Затея Дяди Сэма

Весна 1898 года в Вашингтоне выдалась на редкость душной. Воздух, тяжелый от цветения вишен и сырости Потомака, казалось, застыл в Овальном кабинете, не в силах пробиться сквозь плотно закрытые ставни. На столе перед президентом Уильямом Мак-Кинли громоздились стопки бумаг — доклады с Филиппин, сводки из Гаваны, отчеты о ценах на золото, — но взгляд его был прикован к одному-единственному листу, лежащему поверх зеленого сукна.

— Два года, Генри. Два года мы копались в этом, как кроты, — произнес президент, поправляя пенсне. Голос его звучал устало, но в глазах тлел холодный, расчетливый огонек политика, учуявшего большую игру. — Немцы уже собирают вторую экспедицию, французы зализывают раны и делают вид, что ничего не было, а британцы… эти британцы, как всегда, плетут интриги. А мы? Мы только что выиграли войну, разобрались с испанцами и теперь должны смотреть, как Европа делит будущее?

Генри Форд, одетый в неприлично простой для этих стен пиджак, стоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Он чувствовал себя неуютно в этом храме политики, где слова значили больше, чем шестерни и поршни. Его мир был миром точных расчетов, а здесь пахло паром и закулисными сделками.

— Господин президент, — Форд повернулся, и в его глазах блеснул тот самый фанатичный огонь, который позже назовут гениальностью и проклятием одновременно. — Речь не о дележе. Речь о создании мира с нуля. Посмотрите на это.

Он подошел к столу и развернул перед Мак-Кинли чертеж, испещренный пометками на трех языках. Поверх схемы двигателя внутреннего сгорания лежала фотография — расплывчатое, почти призрачное изображение синего кристалла, парящего в воздухе. Снимок был сделан тайно, через окно какой-то германской лаборатории, и стоил жизни двум агентам.

— Это не просто новый источник тепла, как уголь или нефть, — продолжал Форд, понижая голос. — Это… это совершенно иной принцип. Наши люди в Европе смогли добыть обрывки записей лаборатории Кольта в Кембридже. Этот камень не горит. Он преобразует. Свет, тепло, движение — напрямую, без потерь. Если Бисмарк получит это в промышленных масштабах, через десять лет Германия будет освещать Берлин одной такой «Долиной», а её заводы станут работать в десять раз дешевле наших.

Мак-Кинли снял пенсне и принялся протирать стекла, глядя куда-то в сторону, на портрет Вашингтона. Это был жест человека, принимающего судьбоносное решение.

— Вы верите в эту историю, Генри? В древнюю цивилизацию, летающие машины и парящие камни? — спросил он тихо. — Или вам просто нужны деньги на ваш… «автомобиль для всех»?

Форд усмехнулся. Усмешка вышла жесткой, совсем не похожей на улыбку провинциального механика.

— Я верю в прогресс, господин президент. И я верю в бизнес. Древние цивилизации меня не волнуют. Меня волнует патент. Меня волнует топливо, которое не пахнет и не коптит. Меня волнует двигатель, который можно поставить на каждую повозку и продать миллион таких повозок. — Он сделал паузу и добавил, чеканя каждое слово: — Миром будет править не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого больше энергии. Угля нам хватит на сто лет, но этот кристалл — это нефть будущего. Мы должны добыть его первыми. Ради бизнеса. Ради Америки.

Секунду в кабинете висела тишина. Было слышно, как в приёмной негромко постукивает телеграфный аппарат, разнося вести по империи, которая ещё не до конца осознала себя империей.

Мак-Кинли кивнул. Это был короткий, едва заметный кивок человека, который только что подписал приговор не человеку, но старому миропорядку.

— Хорошо. — Он отодвинул стопку бумаг и взял чистый лист с президентским бланком. — Я создаю специальное подразделение при военном министерстве. «Отдел X». Официально — для изучения перспективных источников энергии для военно-морского флота. Неофициально…

— Неофициально, — перебил Форд, — мне нужен человек. Лучший из тех, кто умеет находить то, что спрятано. Кто не боится пустыни. И кто при этом не побежит докладывать в Лондон или Берлин.

Президент откинулся в кресле, и на его губах появилась тонкая, почти неуловимая улыбка.

— Боюсь, Генри, с Брюдэ у нас ничего не выйдет. По крайней мере, напрямую.

Форд нахмурился:

— Почему? Он жив. Наши люди в Париже подтвердили — Фредерик и его жена вернулись в особняк на улице Лилль.

— Вернулись, — согласился Мак-Кинли. — И тут же исчезли. Не физически — они там, мы получаем доклады от посольства. Но подойти к ним невозможно. Французское правительство намотало их на ус, как только они ступили на французскую землю. Третья республика, мой друг, умеет хранить секреты не хуже, чем Бисмарк. Брюдэ теперь — национальное достояние. За каждым их шагом следят агенты Сюрте. Любая наша попытка выйти на контакт — и через час об этом будут знать в Елисейском дворце. Франция не отдаст свой главный козырь.

Форд помрачнел. Его пальцы вновь забарабанили по подоконнику, выдавая глухое раздражение.

— Значит, Брюдэ для нас потеряны. А немцы?

— Немцы тоже топчутся на месте, — Мак-Кинли протянул Форду еще одну бумагу. — Шульц привез Бисмарку образец — карманные часы Кольта с микроскопическим кристаллом. Но этого мало. Они знают, где искать, но не знают, как искать. Координаты погибли вместе с храмом. А может, и не погибли.

Форд насторожился:

— Что вы имеете в виду?

— У нас есть зацепка, — президент понизил голос, хотя в комнате, кроме них, никого не было. — Вернее, человек. Помните того русского генерала, который помог экспедиции Брюдэ в Крыму? Чернышевский.

— Он мертв, — пожал плечами Форд. — Все доклады сходятся на том, что казаки погибли в засаде.

— Казаки — да. Исмаил и его люди приняли смерть, чтобы прикрыть отход. Но Чернышевский… — Мак-Кинли выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Чернышевский исчез. После той резни в каньоне его след теряется. Немцы обыскали все, русские искали своих, французы пытались выйти на него через военное министерство. Пусто. Как сквозь песок провалился.

Форд подался вперед:

— Вы хотите сказать, он жив?

— Я хочу сказать, что если он жив, то он — единственная нить, ведущая к разгадке. Брюдэ под колпаком, немцы бьются лбом в закрытую дверь, британцы мечутся впотьмах. А этот старик… он знал Фредерика. Он видел кристалл. Он разговаривал с Кольтом. И, что самое важное, у него могли остаться бумаги, карты, записи. Русские генералы, Генри, народ запасливый. Они никогда не выбрасывают старые дневники.

— Где он? — Форд уже не скрывал азарта.

— А вот это, — Мак-Кинли развел руками, — вопрос на миллион долларов. Может, в своем имении под Севастополем. Может, в Петербурге при дворе. А может, сидит где-нибудь в Константинополе и попивает ракию, проклиная тот день, когда согласился помочь французским авантюристам. Россия сейчас в смуте — старый император болен, молодой еще неопытен, двор раздирают интриги. В такой суматохе человек может затеряться надолго.

Форд отошел от окна и принялся мерить шагами кабинет. Ковер глушил его шаги, но напряжение звенело в воздухе, как натянутая струна.

— Значит, наш план, — произнес он наконец, останавливаясь, — найти русского генерала раньше, чем это сделают немцы. И раньше, чем французы догадаются, что он вообще существует.

— Именно, — кивнул президент. — Брюдэ нам не достать. Долина, скорее всего, уничтожена. Но знание — оно не в камне, оно в головах. Чернышевский видел достаточно, чтобы сложить картину. И если мы заполучим его, мы получим ключ к тайне. А тайна, Генри, это и есть будущее.

— Кого пошлем? — деловито осведомился Форд, мгновенно переключившись в режим конструктора.

— У меня есть пара кандидатур из военной разведки. Но вы, кажется, говорили, что вам нужен человек, который знает пустыню?

— Да. И который умеет разговаривать с русскими. Чернышевский стар, опытен и, судя по докладам, себе на уме. Молодого выскочку он пошлет к черту. Нужен кто-то, кто вызовет уважение.

Мак-Кинли улыбнулся. Улыбка вышла хитрой, почти мальчишеской.

— У меня есть на примете один полковник. Инженерных войск. Строил мосты в Монтане, охотился на бизонов, дрался с индейцами. А в прошлом году ездил в Россию по обмену опытом — изучал железнодорожное строительство. Говорит по-русски, правда, с таким акцентом, что медведи в Сибири, наверное, пугаются. Но для первого контакта сойдет. Остальное доделают наши люди в Константинополе и Одессе.

Перо скрипнуло по бумаге, ставя подпись под секретным указом. Где-то вдалеке, на площади, прозвучал горн военного оркестра, репетирующего вечернюю зорю. Весна вступала в свои права, и вместе с ней в свои права вступала новая эпоха — эпоха, в которой старые пилигримы, бежавшие от религиозных гонений, должны были уступить место новым пилигримам, бегущим за энергией.

Внизу, у крыльца Белого дома, уже ждал экипаж, чтобы отвезти Генри Форда на вокзал, а оттуда — в Нью-Йорк, на первый пароход до Европы. Гонка, о которой так долго говорили вполголоса, начиналась всерьез. И первый шаг в этой гонке предстояло сделать не в лаборатории и не в шахте, а в бескрайних просторах Российской империи, где где-то затерялся старый генерал, хранящий в своей седой голове тайну Долины Дыхания Бездны.