Завет Петра. Аудит империи.

Петербург.

Наши дни.

— Аудит показал, что реальная капитализация компании «Спектр» — это мыльный пузырь. Сохранение стоимости ваших акций — лишь временное явление, господа, — мой голос звучал ровно, разрезая гробовую тишину переговорной. — Заявленного газового месторождения в море Лаптевых не существует. Геологоразведка куплена у подставных фирм. Более того, даже если бы там был газ, его добыча нерентабельна на ближайшие двадцать лет без больших инвестиций в инфраструктуру в условиях мерзлоты. И это я еще называю позитивным сценарием.

Я — Павел Петрович Грахов, аудитор и независимый кризис-менеджер. Только что, глядя в глаза самым опасным людям города, я в пух и прах разнес сделку стоимостью почти в миллиард долларов. Аферу, которая могла бы войти в учебники по корпоративному мошенничеству. Мою команду привлекли на самом флажке, когда шампанское уже стыло во льду.

«Спектр» сами виноваты. Слишком всё выглядело идеально. Но в России гладко бывает только в презентациях, а на деле — сплошные овраги, в которых закопаны неудобные свидетели. И прятали столь топорно, что и не нашли другие аудиторы. Недооценили глупость людей, которые могут прикасаться к таким бешенным деньгам.

— Ты чё несешь? — массивная фигура генерального директора «Спектра» Полынина резко рванула вверх из кожаного кресла. — Ты понимаешь, сука, на кого ты сейчас пасть разеваешь?!

— Доклад закончен. Детализация по фиктивным проводкам — на странице сорок два, — ледяным тоном отрезал я и, не глядя на взбешенного гендира, кивнул своему помощнику. — Игорь, раздай участникам копии доклада и приложения.

Молодой, вечно суетливый Игорек, бледный как полотно, сглотнул и дрожащими руками начал раскладывать по темному стеклу стола увесистые папки.

Полынин шумно выдохнул через ноздри. Бывший браток из девяностых, так и не сумевший выдавить из себя криминальные замашки, несмотря на итальянский костюм. С погонялом Полынь. Он шагнул к Игорю.

— Бум!

Короткий, тяжелый удар снизу в челюсть. Мой помощник, жалобно охнув, отлетел к стене, роняя папки, из которых веером брызнули листы с графиками.

Полынин тут же развернул корпус ко мне, замахиваясь для второго удара. Зря.

Мое тело сработало на старых, вбитых до автоматизма рефлексах. Короткий шаг в сторону. Правая нога — высокотехнологичный титановый протез — намертво впечаталась в ковролин, давая идеальную точку опоры. Я поднырнул под летящий кулак Полынина и жестко, с проворотом, пробил ему в печень.

Бизнесмен захрипел, его глаза полезли на лоб. Не давая ему опомниться, я перехватил его бьющую руку, выкрутил кисть на излом и с силой впечатал Полынина лицом прямо в столешницу из закаленного стекла. Стекло жалобно скрипнуло.

— Разошлись! — голос прозвучал тихо, но от него повеяло таким холодом, что захотелось поднять воротник.

Говорил Виктор Рубан. Тот самый теневой олигарх, владелец флотилии нефтяных танкеров, которого Полынин только что пытался развести на миллиард мертвых американских президентов.

Я медленно разжал захват и отступил на шаг, поправляя галстук. Полынин сполз по столу, держась за бок и сплевывая кровь на дорогой ковер. Спорить с Рубаном ему было не по чину. Теперь Полыни оставалось только вымаливать жизнь, ибо за попытку кинуть «уважаемых людей» на такие деньги в суд не подают.

— Господин Полынин, сделки не будет, — произнес Рубан, глядя на корчащегося гендира, как на раздавленное насекомое.

— А вам, Павел Петрович… спасибо.

Но благодарил не Рубан. Голос принадлежал мужчине, сидевшему в самом конце стола, в глубокой тени. Я знал в лицо почти всю финансовую элиту страны, но этого человека видел впервые. Невзрачный серый костюм, тихий голос, но все в комнате, включая Рубана, подобрались, когда он заговорил.

— Я удваиваю ваш гонорар, Грахов. И ждите звонка. У меня будет для вас предложение, от которого не отказываются, — незнакомец слегка улыбнулся одними губами. — Оксфорд, блестящая карьера в Счетной палате, потом год войны, доброволец, тяжелое ранение, протез… Вы уникальный экземпляр, Павел Петрович. Берегите себя. И обзавелись бы семьей. Без семьи мужчина слабеет.

— Всенепременно, — сухо кивнул я, гася внутреннее раздражение. – А у вас дочери нет?

— Еще и дерзкий? Иногда... лишь иногда это может быть уместным, – сказал этот человек, который не удосужился и представиться. – А насчет дочерей, то дочка замужем, а внучка для вас молода, ей двадцать. Вам сорок четыре... Ждите звонка, Павел Петрович.

Ненавижу, когда кто-то копается в моем досье. Кто ты вообще такой, что сам Рубан перед тобой заискивает? Но в целом дядька интересный. И даже по тем вводным, что он предоставил... Теневой олигарх, из тех, кто имеет столько денег, что ни одному аудитору не сосчитать. Но не в деньгах дело. Этот уже власть. Имя ему... “тот, кого не называют”.

Люди Рубана еще раньше подхватили скулящего Полынина под руки и поволокли к выходу. Собрание закончилось. Следом за теневым олигархом, все пошли прочь.

Я подошел к Игорю и протянул ему руку, помогая подняться. Из разбитой губы парня сочилась кровь.

— Нормально? Кости целы? — спросил я, разглядывая его лицо.

Игорек судорожно кивнул, избегая моего взгляда. Его трясло.

— Всё, выдыхай. Вечером едем в ресторан, я угощаю, — я похлопал его по плечу. — И присматривай себе квартиру, как договаривались. Будет вам с Настей свадебный подарок от фирмы. Заслужил.

Вот только Игорек почему-то не обрадовался. Он побледнел еще сильнее, на лбу выступила испарина. Обиделся, что в морду прилетело? Зря. Скажи спасибо, что так обошлось. Куда хуже, если бы Полынь проглотил обиду, тихо ушел, а через неделю нас бы нашли в подворотне с дырками в затылках.

Еще в Счетной палате за глаза меня прозвали «Бультерьером». Кличка глупая, но точная. Если я вцеплялся в документы, если чуял запах ворованных казенных денег — челюсти я уже не разжимал. Ни по звонку сверху, ни по мольбам, ни за пухлые конверты. Давить на меня бесполезно, я порох нюхал, я со смертью в рулетку сыграл. За это, свою честность, в итоге и вылетел со службы. Но хороший кризис-менеджер на улице не останется, даже честный.

Мы спустились на подземную парковку. Гудели вентиляторы, неоновые лампы бросали холодные блики на мой черный внедорожник. Тишина казалась вязкой.

— Где этот идиот, Толик, припарковался? – водил я взглядом по парковке.

Мой телохранитель, хороший парень, боевой, свой. Я вообще делю людей просто: свой или чужой.

Увидел мой непатриотичный Гелендваген, сделал шаг в его направлении. Мой застарелый военный инстинкт внезапно взвыл сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Я инстинктивно вскинул голову, вглядываясь в бетонные перекрытия, ожидая увидеть зависший дрон-убийцу или тень снайпера. Я искал угрозу где угодно, но только не рядом с собой.

Щелчок предохранителя прозвучал неестественно громко.

Я резко обернулся. В двух метрах от меня стоял Игорь. Его руки ходили ходуном, но ствол макарова, зажатый в обеих ладонях, смотрел мне точно в грудь.

— Игорь? Ты чего? — я даже не сразу поверил своим глазам. Мой смышленый помощник. Мальчишка, которого я вытащил из низов.

— Простите, Пал Петрович… — по щекам Игоря текли слезы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Я не хотел. Клянусь, я не хотел!

— Опусти ствол, идиот, — я сделал медленный шаг к нему. — Полынин заставил? Сколько он тебе предложил? Я дам втрое больше!

— Он не предлагал! — истерично всхлипнул Игорь, отступая на шаг. — У меня долги… крипта рухнула, я у букмекеров занимал… Полынь выкупил мой долг! Он сказал, если аудит пройдет, меня по кускам в лесу закопают. А потом, если я сейчас вас не кончу… они Настю мою возьмут! Она же беременна, Пал Петрович!

— Мы решим это. Я вытащу твою Настю, слышишь? Я порву Полынина! А ты же губишь себя. Сядешь ведь, дурачок, — я напряг ноги, готовясь к рывку. Нужно было сократить дистанцию. Полметра, и я выбью оружие. — Опусти ствол, Игореша…

— Простите! — зажмурившись, выкрикнул Игорь.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам.

Удар был такой силы, словно в грудь влетела кувалда. Меня отбросило на капот машины. Дыхание мгновенно оборвалось. Перед глазами всё поплыло, окрашиваясь в багровые тона. Титановый протез, спасавший меня в драках, был бессилен против девяти граммов свинца.

Я медленно сполз по гладкому металлу машины на холодный бетон. Последнее, что я видел сквозь мутную пелену угасающего сознания — как Игорь, бросив пистолет на пол, в панике убегает прочь, растворяясь в тенях парковки.

Бультерьера загрыз его собственный щенок. Какая ирония… Но кому все достанется? Хоть бы завещание написал...

— Отдайте все...

Темнота сомкнулась надо мной.

***

Петербург.

28 января 1725 года. 5 часов 17 минут.

Тьма не была пустой. Она была густой, липкой и пахла так омерзительно, что этот запах казался осязаемым.

Первое, что пробилось сквозь небытие — не звук, не свет, а именно вонь. Сладковатый, тошнотворный дух гниющего заживо мяса, застоявшейся мочи, жженой камфоры, тяжелого пчелиного воска и густого церковного ладана. Этот чудовищный коктейль ввинчивался в ноздри, вызывая спазм там, где еще недавно был простреленный желудок.

Затем пришла БОЛЬ.

Именно так, с большой буквы. Пуля, прорвавшаяся в мое нутро на парковке, показалась мне легким укусом комара по сравнению с тем адом, в который я погрузился сейчас. Источник этой невыносимой, рвущей на части агонии находился где-то внизу живота. Казалось, что внутренности залили кипящей кислотой, смешанной с битым стеклом, а мочевой пузырь превратился в раскаленный чугунный шар, готовый взорваться каждое мгновение.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, клокочущий стон.

— Господи… Господи Иисусе, прими дух его… — прозвучал совсем рядом надтреснутый, срывающийся на рыдания женский голос.

«Заткнись, сука!» — хотел бы я прокричать, но не мог.

Выдавал только хрипы. И БОЛЬ. Как такое вообще терпеть-то можно? Почему не выключается мозг, не срабатывает защита организма? Где обезболы, наконец. Что за больница. Приду в себя, разнесу всех нахрен. Коновалы.

— Попиль ты крови моей, Петруша, попиль… Нынча сказываться тебе слезья майн, — молитва внезапно сменилась змеиным шепотом, полным обиды и злобы.

Голос говорил по-русски, но как-то странно, растягивая гласные и округляя слова, словно актриса в плохом историческом фильме, которых в последнее время было очень даже много. Или это такой акцент. Немецкий.

Подумать об этом я мог только в те несколько благословенных секунд, когда БОЛЬ словно бы делала вдох, набиралась сил, дабы вновь сокрушительно обрушиться на меня.

Я попытался разлепить веки. Что-то было фатально не так во всех этих запахах, в характере боли, во мне самом… Стреляли-то мне в живот и грудь, а тут эпицентр боли находился в другом, пусть и не менее важном для мужчины месте — значительно ниже.

— Хру… — прохрипел я и выгнулся дугой.

Опять скрутило. И теперь уже почти все тело свело жесткой судорогой.

— А с что он всё не преставить никак? Он умереть уже когда? — требовательный, откровенно разочарованный женский голос с немецким акцентом был тем единственным, что меня хоть немного отвлекало от боли.

И тут… Нет. Ну нет же.

— Храх… — новый приступ боли словно силой вынуждал меня поверить в то, чего быть просто не может.

Я сопротивлялся. И боли, к которой то ли уже начал привыкать, то ли она перестала казаться абсолютно всепоглощающей, и тому дикому пониманию происходящего.

И кто Я?! Слепок чужого сознания отдавался в мозгу глухим эхом. Сперва чужие мысли, воспоминания и знания бурным потоком влились мне в голову. Затем этот водопад стал иссякать, превратившись в тонкий, но непрерывный ручей.

Я всё понял, но принимать эти знания категорически не хотел. И тут, как это ни парадоксально, именно боль стала моей союзницей. Наверное, это была реакция психически нездорового, сломанного болевым шоком человека, но я отвлекался болью, в ней забывался. Я теперь даже ждал нового всплеска болезненных ощущений, чтобы не думать о реальности. Да и боль никуда не уходила, но такой уничтожающей, стирающей личность, уже не являлась.

Открывать глаза я не хотел даже тогда, когда осознал, что физически могу это сделать. Нет, я человек стойкий, в разных передрягах бывал. Повоевать пришлось, добровольцем пошел. Ну а на финансовых войнах бывает порой не менее жарко, чем под обстрелом и с жужжащими дронами над головой. Ну и быть честным — или хотя бы почти честным — чиновником-аудитором в современной России?! Это вымирающий вид людей. Бесстрашных. Или отбитых на всю голову.

Однако, открыть глаза – лишить себя возможностей. Как мне показалось, но тут были люди, которые ждали моей смерти. Моей... осталось понять, кто я. Как ни странно, но тут ответ не однозначный.

— Пойду я. Уж представился поди, государь-то наш, амператор. Воно, и скручивать его перестало, – пробасил голос человека, который только что читал молитвы.

— Что, владыко, пирог делить не хочешь? – звучал мужской голос, дерзкий, насмешливый, точно не скорбящий.

— Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, – сказал, скорее всего, священник.

— Ты меня чертом назвал, Феофан? – взьярился...

Кто?

“Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!” – ворвались мысли.

— Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку покажи, – Светлейший заржал.

— Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, – горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала...

“Катька, сука,” – снова мысль пронеслась в голове.

— Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, – сказала “любящая” жена.

Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.

Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.

У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь – не понять.

Екатерина. В девичестве — Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.

Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.

Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним — жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.

Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор...

Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.

«Хрен вам по всей морде, — с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. — Я — аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя — это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»

Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.

В комнату чинно, как хозяин вошел еще один персонаж в выцветшем парике. Он был с какими-то пробирками, флаконами.

— Ну же, Блюментрост, скотина, когда дух государь издаст? – взъярился Меньшиков на входящего.

— Да все же... Молчит и не дышит, – сказал медик, академик, лейб-хирург меня, Петра Великого. – Приставилси.

И тут, только-только забрезжившаяся надежда погасла. Я мыслил, но перестал дышать, чувствовать свои конечности.

— Ну слава тебе Господи, приставилси, – сказал Меньшиков и запричитал: – да на кого ж ты нас... кормилец, свет наш в темноте... отец родной... Катька, двери приоткрой, да окно, а то никто не услышит меня. С чего ради стараюсь?

— Найти служку, Алексашка, кабы твой наказ исполнить, – отвечала моя жена, которая брала мою безвольную руку, поднимала и роняла. Забаву, сучка кухарская, нашла себе.

— Все будет, Катька... И слуги и Монсов молодых и горячих в постель тебе под дюжине в день засылать стану. Токмо полки ждут, матушка. И вот это вот сожги. Не гоже заветы Петра оставлять. Еще кто прочитает, – сказал Меньшиков, после я услышал его шаги.

— Подождать, Данильевич нужно жечь. А что, коли не выйдет, то вот... завещание. Пускать уж Анна царствовать станет, все лучше, чем гнойный ублюдок Алексея, Петр Алексеевич, – сказала Екатерина.

— Ну положи вон... в сундук малый. Нет... с собой возьму. Нет... в сундук... Пошли Катька, Ушаков уже привести гвардию должен. Смотри, пока иные не стали действовать. А то кухарку не захотят бояре недорезанные, – сказал Меньшиков.

И не стеснялся же доктора Блюментроста. Говорил такие вещи!

Перед тем, как я услышал удаляющиеся шаги, был еще и шлепок. Глухой такой, по одежде.

— Даниловьич, ты чего, хрен старый, быльее спомнить желать? – отреагировала Катька на шлепок.

— А что, матушка, чай не хуже твоего Монса покойника юбки задирать умею, – сказал Меншиков и с ржанием...

Сука... с откровенным смехом, когда я вроде бы как и умер, не шевелюсь, они резвились рядом с умершим императором, от которого завесили, кто им дал все.

Выждав время, ушел и Блюментрост. Нет, не сразу, а залез в ларец, в другой, выгреб кольца, перстни, еще что-то и побежал прочь.

Меня, ИМПЕРАТОРА, оставили одного. И только сейчас я окончательно впустил в голову это осознание. И вот что... Жутко хотелось жить. В этой реальности, в этом времени? Пусть. Зачем-то меня, аудитора, сюда забросило. Впрочем, не сложно же догадаться, зачем.

Но пока задача – выжить. И что-то мне подсказывает, что моему исцелению, коли уж такое случится, далеко не все возрадуются. И тогда своя голова окажется ценнее, чем царская.