Затухающая искра

[Апрель 2017 года]

Чтоб он под землю провалился, подумала Инна.

Заходя в вагон, она не смогла обойти взглядом одну из пассажирок, которая на ходу читала книгу в голубой обложке. Слишком знакомой обложке.

«Зов северного ветра» Феликса Темникова.

Честное слово. Чтоб он провалился.

Электричка держала путь в Петербург. В Выборге было прекрасно — отличное место для побега из одной реальности в другую. Но пора домой. Туда, где работа. Туда, где живут люди, бросившие её. Туда, где бьют источники её переживаний.

Она села на одно из двойных сидений и приготовилась к тому, что всю дорогу она проведёт в своих бесконечных мыслях. Лишь бы не смотреть в ту сторону, куда села пассажирка с книгой. Не смотреть ни на кого. С одной стороны, ей невольно хотелось, чтобы хоть кто-то узнал её, чтобы кому-то было не всё равно на то, что именно она может потенциально составить чью-то компанию. С другой стороны, да какая разница. Уголёк, который осветит радостью сегодняшний день, не сумеет осветить её дни следующие. Лучше и легче на душе ей стало бы только сейчас. Но это не насовсем.

Сосны, сосны. Другие облезлые деревья. Заборы. О, переезд для машин. Всё проносилось монотонно, равнодушно. Серо и сыро.

Треск. Шорох. Нет, это просто шум тела, садящегося напротив неё. Краем глаза она только отметила, что это мужчина. Пока он садился, он едва не наступил ей на ногу.

— Ой, извините, прошу прощения, — сказал он.

— Ничего страшного, — на автомате улыбнулась она.

Обычный молодой мужчина, чуть старше её. Ничего особенного. Поставил сумку себе на колени и как-то настороженно прищурился.

— У Вас знакомый голос. Мы встречались?

— Скорее нет, чем да, — опять притворилась Инна.

А точно ли? Столько мест работы она сменила, столько людей повидала, на всех памяти не хватит.

— Хм, — промычал попутчик, тоже стараясь что-то вспомнить.

Нет, точно нет. Не видела его раньше. Тут дело в другом.

— А Вы слушаете радио? — не удержавшись, спросила она.

— Иногда слушаю Радиоканал Грибоедова. Про новости кино и музыки часто говорят, а про книги особо никто не вещает. А я записываю себе список того, что я мог бы почитать на досуге...

И на этом попутчика, наконец, осенило. Глаза расширились от осознания.

— Вы Инна Гончарова! Вы ведёте шоу!..

— Тише, тише, да, это я, — помахала она ладонями. Мало того, что она, уступив себе, разговорилась с этим незнакомцем, так если ещё и другие её узнают, отбоя не будет. Впрочем, это маловероятно.

— Я глубоко извиняюсь, — почти поклонился ей попутчик. — Не признал сразу. Я плохо соотношу голоса с лицами.

Я тоже, подумала она.

Хоть кто-то радуется встрече с ней.

— Меня в целом мало когда узнают, обычно это мои коллеги удосуживаются внимания, — сказала она с натянутой иронией. — Особенно женского.

— А я и не женщина, — тоже посмеялся попутчик. — И вообще, после Темникова ни одного нормального ведущего с Вами больше не было! Вы уж простите за мою прямоту.

— Это же сколько лет вы нас слушаете? — удивилась Инна.

— Много. С тех пор, как запустили шоу.

— С самого начала?!

Господи, неужели есть и такие преданные слушатели? Неужели правда?

Но лучше бы он не напоминал про Феликса...

— Да! Я вам покорный слушатель. Рад знакомству!- и он протянул её руку.

Почему бы и нет? Вдруг этот человек поможет ей? Ему не обязательно знать, чем. Хотя бы своим присутствием. Тем, что не позволит ей и дальше думать о плохом.

Инна приняла рукопожатие... и всё резко потемнело.

***

Это был их последний эфир вместе. С тех пор прошёл целый год.

Они вместе вели дневную передачу по будням, рассказывая про разные книги и разбирая новинки, рекомендуя или критикуя. Феликс славился своей честной прямотой, если это касалось его мнения не только как читателя, но и писателя со стажем. Это не мешало ему оставаться на высоте хорошего настроения. Так, по крайней мере, казалось. Улыбка слышалась в каждой его речи, которая передавалась по радио.

А потом эфир кончался. Он сбрасывал улыбку и либо шёл в отдельную студию, дабы записать очередной остросюжетный радиоспектакль, либо отправлялся с ней на перекур. Сам он не курил, зато он пользовался её перерывом, чтобы поговорить о всяком наболевшем. О жене, о нехватке времени и сил на всё желаемое, о тягостях написания новых романов. И она слушала его. И она предлагала идеи, как справиться ему и с натянутыми отношениями, и с пробелами сюжета.

Потом с ним произошёл какой-то подозрительный инцидент... Говорит, его хватил инсульт, но если это и так, то выздоровел он на удивление быстро. Хотя, как сказать, выздоровел — на работу он вышел почти сразу, да только от былого Феликса мало что осталось. Он перестал ходить с ней на перекур, перестал общаться с коллегами, вообще почти не разговаривал вне эфиров. Улыбка чаще и чаще стала пропадать из его речей.

Инна пыталась докопаться до истины. Что-то ещё происходило с ним, о чём он молчал. А, может, он резко решил, что больше не собирался дружить с ней и с другими? Что он такой крутой, и ему плевать на всех?

Долго решали, объявлять ли слушателям об уходе Феликса. В итоге пошли на довольно наглый поступок — не говорить пока об этом ничего, притворяться, что он ещё вернётся, а когда уже совсем поднажмут комментарии об его отсутствии, тогда-то и объявить правду во всеуслышание. Феликс был против, но спорить особо не стал. Вот настолько ему резко стало всё равно на всех и всё.

И вот — последний эфир. Они, как обычно, разбирали разные книги, художественные и документальные, и озвучивали комментарии слушателей.

— Наше время подходит к концу. К сожалению, мы не успеваем прочитать все ваши сообщения, но лично я очень рада, что эта книга вызвала у вас такой же живой интерес, как и у меня.

— И у меня! А дальше — больше! Наша программа будет ждать вас в понедельник с новой подборкой любопытных изданий, которые непременно достойны внимания.

— А с вами были Инна Гончарова...

— И Феликс Темников. Приятного вам вечера и хороших выходных!

Он намеренно не сказал «до встречи на следующей неделе», как это делал обычно по пятницам. Он знал, что не вернётся. А она, наивная, надеялась, что он одумается, словно бы была типичной его фанатичной слушательницей.

Феликс отложил наушники и грустно выдохнул. Глаза пустые, уставшие, как будто бы душой он был далеко-далеко, а не здесь.

— Вот и всё, — мрачно прошептал он. — Закрылась одна дверь, открылась другая.

— Теперь ты свободен, получается? — сохраняя свой привычный для передачи тон, сказала Инна и затем пропела. — Я свободе-е-ен! Чем планируешь заняться?

— Продолжу писать. Отдам этому всё то время, что я теперь выкроил. Мне нужно подумать о многих вещах.

— Я надеюсь, ты не забудешь меня? Не зазнаешься? Звони мне или пиши, если что. Я как всегда на связи.

Феликс как-то странно — пустым, уставшим взглядом — посмотрел на неё.

— Инна, тебе не понять, каким путём я иду. Считай, что я пропащий человек. Это моя личная судьба, мои чувства и решения. Я один и буду за них в ответе.

Это ей-то не понять? А он пытался ей объяснить?!

— Но я же хочу помочь. Я всегда хотела! — сбросила она личину весёлой ведущей. — Не молчи! Разберёмся вместе, если что не так.

Пустой, уставший взгляд оставался пустым и уставшим.

— Я подумаю. Но не трать напрасно свою зажигалочку на такого, как я.

Он не позвонил ей. Ни разу. Ни просто так, ни на Новый год, ни на день рождения. Он словно растворился в неком ином пространстве. Даже презентация его новой книги прошла на удивление скромно, будто бы мимо всех, без лишней рекламы.

Её инициативные попытки дозвониться до него терпели неудачу. Он вообще сохранил её телефон? Видит ли, что это она? Или же отрезал всех от себя как ненужный балласт?

Велика благодарность за то, что она для него делала. За откровенные беседы, за советы и подставленное плечо. Друзья подтрунивали, мол, не может женщина дружить с мужчиной, тем более, с женатым, не испытывая к нему тёплых чувств. Но нет же, Инна никогда и не стремилась к любовным отношениям. Она нуждалась в ином.

Она нуждалась в отдаче. Она нуждалась в знании — её эфиры, пусть и с подачей Феликса, радовали людей, её слова дарили тепло, её шутки разгоняли тоску. Не только у слушателей. У всех.

Посему с тех пор, как официально объявили нового ведущего на замену Феликса, она была счастлива знать, что передачу продолжали слушать — и именно ради неё, ради её тёплых слов и задорных шуток.

Раз уж её прозвали «зажигалочкой», то нужно поддерживать сей образ.

Отныне это не только фасад, который видели и слышали другие. Это её выбор.

Но фасад начал трескаться.

Сначала она перессорилась с теми друзьями, которые у неё остались. Затем поссорилась с тем, кого по-настоящему полюбила, для кого хотела делать всё и больше. А всё из-за чего? Из-за того, что, как выясняется, люди ценят в жизни разные вещи превыше тех, что ценит она. И это теперь делает её плохим человеком? С каких пор её былой заботы стало мало? С каких пор её искра перестала греть?

«То есть, я нужна тебе только, чтобы ходить куда-нибудь тусить? Как будто других дел нет, как будто бы мы не можем просто взять и поговорить как нормальные люди — безо всяких увеселений! Сразу, обо всём, не дожидаясь встреч».

«Я потому и зову тебя, чтобы у нас был повод поговорить. Мне важно видеть человека, а не слышать. И вообще, я не могу сидеть и ничего не делать, мне нужно двигаться! Что, я предложить не могу? Ты меня как будто сожрать хочешь».

Они с Игнатом познакомились на концерте. Спонтанный разговор за барной стойкой. Слово за слово — и вот пошёл день за днём, месяц за месяцем, и Инна перестала видеть себя без него, без лишённых сна ночей, проведённых в гулянках или в чьей-то постели. Снова она слушала разговоры о наболевшем, снова она предлагала идеи, как облегчить тяжесть на душе. А, когда они были вдали друг от друга, она поминутно пялилась в телефон, ожидая драгоценные сообщения.

И снова произошло что-то, о чём уже Игнат отказывался признаваться. Замкнулся, объявил радиомолчание. А затем объявился в чате, как ни в чём ни бывало, и на все расспросы отвечал стандартно — ой, там проходит интересный движ, давай сходим?

А она отныне тратила выходные и ночи на себя. На то, чтобы спасти это воображаемое пламя внутри себя.

Ну вот чего он упёрся? Почему он просто не расскажет ей сразу всё, что у него на уме? Да и что плохого в тайном желании, чтобы и тебе дарили искру, дабы она поддерживала собственную? А то выходит, что и не нужна она никому ни с пустыми советами, которые потом забудутся, ни с шуточками, которые она вбрасывает в воздух только, чтобы заполнить тишину.

Она ненавидела тишину. В ней начинаешь слышать одну себя. Это страшно.

Это очень страшно.

«Ну, так что? Конец эры? Или же мы ещё передумаем?»

«Решай сама. Тебе виднее».

Инна вышвырнула телефон на кровать. Это ему настолько наплевать на неё? Настолько всё равно на то, останется ли она в его жизни или нет?

Честное слово, лучше бы он умер. Лучше бы он ушёл на тот свет, пока она мечтала о нём добрыми желаниями, чем жил бы дальше без неё, пока её корёжит ненависть.

Чтоб ты провалился...

Нет. Нельзя так думать. Она не та героиня из книг Феликса, которая готова пустить пулю любому мужчине, плохо поступившему с ней.

Инна сама завалилась на кровать и прижалась лицом в подушку. Надо бы, пожалуй, и ей уволиться. Её улыбка тоже перестала сиять в речах. Радость превращалась в яд. Она не станет отравлять им ни слушателей, ни коллег.

Она уйдёт ради своего и ради их же блага.

***

— Всё в порядке? — спросил попутчик.

Инна встрепенулась. Когда она успела так глубоко уйти в себя? Перед ней словно бы вся жизнь прошла...

Затем она подняла глаза. И встрепенулась снова.

Нет. Она дёрнулась так, что ей пришлось вжаться в спинку кресла.

Перед ней сидел совершенно другой мужчина. Тот был блондином с короткими волосами. У этого длинные, чёрные с сединой, кончики кудрявились от влажности. Вместо тёплой куртки с меховым воротником — свитер с лёгким кардиганом. Рукава засучены, а руки... что у него с руками? Тёмные, грязные как от угля, пальцы худые до косточек.

— Что такое? — спросил он спокойно. Даже голос стал другим, посторонним, сопровождаемый булькающими радиопомехами.

Инна принялась оглядываться. Не встать, не вскрикнуть, горло стянуло от страха. Вагон тоже переменился: пассажиры исчезли, свет погас. Единственным освещением служили окна, за которыми мчались невзрачные весенние пейзажи, причём какие-то размазанные, блёклые. Даже стук колёс перешёл в странную тираду звуков, которые раздавались словно из-под воды.

— Где я? — проронила она.

— У тебя дома, — всё так же спокойно проговорил незнакомец. — Вернее, в том маленьком мирке, который цветёт внутри тебя.

Инна снова попыталась встать. Тело — или же то, что ей казалось собственным телом — упорно опускалось на сидение, протестовало, тяжёлое как свинец. Нервы встали на дыбы, кололи, разносили боль по груди.

— Тогда кто ты?

— Это не столь важно. Я призрак. Я учуял твою тьму и подселился к твоему попутчику, — вальяжно перекинул он ногу на ногу. — У тебя много обид, они душат тебя как дым сигарет. Кому ты нужна такая, если не способна ничего поменять, да? А когда-то в тебе было так много света и добра, верно? Мне бы он не помешал.

Призрак, значит. Энергетический вампир — или вроде того. Хочет убить её? Или же... уже убил.

— И поэтому ты... внутри меня?

— Помнишь то прикосновение? Так я и попал к тебе, — призрак сложил пальцы домиком.

Подселился, значит... Нет! Если её сознание полностью здесь, в этом похожем на сон месте, то что происходило снаружи с её настоящим телом?

Стоило ей подумать об этом, очертания вагона размылись, расплылись. Ещё пуще пространство окрасилось в холодные цвета, заполняясь чёрными разводами. Твёрдость сидения и подлокотников размягчалась под фальшивым весом.

И только мужской образ перед ней оставался чётким, ярким пятном посреди тающих форм, невзирая на монохромность его личных красок.

— Просишь у меня свет? — заключила Инна. — Мне нечего тебе дать. Я всё истратила на людей, которым он был не нужен.

— Это печально, — согласился он. — Ты переполнена злом. Это не то, что ты хочешь чувствовать, но то, во что тебя превратили. Тогда зачем тебе стремиться дальше? Зачем тебе этот поезд, какие-то надежды, которые зависят не от тебя, а от других? Ничто не будет иметь смысла.

Она кое-как приложила к груди руки, немеющие, стылые как карельские камни. Она искала его, тот свет, который упоминал незнакомец. А он безучастно наблюдал за ней, за тем, как грудь слабо искрилась изнутри, подсвечивая иллюзорные складки её пальто.

— Что-то ещё осталось... — прошептала она.

Как могло ещё что-то остаться?!

— Игнат послужил последней каплей в океан твоей тоски. Феликс был для него первой. Только пожелай, и они все поплатятся за своё невежество. Ты же желала им смерти. Моя смерть умеет быть мучительной.

Заманчивое предложение... Но что, если она мертва, какой ей от этого прок?

Чтобы присоединились к ней. Чтобы вкусили ту боль, от которой страдает она. Чтобы поняли, насколько они виноваты перед ней.

— Проведи меня к ним. Тебе станет легче. Проведи сквозь меня свою злость.

И он оживит меня, додумала Инна.

Призрак снова протянул к ней руку, грубую как ветвь дуба, дымящуюся. Рот его улыбался, но глаза...

Пустые. Уставшие. Ему плевать, он врёт ей. Чужая игрушка, поиграл и бросил. Её помнят, пока она говорит. Когда она молчит, все забывают. Никто не помнит её добровольно. Никто не думает.

Дым устремлялся к ней, пока она колебалась. За новым рукопожатием — жестокий контракт. Не вздохнуть. Грудь иссыхает.

Да. Помоги мне. Я не могу держаться, хочу кричать, разорваться на части.

Они пожалеют, что бросили её. Пожалеют, что предали забвению её заботу.

Она подалась вперёд и...

— Не смей! — раздался чей-то пронзительный крик.

Толчок со спины. Боль взмыла вверху по телу. В глазах потемнело, вагон развело водой, сидение ушло из-под неё. Её уносило течением — откуда, куда? — вниз, вниз, ниже и ниже. Не шелохнуться. Всё ещё не шелохнуться!

Крик вернулся. Мужской. Не призрака. Кто-то новый.

Она открыла глаза и поняла, что стоит по щиколотку в какой-то жиже. Не ступить дальше. Холодно и вязко. Настолько быстро, насколько могла, она определила, что находится на болотах. Ни электрички, ни людей. Только сырая мгла угасающего дня. Почему она здесь? Это уже не сон, почему она здесь?!

Чёрная стрела вырвалась откуда-то из-под неё. Боль всколыхнулась заново. Призрак расправился перед ней, выброшенный из её внутреннего мирка. Его конечности злобно скрючивались на весу, пока он глядел исподлобья на то, что пошло не по его плану.

— Ты её не заберёшь. Она моя! — обратился к нему кто-то позади.

Инна обернулась. На небольшой кочке возвышался мужчина с огненно-рыжими волосами и в рваной куртке. Палка с заострённым концом, которой он вооружён, его свирепая гримаса, горящие глаза — что это, они, правда, горели? — всё это должно было испугать её не меньше лицемерного духа.

Она не испугалась. Она перестала понимать.

— Зачем она тебе? — возмутился призрак. — Иди своей дорогой и спасай других людей. Ты ей не нужен.

— Она взывала к свету, а, значит, я нужен, — рыжий наставил на него кол. — Она нуждалась в человеке, который был бы рядом, не осуждая её. А ты воспользовался её слабостью.

— А ты что думал? — оскалился призрак, дымясь от дикого восторга. — Вот поэтому-то я и пришёл к ней первым. Она не нуждается в спасении, так что не мешай мне, и я исполню её заветное желание.

— Что же это за желание такое?

— Месть. Око за око. Разве это не справедливо?

— Это его желание, не твоё, — настаивал рыжий, обратившись к Инне. — Ты славная девушка. Ты выше пути насилия, а взращивание этой боли есть насилие над собой. Отпусти её. Не дай ей испортить тебя.

Легко сказать, когда тебе кажется, что все вокруг готовы предать тебя в любой момент.

А ему-то что, в самом деле? Откуда он взялся, а он кто такой? Почему он говорит с ней так, будто и ему известно, в чём её печаль?

— Она уже испорчена, не старайся, — забрюзжал призрак.

— Позволь попытаться, — вдруг улыбнулся рыжий. — Она же тоже пыталась.

Она пыталась! Да, он знает! Она всегда старалась поступать, как лучше!

Кто же он такой, ещё один призрак? Только светлый? Она не ощущала никакой угрозы от него — в отличие от «попутчика».

— Пойдём со мной, — протянул он её кол тупым концом вперёд. — Помни, что было, но не дай прошлому разрушать твоё будущее. Откройся мне, и я буду тебе другом. Новым другом.

Сердце колко застучало. Зрение снова начало темнеть, пока её тело медленно проседало под собственной тяжестью.

Чувства как тина: поделишься ими, примешь от других и застрянешь с ними в трясине. Все те, кто решил отдалиться от неё, просто искали способ выбраться из неё, боясь открытой искренности. А она осталась одна. На дне. В трясине.

Но разве можно винить в этом её одну?

— Не стой слишком долго, провалишься! — запереживал рыжий.

— Я же говорю, она не хочет... — начал было призрак, едко ухмыляясь.

— Инна! Это не выход. Ни бездействие, ни молчание, ни побег или прятки.

Он знает её имя! И это тоже! Уж кому не всё равно, так это ему!

И это всего лишь незнакомец. Чужое лицо. А не кто-либо другой из её жизни, к кому она привыкла наиболее всего. Какова ирония.

— Оставь любое зло, и добро вернётся к тебе, — потряс он колом. — Я тебя вытащу.

Всё ещё поправимо.

— Я не пущу, — рыкнул призрак, и, замахнувшись кривой рукой как когтистой лапой, он сорвался с места и полетел.

На рыжего? Нет. На неё.

Чёрная стрела вошла в её тело, и нервы ощетинились. Дёрнувшись, она так и не сумела сойти с места. И ноги ушли в топь по колено. Паника сдавила горло. Инородное нечто зашевелилось, заскреблось внутри, в носу застрял запах, похожий на сигаретный дым. Не вздохнуть. Не выдохнуть.

Он забирает то, что осталось...

Нельзя забирать. Если забрать всё, то что ей отдавать потом? Не бывает огня без искры, а призрак тянулся именно к ней! За искрой. Забрать. Потушить.

Она схватилась за протянутую ей палку... и накренилась.

Кол заскользил в хватке рыжего, и его острый конец угодил подмышку. Вдох. Стон. Круглые глаза, уставившиеся на неё. Его рана аукнулась страхом в её груди.

Нет! И чего он этим добился? Мне некому помочь! Мне нельзя помочь! Эта боль моя и только моя. Если кто и должен был помочь, то это Игнат. Или Феликс. Или те другие, кто решил покинуть меня...

Нет-нет! Она не станет мучить их. Пускай живут. Пусть она сияет — для других, для тех, кому нужнее. Такие есть. Такие найдутся.

Инна потянула кол на себя, и раненый рыжий полетел вслед за ней.

Вниз. В трясину. Туда, где вязнут чувства.

Она закрыла глаза, и ей представилось, что из её сердца заструились миллионы рек, полные золотого и серебряного света, пока её накрывала грязная весенняя вода. Она падала, падала, а реки её души тянулись вдаль, в ту сторону сущего, которую ей не разглядеть.

Демону этот свет не достанется. Он поплывёт мимо него. К тем, для кого она что-то значила. К тем, кого всячески пыталась любить.

Вверх. Вниз. Вверх и снова вниз. Её кидало в жар, в холод, голоса роились в голове, кого-то узнавала, кого нет. Нет, ей больше не больно. Ведь что бы с ней ни сталось, ничто не прошло напрасно.

Ничто не напрасно...

Ничто...

***

— Вот так Пизанская башня, — сетовала Лера, стоя перед каталкой, на которой лежал закрытый простынёй труп.

Увы, за два года работы в морге она научилась не соотносить имена, личности и судьбы людей с тем, что ей привозили, и с чем предстояло работать. Ещё одна оборвавшаяся жизнь. Ничего особенного. Но то, что оборвалась она насильственным путём, да ещё и так нестандартно — это так же поражало её, как и то, что принадлежала эта жизнь её любимой радиоведущей.

Сначала она зачем-то вышла в Белоострове, то есть, не на своей остановке, потом убежала на болота, и там-то её и нашли. Каким-то чудом нашли, а то бы совсем сгинула.

— Всё готово? — зашёл к ней Паша-санитар.

— Готово. Можешь звать его. Нет, стой! — окликнула его Лера, пока он снова не нырнул за двери. — Я надеюсь, ты не говорил, что лёгкие у неё разорвались изнутри?

— Пока нет, но когда-то же придётся. Сказал, что она утонула и всё.

— Супер. Теперь иди!

Прошло примерно минут десять, и Паша вернулся с парнем, который явно был их ровесником. Тщедушный какой-то, несуразный. Что только Инна находила в нём? Небось, «внешность — не главное», главное, какой характер, бла-бла-бла.

Обговорив важные для официальной процедуры вещи, Лера откинула покрывало с лица.

Выражение лица Игната медленно, очень медленно переходило от обманчивой невозмутимости до тихого ужаса.

— Я должен был... Я должен был извиниться. Я должен был её понять.

— Могу ли я спросить, за что? — стало любопытно Лере.

— За то, что не слушал её, — сдавленным голосом сказал Игнат. — Я часто забывал, какой ранимой она могла быть, как часто она предупреждала меня, чтобы я не говорил и не делал что-то, а я всё равно делал. Я думал, что я так прикалываюсь, а она принимала всё близко к сердцу... — шмыгнул он носом. — Меня она тоже, кстати, не слушала. Говорил ей, бросай курить. Она и курить-то начала года два назад, потому что её бросил первый парень. Чего ей теперь было-то вдыхать эту дрянь?

Пизанская башня. Молчала, значит, по доброте душевной, терпела его, подстраивалась, а вот он под неё подстраиваться не пожелал.

— Ну-ну. Следующую девушку Вы точно не бросите.

— Лера, — процедил сквозь зубы Паша.

А разве нет? Пускай учится, пока самого в морг не повезли.

Хотела бы она узнать мнение самой Инны на то, что сейчас происходит. Увы, трупы её за руку не хватают как в одном сериале, помощи не просят, не хотят переписать прошлое. Ничего не поменяется. А, может, оно и к лучшему.

— Вы, это, кстати... — внезапно сказал Игнат, — не говорите о ней Темникову.

— Почему это? — спросил Паша. — Они же ведь друзья, и...

— Друзья себя так не ведут, как он, — ещё больше помрачнел Игнат. — Если он и дружил с ней, так пусть страдает, как я и остальные. Если я больше не нужен, я пошёл.

И он, кипя от несдерживаемого гнева, вырвался из зала. О да, пусть весь мир с ним страдает, пусть всем будет плохо!

Лера вздохнула. Не её он оплакивает, но те возможности, которые он бы имел, останься Инна с ним. Хотя бы останься она в живых. Как обычно, людей заботит жизнь лишь тогда, когда приходит смерть.

Она накрыла Инну простынёй, и в её груди резко кольнуло. Вновь вобрав в себя воздух, Лера опустила веки — и затаила дыхание. Среди мутной тёмной красноты, пробивающейся сквозь кожу, она разглядела пляшущие огоньки, мерцающие как звёзды в небе. И эти огоньки соединялись в подобие лица. И оно улыбалось.

Вот же придумала, сразу осудила себя Лера, не надо было вчера много пить. Да только образ был реальным, ярким... чужим.

Устав держать воздух в лёгких, Лера поперхнулась и стала отмахиваться ото всех вопросов Паши. Когда же она снова пыталась, закрыв глаза, разглядеть тот космический образ, больше он к ней не являлся.

Вот ей и ответ.