшумно. Быть может, она даже наблюдала за мной все то время, что я читал журнал. Я понял, что не чувствую страха, лишь странное оцепенение. Керосиновая лампа моргнула — и погасла. Однако в коробке еще оставалась пара спичек. Я зажег одну и медленно повернулся.

Туловище книзу от жуткой маски казалось неестественно раздутым, как это случается с утопленниками. Грязная кожа была покрыта отвратительными струпьями. На животе, на боку — следы страшных ран, словно из еще живого тела вырывали шматы мяса. В нескольких местах плоть уже была тронута разложением. Как это существо еще было живо, я не понимал.

В свете страшной оливковой луны на одном из узловатых пальцев твари блеснул металлический ободок кольца. Черный крест и знамя Германской империи.

Спичка потухла в тот самый момент, когда барон снял маску…