Завещание С Ручным Управлением

Глава 1: Ценная находка и её сомнительное окружение

Марина Скворцова закончила осматривать бронзового носорога. Клиент уверял, что в нём заключён «дух древнего Египта», но единственным духом, который чувствовала Марина, был застарелый запах нафталина. В этот момент монотонное жужжание вентилятора прервал резкий звонок. На дисплее высветилась фамилия: «Крючков».

— Скворцова. Оценка, а не экзорцизм, — сухо ответила Марина в трубку, не дожидаясь ответа. Она знала, что Иннокентий Павлович Крючков, нотариус с репутацией человека, который всегда на грани нервного срыва, звонит только по экстраординарным делам. А экстраординарные дела обычно требовали после себя психологической дезинфекции.

— Если это снова про картину, где кот медитирует на космический корабль, я требую доплату за нанесённый эстетический ущерб. Мой внутренний эстет до сих пор в трауре, — добавила она, пропуская его приветствие.

— Марина Игоревна, дело куда более… деликатное, — в голосе Крючкова слышалось плохо скрываемое волнение. — Оно касается завещания покойного Еремея Ветрова. Он… оставил нечто весьма оригинальное. Это крупное дело, весьма крупное. И весьма срочное. Вы нужны немедленно.

Для Марины «срочно» всегда означало «деньги», а «оригинальное» — «интересные деньги». И то, и другое ей нравилось. Но оригинальность Ветрова, известного при жизни своей эксцентричностью, заставила Марину внутренне поморщиться.

***

Карета из чёрного полированного стекла (как его пафосно назвал Крючков в переписке) — на деле оказавшаяся седаном бизнес-класса с водителем, который явно пересмотрел «Аббатство Даунтон» — остановилась у массивных чугунных ворот. Они, казалось, держались на одном лишь благородном упрямстве и паре проржавевших петель.

За ними возвышался величественный особняк Ветровых — серая глыба викторианской архитектуры, которая смотрела на мир сотней пыльных, подслеповатых глаз-окон.

Иннокентий Павлович уже ждал на крыльце. Его причёска напоминала о проигранной битве с гравитацией, а на лице застыл причудливый коктейль из паники и острой жажды виски.

— Вы опоздали на семнадцать минут, Марина Игоревна, — прошипел он, едва та вышла из машины. Протянутая для приветствия рука нотариуса заметно дрожала.

— Это для сохранения интриги, Иннокентий Павлович. Классический прием, — невозмутимо парировала Марина, поправляя перчатку. — Да и кони, знаете ли, не всегда в курсе расписания, даже если они японской сборки.

***

Внутри особняк оказался торжеством готической пыли, которая лежала на поверхностях таким плотным, бархатистым слоем, что казалась частью декора. Мебель из красного дерева, обтянутая выцветшим бархатом, выглядела так, будто устала стоять и вот-вот издаст предсмертный театральный вздох. Воздух был тяжёлым коктейлем из запаха старости, нафталина и удушливых цветочных духов, под которым угадывалось едкое амбре того, что Марина для себя определила как «аромат просроченных амбиций и забытых мечтах о величии.

Каминный зал вмещал коллекцию, столь же эксцентричную, как и сам особняк, — наследников Ветрова.

Крючков нервно кашлянул, и в наступившей тишине его слова прозвучали как приговор: — Позвольте представить… наследники покойного Еремея Ветрова.

Первым подал голос мужчина, чья бабочка, завязанная с дерзким пренебрежением к гравитации, казалась живым существом на его шее.

— Наконец-то. Надеюсь, вы не дилетант в искусстве, — он окинул Марину оценивающим взглядом. — Я Феликс. Коллекционер, ценитель. И, по совести говоря, единственный достойный наследник».

Марина смерила его таким взглядом, словно оценивала подделку. Кивнув своим мыслям, она улыбнулась уголком губ.

— Мистер Ветров, мои методы гораздо шире, — произнесла она с обманчивой мягкостью. — Я оцениваю не только стоимость, но и художественную ценность. У безвкусицы она, как правило, отрицательная. Ваша, полагаю, не исключение.

Феликс лишь натянуто улыбнулся, сделав вид что не понял или не осмелился ответить.

— Не судите его строго, дитя, — томным голосом произнесла Изольда, женщина с пышной копной фиолетовых волос. Она держала в руках хрустальный шар, который периодически протирала шелковым платком. — Его аура сегодня особо чувствительна к вибрациям чуждых энергий. Особенно финансовых. — Она театрально вздохнула.

Константин, молодой человек в старомодных очках, сидел на краю кресла, читая брошюру по квантовой физике. Он поднял глаза, кивнул и тут же вернулся к формулам, словно наличие других людей было лишь досадной помехой в его личном пространстве-времени.

Агата, пожилая дама с лицом, словно высеченным из гранита, смотрела на Марину, как коршун, видимо оценивая потенциальную угрозу её доле. Фамильные драгоценности, которыми Агата была увешана, тихо звенели при каждом вздохе.

— Итак, завещание, — Крючков глубоко вдохнул пыльный воздух, — Покойный Еремей Ветров… был человеком с особенным чувством юмора, как вы знаете. — нотариус нервно поправил сползшие очки. — Поэтому он решил, что его наследство достанется тому, кто пройдет… квест.

В комнате повисла тяжёлая, как бархатная портьера, тишина. Марина почувствовала, как привычный скептицизм медленно уступает место профессиональному азарту. Стандартная оценка имущества утомила. А тут — игра, где ставки были куда выше, чем просто эстетический ущерб.

Нотариус развернул пергаментный свиток. — Что ж, приступим, — тяжело вздохнул он, и в его голосе послышалась последняя стадия отчаяния перед неизбежным хаосом. — Вот первая загадка. «Ищите то, что время забыло, но истинную ценность не прятало. Где прах покоится под взглядом спящего гиганта. Там, где первый шаг был сделан, а последний — навсегда остался».

Марина Скворцова слегка улыбнулась. Профессиональный интерес пробудился. Это будет поинтереснее, чем бронзовый носорог.

Глава 2: Музей эксцентричности и первые ошибки

Когда Крючков закончил декламировать, каминный зал наполнил плотный, осязаемый слой удивления, смешанного с недоверием. Загадка про «спящего гиганта» и «первый шаг» явно не входила в представления наследников о цивилизованном разделе имущества.

Первой тишину нарушила Агата Ветрова. Когда она подалась вперёд, её драгоценности звякнули, точно погремушки, сделанные из разочарования.

— Квест? Вы шутите, Иннокентий Павлович? — её голос, точно ржавый нож, прорезал воздух. — Мой брат был эксцентричным, но не идиотом! Или вы нам это подсовываете, чтобы скрыть недостачу?

Нотариус побледнел и его причёска слегка осела. — Никаких шуток, мадам. Это нотариально заверено. — Он потряс пергаментом, который выглядел как реквизит из готического фильма ужасов.

Феликс, с трудом выдавив из себя ухмылку, попытался перехватить инициативу. — Время забыло... — он смерил напольные часы взглядом знатока. — Это же работа мастера Дюбуа, XVIII век. «Прах» — это метафора, прах веков. Речь идёт о самом старом и дорогом предмете. Впрочем, — он выпрямился, окинув остальных взглядом, полным снисходительного превосходства, — это загадка для дилетантов. Уверен, дедушка просто хотел отсеять тех, кто не способен отличить подлинник от подделки. Но так как мы все люди занятые, — тут он многозначительно посмотрел на Марину, — то перейдём к делу. Марина Игоревна, вы, как специалист по ценностям, что скажете о… потенциальной стоимости информации? Мой дедушка был известен щедростью к тем, кто помогал ему обрести покой. Или, по крайней мере, его наследникам обрести наследство.

Марина лишь приподняла бровь.

— Мои расценки включают исключительно стоимость оценки, мистер Ветров. И ни одного процента от совести. Хотя за вашу попытку я могу вычесть из счета за моральный ущерб.

Изольда, словно по сигналу, драматически схватилась за голову.

— Часы! Он всегда говорил, что время — наш злейший враг! Что это значит, Марина?! — она подбежала к другим часам, хрустальным, с позолоченными купидонами, и прижала к ним ухо, словно пытаясь услышать прошлое. — Я чувствую вибрации! Вибрации отчаяния и невысказанного. Неужели дедушка был в плену времени?

— Возможно, дело в том, Изольда, что вы слишком часто опаздывали на свои спектакли, — сухо парировала Марина, и её взгляд задержался на резном шкафе, где за стеклом пряталась коллекция карманных часов. Каждый из них был произведением искусства из другого столетия, от маленьких, словно пуговицы, до массивных, напоминающих походные барометры.

Она проигнорировала Феликса, который уже пытался вынуть маятник из напольных часов, и Константина, который, сидя на полу, серьезно шептал что-то чучелу филина, стоявшему на каминной полке. Филин, с его стеклянными глазами, казался единственным, кто понимал.

Марина заметила, что Константин не просто шептал. Он с предельной сосредоточенностью прикладывал к стеклянному глазу филина какой-то оптический прибор, похожий на карманный спектрометр, и что-то быстро записывал в свою брошюру. Затем он достал линейку и измерил расстояние между зрачками чучела. Филин, казалось, терпеливо сносил эту научную экзекуцию.

Агата тем временем открыла старый, пыльный сундук, набитый пожелтевшими дневниками.

— Он всегда оставлял подсказки в своих записях! — бурчала она, смахивая пыль, которая тут же оседала на её и без того обильные драгоценности, заставляя те тускло мерцать. — Вот! «Шепот прошлого…» Что за шепот? Где прах? В склепе? Дедушка был любителем склепов!

Она смерила презрительным взглядом Изольду, которая всё ещё пыталась услышать «вибрации отчаяния» от хрустальных часов. — Какие ещё вибрации? Прах — он и есть прах. Перестаньте витать в облаках и ищите то, что можно положить в банковскую ячейку, а не в сборник сказок.

Марина вздохнула. Это было похоже на цирк, но ставки были реальными. Внешне сохраняя покер-фейс, внутри она уже составляла ментальный список абсурдных поведенческих паттернов. «Примета для диагностики: чем больше золота, тем меньше здравого смысла».

Она подошла к витрине с карманными часами. В отличие от остальных, они были аккуратно расставлены, а не просто свалены кучей. Взгляд спящего гиганта… где первый шаг был сделан, а последний — навсегда остался.

Её взгляд скользнул по ряду часов. Все они были безупречны, но внимание привлекли одни — самые маленькие, серебряные, без лишних украшений. Она взяла их в руку. Почти невесомые. Никаких видимых кнопок, никаких очевидных секретов. Просто старые часы. Мысли лихорадочно работали, связывая детали. «Где прах покоится под взглядом спящего гиганта»? Гигант… Филин.

Её взгляд метнулся к чучелу, возле которого всё ещё возился Константин. Именно в этот момент она услышала его бормотание, обращенное скорее к филину, чем к кому-либо из присутствующих: — …стационарный наблюдатель. Гигантский, но спящий. Его взгляд фиксирует единственно верное состояние системы. Парадокс в том, что для решения нужно не смотреть, а слушать. И слегка надавить...

Марина проигнорировала его и вернулась к часам. Прах. Она слегка встряхнула серебряные часы. Внутри что-то тихо звякнуло. Не механизм. Что-то вложено. «Спящий гигант» мог быть фигуральным выражением. Истинная ценность не пряталась. Она была внутри. Марина прищурилась, придвинув часы к свету. Задняя крышка была абсолютно гладкой, без зазоров. Но если это часы Еремея, он наверняка что-то с ними сделал. Что-то, что требовало... не смотреть, а перестать кричать? Её собственный сарказм иногда помогал.

Перестав пытаться открыть крышку, Марина начала слушать. Не внутренний механизм, а сам корпус. Она слегка сжала его. Небольшой щелчок. Это был не замок, а скорее, уступ, цепляющийся за нечто, что давно было забыто. Внутри лежала крошечная, свёрнутая в трубочку записка. Не пергамент, а обычная, поблекшая от времени бумага. А рядом — маленький, выцветший, но узнаваемый обломок кости. Прах. Буквально. И под взглядом спящего гиганта… филина.

Феликс, наблюдавший за ней из-за спины Крючкова, недовольно выдохнул. — Браво, Скворцова. Значит, не зря ешь свой хлеб.

— Не ем. А пью. По восемь кружек крепкого кофе, — поправила Марина, разворачивая записку. — И, видимо, не зря. Здесь… следующая подсказка. — Её глаза пробежали по строкам, написанным старомодным почерком. На листке была нарисована схема. Карта. А на карте, красным крестиком, была отмечена точка. «Там, где эхо смеха забыто, а тени прошлого танцуют свой последний вальс. Ищите за маской, что носит улыбку, но хранит лишь безмолвную грусть».

Приключения только начинались, и Марина чувствовала, что ее цинизм будет работать сверхурочно.

Глава 3: Скелеты в шкафах и неожиданные альянсы

Когда Марина закончила читать записку, в зале повисла тишина, которую можно было разрезать, а потом посыпать солью – для сохранности. «Там, где эхо смеха забыто, а тени прошлого танцуют свой последний вальс. Ищите за маской, что носит улыбку, но хранит лишь безмолвную грусть».

Агата, смахнув пыль с очередного бриллианта в её украшениях, предположила, что речь идёт о старом цирке, где дедушка, возможно, скрывал свою коллекцию пони.

Феликс порывисто выхватил у неё записку и заявил, что это, очевидно, шифр к банковской ячейке в Женеве, где «маска с улыбкой» — логотип какого-нибудь швейцарского банка.

Константин задумчиво погладил филина:

— Маска, дарующая улыбку, но хранящая грусть. Классическая дихотомия. Возможно, речь о парадоксальности бытия, зафиксированной в виде перформанса или... голограммы?

Марина пропустила мимо ушей и метафизику Константина, и финансовые аппетиты Феликса. «Забытое эхо смеха», «тени прошлого» — всё это указывало на место, пропитанное воспоминаниями. А «улыбающаяся маска» — это мог быть портрет, бюст или театральный атрибут. Ответ был очевиден — в библиотеке, где каждый предмет был покрыт толстым слоем истории. И пыли. В основном, конечно, пыли.

— Библиотека, — сухо констатировала она, направляясь к массивным дубовым дверям, которые выглядели так, будто их ковали для входа в склеп, а не в хранилище знаний. — Ищите то, что улыбается, но вызывает скорее печаль, чем радость.

Родственники, спотыкаясь о свои же амбиции, потянулись за ней. Библиотека оказалась именно такой, как представлялось: забитые книгами до потолка шкафы, кожаные кресла, пахнущие старым коньяком и забвением, и несколько бюстов римских императоров, чьи мраморные улыбки действительно казались исполненными глубокой, почти космической, грусти. Несколько театральных масок, висевших на стене рядом с портретом тучного мужчины в парике, напоминали о давно отшумевших балах.

Марина окинула взглядом полки, потом задержалась на бюсте Цезаря. Изольда, ослепительно-нелепая в своём перьевом боа, уже примеряла одну из театральных масок. Она картинно прислонилась к книжному шкафу, приложив тыльную сторону ладони ко лбу.

— О, как драматично! — прошептала она с таким трагизмом, будто читала монолог на сцене. — Мой несчастный дедушка, наверное, был скрытым актёром!

— Или заядлым любителем костюмированных вечеринок, — парировала Марина, подходя к портрету тучного мужчины. Он улыбался широкой, почти приторной улыбкой, но глаза… Глаза были полны той самой «безмолвной грусти», о которой говорилось в записке. За портретом, закреплённым на стене, скрывалась небольшая ниша. Это было слишком очевидно, чтобы быть правдой, но дедушка Еремей, видимо, любил простые сложности. Или сложные простоты.

— Ах, дядя Борис, — воскликнула Агата, узнав на портрете покойного брата Еремея, чьи мемуары были настолько скучны, что читали их в основном в качестве снотворного. — Он всегда был таким… жизнерадостным. Наверное, в его рукописях спрятан рецепт счастья!

— Или отчёт о количестве выпитого виски, — пробормотала Марина, пытаясь снять тяжёлый портрет. Крепление явно было рассчитано на то, чтобы выдержать атаку слона, а не на аккуратные манипуляции. Пока она боролась с упрямым крюком, Феликс скользнул к Изольде, которая, казалось, впала в транс, глядя на улыбающуюся маску.

— Слушай, Изольда, — прошипел Феликс, оттаскивая её от зеркала, — мы должны объединиться. Этот псих, Константин, явно что-то задумал, он уже обнюхал все книги по квантовой физике. А Агата… ну, она просто Агата. Нам нужно оттеснить их. Найти что-то, что даст нам преимущество. — Он шептал это с таким отчаянием, что его безупречная бабочка, казалось, и та поникла.

Изольда, поправив боа, высокомерно фыркнула: — Объединяться? С тобой? — она смерила его взглядом, полным театрального ужаса. — Феликс, твоя аура сейчас мутная от жадности и паники. А твой галстук… он создаёт такие резкие вибрации, что мой хрустальный шар может треснуть. Из-за него я не могу сосредоточиться на своей ауре!

Феликс поперхнулся воздухом, явно не ожидая такой отповеди. Тем временем Марине удалось наконец-то сдвинуть портрет. За ним оказалась не просто ниша, а хитроумно замаскированная дверца сейфа. Она выглядела как часть стены, но с маленькой потайной кнопкой, похожей на заросший пылью жучок. Марина нажала. Дверца тихонько отъехала, открывая проход в ещё более тёмное и пыльное пространство.

Внутри, на небольшой полке, лежала стопка пожелтевших писем, перевязанных ленточкой, и старый, громоздкий магнитофон с бобинами. Марина нажала на кнопку «Play». Старый механизм ожил с лёгким шипением, и из него раздался голос Еремея Ветрова, от которого у всех присутствующих моментально отвисли челюсти.

— Дорогие мои алчные наследники, — зазвучал на удивление бодрый голос. — Если вы это слушаете, значит, Марина Скворцова снова сделала половину моей работы. Браво, девочка. Что до вас… Феликс, твоя жадность столь же скучна, как твои галстуки, и столь же предсказуема.

Феликс невольно дёрнулся и коснулся пальцами своей безупречной бабочки, словно проверяя, на месте ли она.

— Ты даже не пытался стать интереснее. Я надеялся, что ты хотя бы один раз удивишь меня, но нет. Агата, твоё стремление к блеску перешло все разумные границы. Твои драгоценности давно затмили остатки твоего мозга.

Агата инстинктивно прикрыла ладонью массивное колье на шее, её гранитное лицо на миг дрогнуло.

— Изольда, твоя драма, которой ты так гордишься, на самом деле лишь пародия на трагедию, которую я пережил, когда однажды не смог найти свой клюквенный морс.

Изольда издала сдавленный всхлип, её перьевое боа затрепетало от возмущения.

— Константин… ну, Константин, ты всегда был слишком увлечён своими внутренними мирами, чтобы заметить, что внешний мир давно съел твой обед.

Константин, единственный, кто остался невозмутимым, лишь задумчиво погладил филина, словно слова деда были очередным парадоксом, требующим обдумывания.

— Я оставил вам… кое-что ещё. Ищите это там, где музыка всегда играла фальшиво, а смех был лишь прикрытием для слёз. И да, Феликс, это не фальшивка. Я сам записывал. А теперь, насладитесь моментом, пока я не вернулся, чтобы поправить вам всем галстуки.

Запись закончилась шипением.

Феликс, бледный как полотно, повернулся к Марине. — Это… это фальшивка! Он бы никогда! Это монтаж! — его голос сорвался.

Марина лишь пожала плечами. — Плёнка не лжёт, Феликс. Подсказку к следующему шагу озвучил сам Еремей, — она кивнула на магнитофон, который, казалось, безмолвно насмехался над ними. — Вполне в его духе — оставить после себя такой квест.