Зависимости Билли

Вот что я вам скажу про муравьёв.

Муравей — это не насекомое. Муравей — это машина. Муравей не думает. Муравей не чувствует. Муравей просто делает то, что должен делать. Каждый день. Без выходных. Без смысла.

Иногда мне кажется, что люди — это большие муравьи. Но мы неумело притворяемся, что у нас есть выбор.

Моя мать выращивала цукини.

Не потому что любила цукини. Не потому что экономила деньги. Просто так делали все женщины в нашем районе. Грядка на заднем дворе. Пять кустов. Каждое утро — полив. Каждый вечер — сбор урожая, потому что эти твари растут быстрее, чем ты успеваешь их есть.

Мать называла это «мой маленький рай».

Отец называл это «фабрика по производству овощей, которые никто не хочет».

Мать не смеялась.

Однажды на грядке появились муравьи.

Сначала немного. Потом много. Потом — армия.

Они облепили стебли. Они ползли по листьям. Они что-то делали с корнями — мать не понимала что, но цукини начали желтеть.

— Твою мать, — сказала мать.

Она редко ругалась. Значит, дело серьёзное.

Отца это веселило.

— Смотри, — говорил он, задумчиво почёсывая яйца, — Целая цивилизация. Прямо у нас во дворе. Может, они тоже выращивают свои маленькие муравьиные цукини и не знают, куда их девать.

Мать смотрела на него так, как будто прикидывала, поместится ли он в компостную яму.

— Это не смешно, — сказала она.

— Немножко смешно, — сказал отец.

Мать купила средство от муравьёв.

Белый порошок в зелёной банке. На этикетке — мёртвый муравей с крестиками вместо глаз. Американская мечта в чистом виде: купи порошок — реши проблему.

Она рассыпала его вокруг грядки.

Муравьи ушли.

Они ушли в сарай.

Тот самый сарай, где отец хранил газонокосилку, старые шины и коробку с рождественскими украшениями, которые мы не доставали уже лет пять.

Мать рассыпала порошок в сарае.

Муравьи ушли из сарая.

Они пришли в дом.

Сначала на кухню. Потом в гостиную. Потом — везде.

Ты открываешь шкаф — муравьи. Ты берёшь чашку — муравьи. Ты садишься на диван — проверь сначала, нет ли муравьёв.

— Это война, — сказала мать.

Она достала новую банку порошка.

И тут вмешался Билли.

Билли — мой младший брат.

Ему было девять. Мне — пятнадцать. Разница в шесть лет, но иногда казалось, что мы с разных планет.

Билли был странный.

Не плохой. Просто — странный.

Билли увлекался.

Это его главная черта. Он не просто интересовался чем-то. Он погружался. С головой. До дна. Пока не находил новое увлечение и не погружался в него.

В пять лет Билли увлёкся динозаврами. Он знал все названия. Все периоды. Все размеры. Он мог час рассказывать про разницу между диплодоком и брахиозавром.

В семь — космос. Он просил телескоп на день рождения. Он плакал, когда узнал, что Плутон больше не планета.

В восемь — церковь.

Наша семья не была религиозной.

Мы не ходили в церковь. Мы не молились перед едой. На Рождество мы отмечали подарки, а не рождение Христа.

Но Билли начал ходить в церковь.

Сам. Каждое воскресенье. Иногда — по средам.

Он просто сидел там. Слушал. Смотрел.

Мать пыталась понять.

— Зачем тебе это? — спрашивала она.

— Там тихо, — отвечал Билли.

— Дома тоже тихо.

— Там по-другому тихо.

Мать не понимала. Я тоже. Но Билли продолжал ходить.

Потом Билли увидел похороны.

Настоящие. На кладбище. Гроб, яма, люди в чёрном, комья земли на крышке. Всё как в фильмах, только по-настоящему.

Билли пришёл домой с горящими глазами.

— Это было красиво, — сказал он.

— Что? — спросила мать.

— Как гроб опускают. Как земля стучит по крышке. Как люди плачут.

Мать посмотрела на меня. Я пожал плечами.

Билли начал ходить на похороны.

Чужие похороны. Он читал некрологи в местной газете. Он узнавал, когда и где. Он приходил на кладбище, стоял в стороне и смотрел, как человека отдают земле.

Никто его не прогонял. На кладбище не проверяют билеты.

Мать бесилась.

— Это ненормально, — говорила она. — Девятилетний мальчик не должен ходить на похороны.

— Он никому не мешает, — говорил отец.

— Он мешает мне! Он мог бы делать уроки. Он мог бы гулять с друзьями. Он мог бы быть нормальным!

Отец молчал. С матерью лучше не спорить, когда она такая.

Ещё Билли был вегетарианцем.

Это тоже бесило мать. Она готовила стейки — Билли ел салат. Она жарила бекон — Билли просил овсянку. Она делала бургеры — Билли делал бутерброд с арахисовым маслом.

— Ты издеваешься, — говорила мать.

— Я просто не ем мясо, — говорил Билли.

— Почему?

— Животные как мы, они живые.

— Были живые. Теперь — еда.

Билли не спорил. Он просто отказывался есть.

Ещё Билли сортировал мусор.

У нас в городе не было раздельного сбора. Весь мусор ехал на одну свалку. Но Билли всё равно раскладывал: пластик отдельно, бумага отдельно, стекло отдельно.

— Зачем? — спросил я однажды.

— Так правильно, — сказал Билли.

— Но его всё равно свалят в одну кучу.

— Это их выбор. Не мой.

Ещё Билли пил овсяное молоко.

И соевое. И миндальное. И кокосовое. Всё, что не от коровы.

Мать покупала обычное молоко. Билли покупал своё на карманные деньги. Холодильник выглядел как магазин: три вида молока для одного странного мальчика.

Ещё Билли подкармливал бездомных собак.

И кошек. И птиц. Он выносил остатки еды и оставлял за гаражом. Там собиралась целая компания: рыжий кот с порванным ухом, чёрная собака с хромой лапой, голуби без счёта.

Мать говорила, что он разводит антисанитарию.

Билли говорил, что они голодные.

И вот теперь — муравьи.

Мать стояла с банкой порошка. Муравьи ползли по плинтусу. Билли встал между ними.

— Не надо, — сказал он.

— Что значит «не надо»?

— Они живые.

— Они вредители.

— Они просто ищут еду. Как все.

Мать посмотрела на Билли.

Билли посмотрел на мать.

Это был момент, когда могло произойти что угодно. Крик. Ссора. Запертая дверь. Смерть через удушение.

Но мать просто сказала:

— Отойди.

Билли не отошёл.

На следующий день Билли пошёл к священнику.

Отец Маккензи служил в церкви Святого Патрика уже двадцать лет. Он крестил половину города. Хоронил вторую половину. Он знал всех.

Билли рассказал ему про муравьёв.

И ещё кое-что.

Вечером к нам пришёл священник.

Отец открыл дверь и обомлел. Священник на пороге — это как полиция, только хуже. Боже, как стыдно. Полиция приходит, когда ты сделал что-то плохое. Священник приходит, когда ты сделал что-то очень плохое.

— Добрый вечер, — сказал отец Маккензи.

— Добрый, — сказал отец, хотя явно в этом сомневался.

Мы сели в гостиной.

Отец Маккензи посмотрел на мать. Мать посмотрела на Билли. Билли смотрел в пол.

— Уильям сказал мне, что его бьют дома, — сказал священник.

Тишина.

Мать побелела. Отец покраснел. Я просто сидел и думал: «Билли, ты идиот».

— Это неправда, — сказала мать. Голос у неё дрожал.

— Я знаю, — сказал отец Маккензи. — Я знаю вашу семью. Я знаю Уильяма. Мальчик признался, что преувеличил.

Билли продолжал смотреть в пол.

— Но он хотел поговорить со мной о чём-то другом. И решил, что это единственный способ.

— О чём? — спросил отец.

— О муравьях.

Отец Маккензи оказался умным человеком.

Он не стал читать лекции про ложь. Он не стал ругать Билли. Он просто попросил показать муравьёв.

Мать отвела его на кухню. Муравьи ползли по стене. Их было много.

— Понимаю, — сказал священник.

— Уильям считает, что убивать их — грех, — сказал он.

— А вы как считаете? — спросила мать.

Отец Маккензи помолчал.

— В Книге Бытия сказано: Бог дал человеку власть над животными, — сказал он. — Это не значит, что мы должны убивать без причины. Но это значит, что мы можем защищать свой дом.

Билли поднял голову.

— Но они же не делают ничего плохого.

— Они едят вашу еду. Они портят вашу кухню. Они могут переносить болезни. Муравей в лесу — часть природы. Муравей в доме — вредитель.

— В Притчах Соломона муравей — пример трудолюбия, — продолжил священник. — Но даже трудолюбивый гость становится проблемой, если он приходит без спроса и остаётся навсегда.

Билли молчал.

— Выведи их из дома, Уильям. Не убивай — выведи. Но если не получится вывести — придётся принять другое решение. И это не будет грехом.

Следующую неделю Билли ловил муравьёв.

Он отрезал горлышко пластиковой бутылки. Положил внутрь каплю мёда. Ждал, пока муравьи заберутся. Закрывал ладонью. Нёс в рощу за домом.

Каждый день. Утром и вечером.

Я видел, как он идёт через двор с бутылкой. Маленький. Серьёзный. Сосредоточенный.

Мать смотрела из окна и молчала.

Через неделю муравьёв стало меньше.

Но не намного.

— Я старался, — сказал Билли.

— Я знаю, — сказала мать.

Она взяла банку порошка. Билли не встал между ними. Он просто вышел во двор и сидел там, пока всё не закончилось.

Мать вытравила муравьёв под ноль.

Когда Билли вернулся, он прошёл по кухне, посмотрел на чистые плинтуса и ничего не сказал.

Вечером он молился дольше обычного.

Я слышал через стену. Он не просил ничего. Просто разговаривал. Тихо, как будто с другом.

Зависимость — это когда ты не можешь остановиться.

Билли не мог остановиться. Он менял увлечения, но никогда не менял интенсивность. Динозавры, космос, церковь, похороны — всё с одинаковой одержимостью.

Но знаете что?

Это работало в обе стороны.

Через полгода Билли перестал ходить на чужие похороны.

Не потому что его остановили. Не потому что устал. Просто нашёл кое-что поинтереснее.

Теории заговора.

Теперь он смотрел видео на ютубе.

Про плоскую землю. Про рептилоидов. Про тайные правительства и цветные революции.

— Ты знаешь, как на самом деле меняется власть? — спрашивал он меня за завтраком.

— Через выборы?

— Нет. Через организованные протесты. Оранжевая революция. Арабская весна. Всё по одной методичке.

Я жевал хлопья и кивал. С Билли проще соглашаться.

Мать была в ужасе.

— Это хуже похорон, — говорила она.

— Это безобидно, — говорил отец.

— Он верит в рептилоидов!

— Ему девять. Все девятилетние во что-нибудь верят. Перерастёт.

Но знаете что не изменилось?

Билли всё ещё молился.

Каждый вечер. Тихо. Через стенку. Тот же разговор с кем-то невидимым.

Рептилоиды приходят и уходят. Бог остаётся.

Вот что я вам скажу про зависимости.

Зависимость — это не про вещество. Не про действие. Зависимость — это про дыру внутри, которую ты пытаешься заполнить.

Билли заполнял свою дыру динозаврами, звёздами, молитвами, похоронами, муравьями, теориями заговоров.

Он до сих пор заполняет.

Но он хотя бы не делает это наркотиками.

Иногда мать спрашивает:

— Откуда это в нём?

Я не знаю.

Может, он просто чувствует больше, чем мы.

Может, ему нужно во что-то верить.

Может, мы все такие — просто прячем лучше.

А муравьи вернулись следующим летом.

Мать уже не ругалась. Просто купила новую банку порошка.

Билли не встал между ними.

Он сидел в своей комнате и смотрел видео про переворот в Боливии.

Каждый борется с тем, что может.

Остальное — принимает.