Заведомо конец

Часовщик Геннадий — человек, преданный своему делу.

Он просыпается под звуки ровного «тик-так», что исходят одновременно из сорока часов. Каждое утро он протирает их тряпочкой для очков. Всё лучшее — часам.

И время для него летит линейно: родился, пожил, умер.

И в очередной раз разбирая старинный механизм, Геннадий не заметил, как вдруг умер.

Подавился ломтиком белого шоколада с добавлением клубники.

Конец.

***

Но это потом, через десять лет.

А сейчас Геннадий продолжает мучиться с механизмом.

Так… Может, не будем тянуть время, напишем «конец» и разойдёмся?

Что глаза вылупил? Я, если ты не заметил, — кусок текста, но в простонародье: рассказчик.

Я тоже имею конец! И желание закончить эту клоунаду.

Хотя, согласен, тебе, человеку, сложно меня воспринимать в образе текста. Давай поменяем формат:

Осенние листочки прикрывают коричневый «подарок» от собаки.

Я иду вдоль деревьев, некоторые из которых уже облысели, как и мой сосед дядя Ваня.

Взгляд перестаёт скользить по округе и останавливается на тебе:

— Так лучше?

— (ответил ты).

— Что-что? Я тебе разрушил всю атмосферу и шикарную историю про часовщика, и чтоб лица моего не видел? — Маска появилась на сухой коже. — Так лучше?

(Ты закрываешь книгу)

— Уходишь? Скатертью дорога.

Я иду дальше по тропе и захожу на кухню.

Присаживаюсь на табурет, делаю глоток кофе и задумчиво смотрю на дыру в стене. Она — отличная альтернатива двери.

Из ниоткуда появляется тетрадь. Буковки в стиле маньяка вырезаны из журналов. Составляют надпись: «Для рассказчика. С любовью, автор».

Открываю её и вижу:

«Дорогой рассказчик, пожалуйста, не ломай историю! Мне уже «Теорию смерти» сломали».

Я поднимаю взгляд на тебя, задёргиваю занавес — и меня не видно.

Длительное ожидание повисло между мной, тобой и рассказом.

Кстати говоря, справа от тебя печеньки для гостей. Похрумкай в моё отсутствие.

А пока кое-что занавес не смог прикрыть; чтение вслух:

— «Покажи обычный день Геннадия. Вот с каким-то гротеском хочу! И… И… И какую-то жесть добавь! Вот смотри, сначала Гена живёт, потом Гена попадает в другой мир и умирает от шоколада».

Звук щелчка — и пред вами рассказ:

Обычный день. Жесть. Жизнь. Другой мир. Смерть.

А потом я соизволил дочитать страницу:

— «Но только, пожалуйста, показывай, а не рассказывай!».

Снова посмотрел на вас. Поднял палец, медленно показывая на рассказ. Просьба выполнена.

(Ты покрутил у виска)

— Прежде чем осуждать, сам что-то напиши.

(Загрустил)

На следующей странице автор пишет:

«Этот рассказ про смерть. Поэтому добавь Генке немного переживаний о ней».

***

Геннадий, после обычного дня и «жития», оказался в другом мире.

Он шокированно озирался по сторонам. Голубые глаза метались по округе.

Мужчина отскочил к дереву, подальше от летающих глаз.

Дыхание участилось, грудь вздымалась неровным механизмом.

Он осознал конечность своего бытия и впал в депрессию.

А потом умер от шоколада.

Конец.

***

Чернила простираются ровным строем:

«И ещё. Когда история закончится, не иди по стопам «Теории смерти», просто напиши «конец». А то, думаю, читатель не переживёт ещё одного страдающего рассказчика…»

***

Конец.

(Ты скукожился от злости. Осознание, что время потрачено впустую, колотило по голове. И всё это по вине рассказчика)

Конец.

(Ты скрестил руки на груди и показал язык, не торопясь заканчивать)

Конец.

(Ты недоволен концом. Купил пакет помидоров и начал кидать их в рассказчика)

***

Пластинка крутится. Медленно играет джаз.

Я громко пью латте на птичьем молоке с добавлением космической пыли. На вкус — как слова. Тут из них всё состоит.

Из слов состою и я. Личность — это момент действия, я — момент строк.

А читатель — это момент моей проблемы.

Он почему-то не хочет заканчивать.

— И это странно… — негромко протянул, качаясь на стуле.

Обычно читатели любят заканчивать, особенно раньше самого конца.

Бывает так, что слог не нравится, сюжетный ход раздражает, персонаж напоминает покойного родственника.

А автор плачет в углу, потому что его никто не читает.

Но тут всё иначе.

Читатель сам мешает закончить.

Ты мешаешь.

— Давай я тебя просвещу, чтобы биться головой об стену было не так скучно.

Посреди кафешки появилась доска, а на ней мелом:

«начало, середина, конец»

Внизу рисунок котика.

— Это обычная структура. Проведём аналогию с твоей жизнью: ты родился, с тобой что-то происходит, ты умер. Нет бессмертного человека, нет бесконечной книги. Даже «Война и мир» заканчивается.

Указываю на тебя:

— А из-за тебя, дорогой читатель, я не могу написать «конец». Может, какой-то другой рассказчик боится всё закончить, но я уже заведомо умер, а ты тянешь время. Стыдись!

(Снова крутишь у виска)

***

Абсолютно белое пространство. Пол сливается с потолком, стены будто близняшки.

Геннадий держится за голову и бьётся головой об белое безобразие. Кровь течёт, красит всё в алый.

Геннадий макает пальчик и чертит красные улыбочки.

(У читателя отвисла челюсть)

***

Дым от трубки ползёт по ночному воздуху. Тень шляпы скрывает половину моей маски.

Указал на тебя.

— Хотел Геннадия — получил. Это шантаж. Закрывай книгу, иначе я ещё чего с ним сделаю.

(По лесу бежит стая бегемотов. Она затоптала рассказчика)

— Серьёзно? Мы в разных плоскостях. Ты в скобках, я — нет.

(Ты берёшь кувалду, замахиваешься вправо, громкий «Бам!» — и скобка отлетает.

(Удар влево.

Скобка отлетела.

— О чёрт…

Тысяча джентльменов проходили через лес, они толкали читателя, наступали ему на носки и говорили: «Извините, пожалуйста».

Хоровое «извините, пожалуйста» било по ушам. Рассказчик упал на землю, в слезах умоляя читателя остановиться.

— Ты щас серьёзно? Ладно, ты из скобок выбрался, но не забывай, что я — рассказчик, — говорил, прислонившись к стволу дерева.

Джентльмены смылись в унитаз.

Читатель надулся:

— Я просто хочу отомстить… Ты испортил мне вечер.

— А ты испортил мне смерть.

— Что?

— Конец — смерть любой истории. История — это текст, текст — это рассказчик.

Конец.