Заводская магия - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Димка (самиздат)

Место действия: ПО «ЭКРАН-ТЕЛЕ», стекольный цех, стекловаренная печь №6.

Время действия: вторая смена.

Обстоятельства: полнолуние.

– И-ЭХ, водочки бы! – играя мышцами и смачно потягиваясь макушкой до самой притолоки, вошёл в комнату отдыха стеклодув Славка-выдуваньчик, известный так же как Славик «Маленький».

– Тихо ты, нехристь! – вскинулся от раскрытой книги засыпщик Витёк, единственный в коллективе очкарик и завсегдатай заводской библиотеки.

– А что?

– Полнолуние же!

– А-а-а!.. – вспомнил Славик и прочувствовано плюнул трижды через левое плечо. – А послушай, друг Викто́р, – начал он снова и уже гораздо тише, – не взять ли нам что-нибудь ноль-пятого... для души? – и подойдя к столу, вопрошающе навис над коллегой по производству.

– Снова взять мы можем только Берлин, если Родина скажет, – задумчиво, словно сам себе пробормотал тот, а после строго посмотрел сквозь очки в доброе румяное лицо штангиста-тяжеловеса. – Сегодня бледнолицые псы выставили на проходной своих скво. Так что Берлин взять, друг мой Вячеслав, было бы даже проще.

– Шо там кто взять собрался? – появился из умывальной второй «выдуваньчик» Федя, прозванный так потому, что был форменный Федя, и ничего другого к нему не липло, несмотря на старания коллектива.

– Ноль-пять, – вздохнул Витёк.

– И шо?! – воодушевился Федя.

– Ноль уже есть, а пять нет.

– Как нет?! Как нет?! – забеспокоился товарищ, словно у кассы в день аванса.

– Бабы́! – рубанул Славик, словно сбросил невзятый вес. – Проходная непроходима, как кишечник пенсионера.

– Итишь твою медь!.. – приуныл было Федя, но тут же глянул с надеждой на Витю: – А может ты спробуешь, а?..

– А чего я? – удивился тот.

– Ну, а кто у нас «Очкастый Змей»? – в свою очередь удивился Славик.

–Вот-вот!.. – поддакнул Федя и с благоговением добавил: – Ты кни-ижки читаешь!

Витёк, прозванный «Очкастым Змеем» за строгие роговые очки и чёрные волосы до плеч, был самым молодым и щуплым членом коллектива, к тому же неженатым и имевшим основным орудием производства большую совковую лопату. Но несмотря на столь уничижительные в сравнении с аристократами-стеклодувами характеристики, слыл человеком начитанным, а значит, обязанным что-то придумать. Он задумчиво уставился вдаль и замер, демонстрируя гордый индейский профиль. Целую минуту народ терпел, наконец, не вытерпел.

– Ну?! Шо? – с надеждой встрял Федя.

– Тихо ты, Чапай думу думает, – одёрнул Славик.

– Не Чапай, а этот... как его?..

– ...Чойбалсан?.. Чемберлен?..

– Тьху на тебя! Говорю же этот – краснокожий в перьях! Чимбирлен шо в перьях?!

– ...Чапай – вождь краснокожих... и его друг Петька Зоркий Глаз... – задумчиво отозвался Витёк, потом обвёл очкастым взглядом замершую толпу страждущих и скомандовал: – Так! Сетку мне, сиречь, авоську.

– Может, сумку?

– Нет, сетку. И чтобы крупноячеистая. И газеты.

– Одну?

– Все! Чук и Гек выходят на тропу войны!

Тщательно скрутив из газет толстый рулон крупным шрифтом наружу, он спаковал всё в авоську, любезно отобранную Славиком у Феди, придирчиво оглядел, словно разведчик перед выходом в поиск, сказал волшебные слова: «Трах-тибидох!» и тряхнул индейской гривой.

– Ни скальпа тебе! – проникновенно напутствовал Славик, впихивая ему денежку в нагрудный карман куртки, и ободряюще хлопнул по плечу, а когда тот скрылся за дверью, деловито обернулся к напарнику: – Партеечку в домино?

Прошло четверть часа, и две «рыбы», когда Витёк снова вошёл в комнату, помахивая отяжелевшей сеткой.

– Ну?! – приподнялся с мест коллектив.

– Маниту был благосклонен к нуждам трудящихся, – заверил посланец.

Он, не торопясь, водрузил ношу на стол и выложил из неё всё тот же рулон газет, полбуханки хлеба, три сырка «Дружба» и... алую розу.

Народ проводил взглядом большущий, со Славкин кулак, буйно распушенный бутон, от которого в помещении сейчас же распространился нежный аромат.

– Эт’ куда?! Эт’ зачем?! – оторопел Федя.

– Сие есть для услаждения глаз и прочего приятствия назначено... еси, – выспренно начал Витёк, но по глазам понял, что зря, и продолжил уже нормальным голосом: – Короче, у проходной на клумбе содрал.

– Так там же охрана через стекло всё видит! – удивился Славик.

– И пусть видит. Я извинился и просил девушек войти в положение, ибо это мне очень-очень нужно для одной дорогой мне особы... сами понимаете, какой.

– Какой? – нифига не поняли товарищи.

– Да вот этой! – провозгласил Витёк и жестом фокусника сдёрнул газеты.

– УРА! – приветствовал коллектив явление долгожданной поллитры.

Две трети производственных драм начинается с того, что какая-нибудь сволочь скажет: «Ну так шо?..» Этой «сволочью» ожидаемо оказался Федя.

– Ну так шо?.. – сказал он, потирая трясущиеся от нетерпения руки, и украдкой оглянулся на дверь. – Давай наливай, пока Грымзу не принесло.

Витёк непроизвольно вздрогнул, звякнув горлышком по стакану. Славик взмахнул рукой, с целью заткнуть рот дураку, но, слава богу, не попал.

– Ты!!.. Блином тя по голове!

– А шо? А шо?.. – забеспокоился Федя, ибо «блины» в понимании штангиста – это больно.

– Полнолуние же! А ну, быстро сплюнул и постучал по дереву!

– ...Головой, – буркнул Витёк, делая вторую попытку начать разлив.

– А шо я?! А шо я?! – барашком заблеял Федя, и тут из печного зала раздалось до боли знакомое: «Это что средь бела дня?!! Где вся смена?!!» И не успел коллектив сосчитать «раз-два-три», как в дверь ворвалась старшая технологша.

– Опять пьянствуете на рабочем месте?!

– А? – поднялись от стола три пары честных-пречестных глаз и удивлённо поморгали на злобствующую начальницу.

– Здрасьте, Марь Иванна, – вежливо поздоровался Витёк.

– Дупель-пусто, – с сожалением оглядел ладонь с «косточками» Славик.

– Не-не, шо вы! Даже не думали! – возмутился Федя, как-то подозрительно кося глазом.

– Кане-ешна!.. – заметила его косоглазие начальница и крадущимся шагом приблизилась к «тёплой» компании. – А если найду? – И вдруг резко нырнула головой под стол.

Федя открыл было рот, но Славик быстро показал ему кулак, и когда начальница вынырнула обратно, коллектив дневной смены уже встречал её вежливым недоумением, переходящим в искреннюю обиду.

– Вот, не доверяете вы, Марь Иванна, рабочему человеку, – посетовал засыпщик смены.

– Не верите в наше, как его... о! рабочую сознательность! – огорчился, как большой добрый мишка, старший стеклодув смены.

– Да мы же по чуть-чуть!.. – простодушно отмахнулся его недалёкий напарник, но получил пинок под столом и смутился: – В смыслах, после работы...

Коллектив сделал вид, что ничего не заметил, но пока выдыхал и собирался с прерванными мыслями, блуждающий взгляд начальницы нашёл на столе нечто необычное.

– А это что у вас за праздник? – уже гораздо благожелательней ткнула она пальцем в роскошную розу, торчащую из потрёпанного газетного тубуса.

– Ну-у... это... – Витёк стыдливо опустил взгляд и принялся нервно вертеть пуговицу на спецовке.

– Неужели девушка?! – восхитилась догадке старшая технологша. – Витенька, вас можно поздравить?

– Ну-у-у... – совсем засмущался парень.

Начальница поняла, как хотела, и умилилась, но вновь глянув на цветок, вдруг всплеснула руками.

– Господи, да что ж вы такую красоту в таком затрапезном виде держите!

– Так, а где?..

– Та дайте, я вам хоть графин принесу! – загорелась она идеей и, не откладывая, унеслась за вспомоществованием.

Не было её дай боже полминуты, за которые на столе и под столом ловкими руками Витька были произведены некие манипуляции. И когда неподобающий свёрток газет был брезгливо смят и с негодованием изгнан на пол, а роза торжественно водружена в узкогорлый графин, коллектив приветствовал это вполне искренними аплодисментами.

– Да вы садитесь, Марь Иванна, – Витёк галантно уступил даме стул, а сам боком примостился на тумбочке у стены.

– Воду не забудьте налить... Ну вот – совсем другое дело, можно даже девушку приглашать, – залюбовалась та делом своих рук, не переставая «лечить» подчинённых. – А то устроили прямо... Ну, я бы ожидала такого от Славика, ну – от Фёдора, но от вас Витенька? Вы же интеллигентный молодой человек – стихи пишете! – и вдруг такая вульгарщина... А кстати, кто это? Из нашего цеха? Я её знаю? – без предупредительного «в воздух» перешла она к стрельбе на поражение.

Витёк опешил и лишь благодаря очкам сумел сохранить умный вид, будто задумавшись на мгновение. И хорошо сделал. Потому что не надо торопиться отвечать женщине, она и сама прекрасно справится.

– Нет, не из наших, – ответила собственным мыслям начальница. – А кто?.. Вчерашние практиканты из Политеха? Была там одна экстравагантная рыжая девица... Она? Я права?..

– Марь Иванна! – в полнейшем изумлении выдохнул Витёк. – Но как?!!

– То-то! – удовлетворённо рассмеялась начальница, откинувшись на спинку стула. – От нас, от женщин, ничего не скроешь.

– Марь Ива-анна-а-а!.. – подобострастно восхитился коллектив. – Что б мы без вас делали...

Некоторое время коллектив купал начальницу в лучах лести, но вскоре понял, что с этим надо что-то решать.

– А кстати, Марь Иванна, вы чего прип...шли-то? – вдруг «вспомнил» Славик, едва не опростоволосившись.

– Да, а чего я пришла? – не менее его удивилась старшая технологша, морща брови, и вдруг просияла, как вспышка немирного атома: – А! Так я ругаться пришла! Почему на печи опять идёт брак?! Вы что себе думаете?! Половина продукции – в бой! Начальство рвёт и мечет! По заводу Конкин лично ходит, во все углы заглядывает, а у вас тут...

Она замолкла, оглядывая помещение. Коллектив вежливо ждал.

– ...не прибрано! – ткнула та пальцем в газетный ком.

– Приберём! – ответственно кивнул Славик.

– Да при чём тут это! – отмахнулась она. – Что с печью?! Почему стекло с примесью?! Вы шихту грязную кидаете...

– ЛОпату кажен день тОчу, ветОшшу прОтираю, в сухО местО кладу, – серьёзно проокал Витёк.

– И от стеклобоя чем-то воняет...

– Это не я, честное слово! – поспешил заверить Федя.

– А?..

Но пока начальница пыталась понять, что бы это значило, ответственное слово взял Славик.

– Печь старая, с норовом, да и кирпич прогорает, – выдал он заключение, прищурив на потолок глаз мастера.

– Так что, не виноватые мы, Марь Иванна, тут дело в процессе, – заверил её Витёк, и не внять интеллигентному мнению человека в очках она не смогла.

– Ладно, пойду к своим технологам ругаться, – сдалась начальница. – Но-о, смотрите у меня, Конкин по заводу ходит!.. – предупредила она напоследок и очистила, наконец, помещение.

Едва стих за дверью начальственный топот, у коллектива вырвался дружный вздох облегчения.

– Продолжим, – деловито постановил Витёк, вынимая бутылку из-под стола.

– Ну ты, Змей, аферист, – покачал головой Славик, вынимая стаканы из карманов спецовки.

– Всего лишь ловкость рук и маленький отвод глаз, – скромно признался Витёк.

– Маленький?! Да я чуть не обделался! – с воодушевлением признался Федя, вынимая из-за пазухи хлеб и сырки. – Слу-ушай, Витька, а шо то за рыжая, за которую ты Грымзе впаривал?

– А я откуда знаю? – пожал плечами тот, заканчивая наполнять стаканы, и пока Федя удивлённо хлопал глазами, провозгласил: – Ну?!.. За отсутствующих здесь дам – старших технологов, младших технологов и любых других технологов, – которые только мешают истинно производственному процессу!

– ...И Магарыча, хоть он и мужик, – буркнул Федя, поднося ко рту стакан.

– ФЕ-ЕДЯ!!

Но было поздно. В машзале что-то грохнуло, ругнулось, и грозный голос старшего мастера провозгласил:

– Выдуваньчики, мать вашу, кто работать будет?!

И всё началось сначала...

– ...И мусор уберите, а то газеты, бутылки по углам валяются, а по заводу Конкин ходит, – напутствовал, уходя, старший мастер цеха, прозванный за договороспособность «Магарычем».

– Да! Да! Канешна! – ответственно покивал головой коллектив и осторожно выдохнул, когда за начальником закрылась дверь.

– Ну, Федя... – покрутил головой Славик и показал товарищу кулак. – Поднять бы тебя и уронить... три раза.

– Подвергнуть остракизму с преданием анафеме и пожизненным отлучением от чарки, – пошёл ещё дальше Витёк.

– А шо я?! А шо я?! – забеспокоился Федя, из всего сказанного понявший только про чарку, что само по себе было страшно. А уж вместе с «остракизмом»...

Но товарищи уже махнули на него рукой и занялись делом. Один вынул из карманов стаканы, уже порядком запылившиеся от такого неподобающего хранения; другой вынул из графина розу, пребывающую в шоке от слитого в неё три-по-сто алкоголя; а Федя, видя что бить уже не будут, украсил получившийся натюрморт съестным. Под стеной, среди вороха газет, продолжила изображать остатки жизнедеятельности прошлой смены будто бы давно пустая бутылка.

– Чёрт, а вдруг действительно Конкин припрётся? – вдруг замер, наклонив графин над стаканом Витёк.

– И ты туда же! – укоризненно посмотрел Славик.

А Федя с намёком посмотрел на дверь, мол – да-а? а са-ами?! – но ничего не дождался и с оптимизмом страждущего махнул рукой:

– Да шо ему тут делать!..

– Действительно, чего бы ему тут делать? – согласился Витёк и, закончив наполнять посуду, приступил к тосту: – Ну-у, за...

И не успел.

Едва он поднял стакан, как без малейшего предупреждения – ни прости, ни здрасьте – распахнулась дверь, грохнув со всей дури о стену, и в проём с рычание ворвалось всклокоченное существо в рабочем халате нараспашку.

– Ррр-ребята, у вас выпить есть?!

– Й-есть! – мгновенно среагировал Витёк, вскакивая с места, пока застигнутые врасплох ребята, хлопали даже не глазами – ушами.

– Ты ж не пьёшь?! – удивился от имени коллектива Славик.

– Р-Р-Р... – недвусмысленно сверкнуло глазами существо и плюхнулось на освобождённый стул. – Н-наливай!

Пока коллектив суетился, приходя в себя, Витёк выудил из недр тумбочки заныканную для продажи стопочку местного производства. Быстренько сервировав стол, все вопрошающе уставились на гостью.

– Наденька-а, – вкрадчиво, как психически больному, начал Славик, – А что случилось?

Младшая технологша Надя подняла полный обиды взгляд и трагически выдала:

– Вы не поверите – я опять поругалась!

– ДА ТЫ ШО?!

Ругалась Надя по три раза на дню, не считая перекуров, ибо на заводе каждый встречный-поперечный начальник знал, как оно нужно делать, и сделать что-то, как оно положено, не представлялось возможным – только через драку. Сегодня её звонкий голос уже раздавался откуда-то из пределов цеха… два раза… и вот, оказывается, опять!

– ...Нет, ну вы подумайте – температурный режим им не нравится! – делилась она горестями, опорожнив одним отчаянным глотком стопарик и зажевав заботливо подсунутым сырком.

– Так он никому не нравится, – с пониманием пожал могутными плечами Славик.

– Вот! А они мне – повышайте! Раньше половина в отбой шла, теперь всё пойдёт. Чем потом план будем выполнять?! Стеклобоем?! Ах, ну их всех… Наливай!

Витёк плеснул на донышко (не из жадности, а с пониманием), Славик подсунул бутербродик, но не успел никто и слова сказать, как всё это было опрокинуто и закушено. Коллективу осталось лишь молча последовать примеру. К этому времени в глазах Надежды появился проблеск надежды, а затем вернулось сознание и восприятие действительности.

– Ой, что это? – заметила она розу, так и лежавшую на краю стола в состоянии крайней степени алкогольного опьянения.

– Это тебе! – щедрой рукой преподнёс Славик ворованный цветок.

– Врёте... – не поверила она.

– Врём, но ведь приятно же! – философски заметил Витёк.

– ...Ымм, как пахнет! – оставив условности, сунула она нос в лепестки.

– Ещё бы, – проворчал Славик. – Это вам не чайная роза, это считай, уже ликёр! Небось, грамм пятьдесят успело выхлебать на радостях... р-растение...

– Эх, надо было сразу Надежде сунуть, – заговорщически оглядываясь, посетовал Витёк.

– Нам бы больше досталось, – с сожалением заглянул в пустой графин Федя.

– Да ты нюхай, нюхай! – радушно поощрил Витёк, заметив, что гостья отвлеклась и прислушивается.

– Ребята, какие ж вы хорошие! – улыбнулась, наконец, Надя, занюхивая цветком остатки горестей. – Если бы не вы, я б тут с ума сошла, честное слово. С этой работой, не поверите, не знаю, как забирать ребёнка из садика!

– Как это?

– Боюсь, не отдадут! Скажут, куда этой сумасшедшей ещё ребёнка доверять. А дома муж – бу-бу-бу, бу-бу-бу… Хоть у вас отдохну!

Коллектив смутился и заёрзал, украдкой озираясь, ибо собственно «отдых» продолжать уже было нечем и незачем, а вот попасть под внезапную раздачу ещё ого-го как можно было. Но то ли Витькина рука дрогнула, налив лишнего, то ли роза сдетонировала, но расположение духа вернулось к младшей технологше с процентами.

– Чего вы всё оглядываетесь? – без страха и упрёка за своё поведение пристыдила она собутыльников.

– Да-а, – опасливо протянул Федя, – а вдруг кто придёт?

– Кто?! – искренне удивилась Надя.

– ТЫ! – дружно ткнул пальцем коллектив, словно на плакате «Ты записался добровольцем?».

– Я?! Ну да – я... – удивилась Надя, будто отражению в зеркале с перепою, но упрямо задрала нос. – А теперь вот никто не придёт! А если придёт… если нарушит наше законное времяпри-пре-пра-авождение… – с трудом выбралась она из заковыристого слова.

– Та-ак, девушкам хватит, девушкам пора отдохнуть, – поспешил прервать опасную тему Славик.

– Тебе ещё ребёнка забирать, – обеспокоился Федя.

– Да ладно, ребёнок-то маму узнает, – уверенно заявил Витёк. – Вот если вдруг предложат выбрать своего, тогда да – тогда будет номер!

– Скажешь тоже – выбрать! – ужаснулся Славик. – Да я один раз попробовал, больше туда ни ногой: воспитательницы орут, дети кишат… Какой там своего, схватил что есть и бегом оттуда, пока ещё не всучили! Жена рассмотрела, чуть сковородой не убила. Хорошо, что соседским оказался, пошли меняться, там и нашего нашли.

– Как так? – удивился сквозь смех Витёк.

– А так! Жёны на одной работе задержались, вот обе и послали мужей. А эти друзья-брандыхлысты ничего папам не сказали, решили, что так интересней…

Болтая о том, о сём, коллектив надеялся, что младшая технологша забудет о своих грозных обещаниях, но та не забыла и, едва прохихикавшись, с упорством, достойным лучшего применения, попыталась закончить мысль:

– …Вот я и говорю, пусть хоть кто заявится, хоть ста…

– ...А мой вот сам домой вернулся, – поспешно перебил её Федя и смущённо скосил глаза.

– Что-что?.. – сбилась та с агрессивных мыслей.

– Мой, говорю, сам вернулся. Гуляю, гуляю с ними обоими на горке, вдруг жена бежит: «Чтоб ты подавился своим пивом, где твой сын?!» А я откудова знаю?! Вот дочка есть, а сынок, думаю, может за качельку закатился… А он, паршивец, домой ушёл! Его дядька какой-то аж на светофоре застукал, мол: «Куда это такой маленький?» – «Домо-ой» – «А ты знаешь, где живёшь?» – «Идёмте, дяденька, я вам покажу!» Вы бы видели, шо с женою было, когда они в дверь позвонили!

От одного воспоминания у Фёдора сделалось такое трагическое выражение лица, что глядя на него, народ потерял бдительность. Всего на мгновение. Но Наденьке этого хватило.

– ...Да пусть хоть сам Конкин явится – ка-а-ак дам… графином! Чтоб не являлся! – с гордостью закончила она и обвела собутыльников победоносным взглядом.

Однако коллектив, вместо оценить героизм, с ужасом смотрел на дверь.

– Вы чего это? – удивилась она.

– Ты зачем Конкина-то помянула?! – морщась, как от стыда за бесцельно прожитые годы, простонал Славик.

– Ой, можно подумать!.. – легкомысленно отмахнулась она и вдруг…

БАМ! – распахивается дверь, и на пороге возникает... сам генеральный директор Конкин – пьяный в дым, но на ногах и при исполнении, – он тяжёлым взором обводит помещение и барственно-важным голосом произносит: «Та-ак!»

Немая сцена.

Представляете, если бы в «Ревизоре» явившийся жандарм – «Приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе!» – вместо немой сцены получил бы графином в лоб? Так вот, в нашем случае «в лоб» получил сам «приехавший по именному повелению чиновник».

Не подумав ни о целостности директорской башки, ни об ответственности перед коллективом завода, ни даже о том, с чего бы вдруг так резко исполнилось её самое сокровенное желание, Наденька подскочила с места и с боевым кличем «АГА-А!» запустила в директора графином.

– СТО-ййй!.. – кинулся было Витёк, но опоздал. Будто в замедленном кино он увидел, как вытягиваются в ужасе лица друзей и как, запущенный недрогнувшей рукой младшей технологши, проносится комнатой графин… БАМ-ДЗЫНЬ! ШМЯК! – только директорские туфли мелькнули в проёме.

И тишина!..

– Ой, – сказала Надя, быстро трезвея. – Я что – его убила? – И медленно осела обратно на стул, застыв с широко открытыми бессмысленными глазами.

Коллектив выдохнул, снова вдохнул, переглянулся и принялся её успокаивать.

– Канешна убила, – заверил Славик с участливым выражением на добром румяном лице.

– Теперь ещё труп прятать… – озаботился Витёк и решительно блеснул очками: – Предлагаю, скинуть в печь и с концами!

– А не весь сгорит? – засомневался всё же Федя. – Опять стекло с браком будет.

– Оно и так с браком. А труп мы расчленим! – кровожадно предложил Витёк.

– Туфли жалко, – пригляделся Федя к торчащей в проёме обуви. – Хорошие туфли, кожаные…

– Туфли можешь забрать, – щедро разрешил Славик, – но всё остальное – в печь!..

Наденька слушала, слушала, наконец, не выдержала.

– Да вы что?!! Может он ещё живой!

– Тем хуже для него, – процедил Витёк, выбираясь с мрачным видом из-за стола. – А ну, ребята!..

На лице невольной убивицы отразилась паника, но довести несчастную технологшу до инфаркта не дал сам безвременно убиённый. За дверным проёмом тяжело заворочалось и недовольно прохрипело:

– К-какого ч-чёрта?..

– Михал Саныч! – кинулись к нему рабочие массы – поддерживать и усаживать. – Что ж вы так падаете?! Что же вы себя не бережёте?!

– Я упал? – с некоторым удивлением огляделся генеральный и, удостоверившись в очевидном, распорядился: – Да, я упал. Поднимайте меня.

Пока директора поднимали и заботливо отряхивали, заодно осмотрели на предмет повреждений. Удивительно, но никаких повреждений Конкин не получил. Даже графин, отскочив от начальственной груди, не разбился. Так что директора водрузили на ноги и, выразив от лица сотрудников всяческое участие... отправили продолжать инспекцию вверенного ему производства.

Когда коллектив вновь собрался в комнате, Надя всё так же сидела на стуле с каменным лицом фараона, у которого из-под зада сперли его собственный саркофаг. Наконец, под сочувственными взглядами мужчин, её щеки порозовели, а в глазах появился смысл.

– Наденька, ты как? Тебе уже лучше?

– ...Расчленить... в печи спалить... – вместо ответа проворчала та. – Балаболы!

– Вот и хорошо, вот и замечательно, – обрадовались мужики. – Ну что, пошлём ещё за одной?

– НЕ-Е-Е-Е! – испуганно покрутила она головой. – Мне ещё ребёнка из садика забирать. – И вспомнив об обязанностях, принялась выбираться из-за стола.

– Ну наконец, слышу слова не маль... – тьфу! – девочки, а матери, – напутствовал её Витёк.

– Помни, мы всегда рады тебя видеть! – проводил воздушным поцелуем Славик.

– ...Даже пьяную, – хихикнул Федя, за что ему сейчас же прилетело от напарника по шее.

– Я тоже вас люблю! – прозвучало и затихло в глубинах машзала.

Вечерело. Производство приходило в себя после дневного налёта армии руководителей, рьяно пытавшихся доказать, что они тут незаменимы. Загруженная в леера продукция неторопливо остывала на «медленном газу», изредка потрескивая напряжением. Ровно гудела печь, согревая горячими боками машинный зал. Время гнать план заканчивалось, наступало время искусства.

Откатав гружёную шихтой вагонетку и отмахав положенное лопатой, Витёк подмёл свой участок и пошёл к товарищам по смене. Там лепили «кошики», как на заводском наречии назывались самопальные корзины-фруктовницы. Между прочим, единственные такие изделия в своём роде. Расходились они не только на местном рынке, но и по всей стране и даже дальше. Витёк лично ржал до упаду над одним ценителем искусства, который похвастался ему «богемской» корзиной, купленной в Чехии за большие деньги. Тот очень обижался, спорил, однако, не узнать эти изысканные формы из зеленоватого «кинескопного» стекла было сложно.

Выдуваньчики священнодействовали. Федя вытягивал «жилку», стоя как гуцул с трембитой, а Славик быстро отделял ножницами отрезки и лопаткой переносил на заготовку. Буквально из ничего на столе рождалась ажурная стенка будущего «кошика». Вот уже готовая плетёнка слегка разогрета и установлена на подставке. Вот к ней сверху приклеен очередной отрезок и быстрыми касаниями выгнут дугой. Легкие сжатия щипцами – и ажурный «кошик» с фигурной ручкой отправляется на поддон, а из горячего зева печи вынимается новая текуче переливающаяся «капля». Блестящие от пота лица мастеров были вдохновенно-сосредоточены, движения плавны и точны. Если бы боги делали человека из стекла, то они бы выглядели именно так!

Наконец, партия левой продукции была изготовлена, и профессионалы обратили внимание на томящегося в сторонке неофита.

– Что, нравится? – ухмыльнулся Славик, вполне удовлетворённый видом младшего товарища.

– Ещё бы! – отмер тот.

– Попробовать хочешь?

– Я?! Страшно как-то.

– Ой, да шо тут сложного – дуй, да крути! – загорелся идеей Федя. – На, держи трубку, щас стол приготовим.

Витёк растерянно повертел в руках главный инструмент стеклодува и глянул на приготовленный к отжигу поддон с «кошиками».

– Слушайте, а не боитесь, что тоже брак пойдёт? – кивнул он.

– Не-е, мы умные, – заверил Федя, освобождая стол, а Славик просто кивнул, указывая на ещё один столик в углу.

Там переливалась, играя отблесками, то ли кручёная ваза с узким горлом, то ли стеклянное деревце с поднятыми ветвями.

– Подойди, подойди... – загадочно усмехаясь, посоветовал Славик.

Витёк приблизился, и брови его поползли за пределы очков. Никакая это была не ваза и не дерево – это была танцующая женщина, облачённая в лёгкие струящиеся покрывала. Статуэтка расширялась книзу, закручиваясь вокруг оси, и каждое изменение положения отзывалось в ней бликами, мерцавшими на вознесённых руках со сложенными «цветком» ладонями, на плечах, на ниспадающих в пол складках тканей.

– А теперь, смотри!.. – предупредил Славик и отодвинул заслонку.

И едва огонь печи разлился трепещущим оранжевым светом по залу, как статуэтка действительно затанцевала! Конечно, это была всего лишь игра света, но настолько живая, что даже привычные выдуваньчики засмотрелись, любуясь делом своих рук, а уж Витёк вообще обомлел с отпавшей челюстью. Уже и заслонку закрыли, и мастера вернулись к своим занятиям, мимоходом иронично на него поглядывая, а он всё переживал в душе волшебный танец оживлённого стекла. А в голове крутилась и звучала на разные лады ненаписанная пока строка – «женщины, прекрасные, как пламя».

– Что это было? – обернулся он, наконец, к мастерам.

– Это, друг Викто́р, не «что было», а «чтобы не было», – важно пояснил Славик. – Сие есть жертва на качество!

– В смысле – жертва? Вы что, её обратно в печь кинете?!

– Дурак шо ли – в печь?! – обиделся Федя. – Столько мучились – и в печь!

– Зелёный ты ещё, Витёк, – добродушно похлопал того по плечу Славик. – Смысла не понимаешь. Печь – тоже ведь человек, душевность любит. Вот мается она в полнолуние, страдает: то стекло не варится, то формы трещат, то крошка со стенок сыплется. А ты её, сердешную, не ругай ругмя, а возьми «каплю» и сделай что-то для души, порадуй старушку. Она и отойдёт.

– Хорошо вам, – взгрустнул их засыпщик. – У вас есть, чем радовать. А у меня вот – нечем.

– Как так – нечем?

– Лопатой много не порадуешь.

– Вот, говорили-балакали, сели – та заплакали... – нахмурил брови выдуваньчик.

– А ещё очки нацепил... – надул губы другой.

– Сказано же – душа! Ты, когда лопатой кидаешь, о чём думаешь?

– О бабах, – честно признался Витёк.

– Ну, можно и о бабах, – не стал спорить Славик. – О них все думают. Да, друг Теодор? Думаешь о бабах?

– А шо я? А шо я?..

– Думает, думает... просто стесняется, – остановил того напарник. – Но то, наш Федя – глубокого ума человечище, а ты ж... Очкастый Змей! Ты ж вирши сочиняешь!

– Ну да, о них и сочиняю... когда лопатой машу. Дома нифига не идёт, а на работе оно хорошо складывается... под лопату... как-то... Слу-у-ушай, а ведь правда!

– Дошло! – широко улыбнулся Славик. – А ты думал, мы тебя только за красивые глазки кормим?

– А за что ещё? – искренне удивился Витёк, вспоминая пышные надбавки от семейных коллег к своему холостяцкому обеду.

– За красивые очки... – встрял Федя ехидно.

– И за них тоже, – важно кивнул Славик. – Но главное, мы ж при тебе и план выполним, и «левака» наделать успеем, не то, что другие смены.

– Ты же не слышишь, а мы-то знаем! – вдохновенно продолжил Федя. – Когда Витёк кидает, печь не гудит – поёт!

– Да ну!..

– Да сам послушай!

Витёк честно прислушался: гудит, как гудит, даже будто хихикает над его потугами.

– А! – нетерпеливо махнул рукой Славик. – Сейчас сам попробуешь – поймёшь. Давай, набирай «каплю».

...Через три попытки и полчаса обещаний оторвать кое-чего из ненужного и не из того места растущего, Витёк с удивившим его самого душевным трепетом представил на обсуждение коллектива своё изделие.

– Жаба, – изрёк Федя, осмотрев со всех сторон, и добавил: – С ластами.

– На спине? – скептически покривился Славик. – А по-моему, собака.

– С ластами?

– С крыльями!

– А чего морда плоская?

– Жабовидная крылатая собака!

– Сами вы жабовидные... это Пегас! – не выдержал издевательства автор.

– Ну, пегас, так пегас, – согласились мастера. – Давай, грузи своего «пегаса» в леер, пора смену сдавать...

На следующий день Витёк работал в несколько пришибленном состоянии. Всю ночь плавными волнами спокойного моря лились из спящего сознания стихи, а проснулся – пусто. И за утро, несмотря на мучительные потуги, не вспомнил ни слова. Зато стоило прийти на работу, как без всяких потуг, вдохновлённые единственно атмосферой родного производства, сложились строки:

«Сидел бенгальский тигр в тени

и думал про родных бенгальцев –

какие ж вкусные они

от головы до самых пальцев!

И наш начальник любит нас!

Хоть он не тигр и не бенгалец.

Но руку перекусит враз,

Увидевши один лишь палец».

Поражённый их глубиной, Витёк застыл, картинно опёршись о лопату, и так задумался, что пропустил момент, когда вдруг оказался в центре внимания.

– ...печной зал. Прошу! – произнёс голос старшей технологши.

Множественный топот с приглушённым гомоном и шорохом одежд перекрыл ровный гул печи, и зал наполнился серыми, будто привидения, личностями в серых осенних плащах, с осовелыми от внимания глазами.

– Итак, варку стекла осуществляют в печах ванного типа при температуре до 1600 градусов, – продолжила вещать старшая технологша. – Перед вами загрузочный карман такой печи. Он служит для загрузки шихты, то есть однородной смеси кварцевого песка, селитры, соды и других сырьевых материалов. Сама загрузка осуществляется через бункер. На современном производстве процесс автоматизирован посредством... – Она попыталась мановением руки проиллюстрировать свои слова, но неожиданно попала ею в засыпщика той самой шихты, с интересом ожидающего развития столь животрепещущей для него темы. – Виктор, что вы стоите столбом, мешаете экскурсии?

И сейчас же два десятка глаз скрестились на нём, как прожекторы на диверсанте.

– Изображаю оборудование для автоматизации процесса загрузки, Марь Иванна! – серьёзно отрапортовал Витёк.

В толпе практикантов раздались сдержанные смешки.

– Кхм!.. – сказала старшая технологша и строго посмотрела на подопечных.

Смешки стихли.

– Кхм!.. – сказала она снова и перевела строгий взгляд на засыпщика.

Витёк взял лопату «к ноге» и принялся есть глазами начальство.

– «Маленький» на месте? – деловито уточнило оно.

– Как штык, Марь Иванна! – подтвердил Витёк и принял «вольно», снова облокотившись о лопату.

– Ну что ж, пройдём теперь на участок стеклодувов! – объявила начальница своему «стаду» и, уже уводя его, добавила: – А вот, между прочим, молодой человек пишет стихи и публикуется в нашей заводской газете.

То ли это должно было вернуть ей слегка уроненный авторитет, то ли поднять авторитет завода, но теперь будущие инженеры, проходя мимо, либо косились на представителя современного рабочего класса... либо с видимым усилием старались этого не делать. Витёк стоически терпел. Наконец и он собрался поставить лопату в угол и идти отдыхать, как вдруг оказалось, что это ещё не конец. Три девицы, защебетавшись о своём, о девичьем, вдруг обнаружили опустевший зал и заметались с кудахтаньем, как по двору куры:

– Ой!.. Где?!.. Куда?!.. А, вот они! Люська, не отставай! – бросились они догонять хвост группы, почти скрывшийся в проходе.

Меж тем отставшая Люська (вероятно, та самая «экстравагантная») продолжала с детской непосредственностью таращиться куда-то в потолок, светя рыже-золотистыми завитыми кудрями на фоне серости производственного помещения. Потом опомнилась, крутанулась балетным «па», явив из-под полы плаща стройные ножки танцовщицы и – не побежала – полетела за подругами длинными танцевальными прыжками. Однако, минуя Витька, ещё задержалась и с улыбкой помахала ему пальчиками на прощание. «Накаркал!» – понял он, глядя в опустевший проход и непроизвольно продолжая сжимать лопату. А из глубин памяти уже всплывали одна за другой строки, которые безуспешно пытался вспомнить всё утро:

«Да кто ты такая? Осенний листок,

в окно залетевший случайно,

что лаской вчерашнего лета истёк

и неба вечернего тайной?»...

Чтобы лучше «вспоминалось», Витёк занялся уборкой помещения. Дело шло трудно. Конечно поэзия, а не уборка. Уборка что – маши себе метлой и думай о смысле жизни, а вот для высоких материй совковая лопата всё же поспособнее будет. Но когда очередная рифма была вбита в строку, как в скалу колышек, и до вершины оставались последние «гекзаметры», в гулкой пустоте зала вновь раздался посторонний шум, и поток давешних плащей заполонил балкон приборного яруса.

– ...Вентиляция осуществляется... давление газа... температура в зоне выработки... – долетали оттуда фразы, пока экскурсия перемещалась от одной контрольной панели до другой.

Витёк непроизвольно поискал глазами и, конечно, нашёл рыжее пятно на общем унылом фоне. Люся легкомысленно упиралась спиной о парапет, пропуская добросовестных товарищей и дожидаясь отставших, как всегда, подруг. Вот она дождалась и двинулась со всеми, с любопытством поглядывая вокруг и возя пальчиком по перилам для развлечения, вот глянула вниз... как вдруг увидела там, внизу знакомое лицо...

...Приветствовать едва виденного единожды человека, да ещё с балкона второго этажа, можно по-разному. Можно вообще не приветствовать – обойдётся и так. Можно кивнуть, если уж совесть мучает. А если совсем неймётся, можно даже улыбнуться и помахать ручкой... Люся воссияла солнышком и с радостным возгласом нырнула головой за парапет. Окружающий народ её компанейского настроя не оценил.

Подруги, взвизгнув, в ужасе отшатнулись к стене...

Сокурсники, ахнув, бросились хватать за одежду и поджатые ноги...

Старшая технологша, узрев висящий на перилах зад, охнула и схватилась за сердце...

Витёк же – уронив метлу на пол, а сердце в пятки – геройски шагнул ловить на руки сумасшедшую.

Сама же умалишённая, счастливо рассмеявшись шутке, легко вернулась на место и огляделась, мол, а что такого. Действительно, а что такого? Осталось только откачать начальницу, оттянуть подруг, порывавшихся отлупить её прямо сумочками, и не дать зазря пропасть богатству народной лексики по столь благодатному случаю.

В общем, пока Люську костерили и песочили, заглушая местами гул даже мегаватного оборудования, Витёк успел перевести дух и подобрать метлу. А подобрав, неожиданно загрустил. Вдруг как-то накатило и подумалось, что такая девушка ведь не для него. Слишком высокая, слишком яркая, слишком непосредственная. С верхним образованием к тому же. У неё же свои друзья – отнюдь не выдуваньчики; непоследние люди родители, которые старались, запихивали дочку в Политех, чтобы дать ей приличное образование; инженером вот будет, хотя не приведи господи производству такого инженера... А он кто? Оператор лопаты совкого типа со средним техническим? «Нет, эта девушка никогда не будет моей», – повторял Витёк, как заклинание, и его метла всё более уныло шурхала по цементному полу. Уже давно исчезла в недрах цеха шумная и суетливая экскурсия, отступили и скрылись в глубине памяти так и не законченные строки, а он всё грустил и грустил, предаваясь увлекательнейшему занятию – изнывать от жалости к самому себе, потерянному. Может, так бы и утоп в пучине хандры, но был выдернут оттуда недовольным возгласом:

– Змей, чингачгук хренов, томагавком тя по голове! Ты чем тут занимаешься?!

Витёк поднял взгляд и сначала решил, что на него скачет, потрясая кулаками, разъярённый горилл с целью защищать свою территорию, но потом подумал, откуда на заводе взяться гориллу, и догадался, что это скачет защищать свою территорию Славик.

– Не чингачгук, а чунгачанг, и не томагавк, а мото... – забормотал Витёк растерянно, загородившись на всякий случай метлой.

– ...Умный, да?! – перебил выдуваньчик. – Мы там с ног сбились, от чего такой вдруг брак пошёл, а это ты что ли?! – бушевал он, пытаясь обойти метлу, но та всякий раз оказывалась на пути. Наконец, малость охолонув, спросил уже нормальным голосом: – Что опять?

– И скучно, и грустно, и некому морду набить, – признал провинность Витёк.

Пару секунд Славик, сдвинув брови, сверлил взглядом товарища.

– Рыжая!.. – констатировал он, как гвоздь вбил, и потянул засыпщика за рукав спецовки. – А ну, пошли!

Приволоченный на пару с метлой к стеклодувам, Витёк в замешательстве наблюдал там результаты своей нечаянной хандры.

– Как Мамай войной прошёл, – жаловался один выдуваньчик, тыкая пальцем в поддон. – Нет, ты посмотри, посмотри – только вынули: как не шов, так прилеп, как не прилеп, так складка! Там морщины, тут посечка... Это вообще – разрыв!

– И трещит – до лера донести не успеваем! – возмущался другой. – А что успеваем, то в лере трескает!

– Чего вы орёте?! – пытался защищаться засыпщик. – Я тут причём?!

– Он ещё спрашивает! – возмутились уже оба выдуваньчика. – Ты зачем жабу делал?!

– Кого?!.. – не понял тот.

– ...Собаку. Или как там её?..

– Пегаса!

– Пущай... Зачем оно?

– Э-э... пр... пс... как бы... – несколько растерялся Витёк.

– Для ду-шев-но-сти! – по слогам разъяснили ему. – А сам чего развёл?

– Чего развёл?.. – пожал плечами он. – Нормально развёл. Сижу, грущу, никого не трогаю...

– Вот, братья! – поднял указующий перст Славик и ткнул им в засыпщика. – Молитесь за эту пропащую душу! Гореть ей теперь в Геенне Огненной!

– А шо это? – заинтересовался Федя.

– Рыжую видал, тут ходила?

– Ну была, и шо такого?

– Вот она и есть – геенна! Мимо прошла, хвостом вильнула, и пропал парень!

– Да ну?! – уставился Федя на скромно потупившегося Витька.

– Ага... – тяжко вздохнул тот.

– И вот то – из-за бабы?! – до глубины души возмутился Федя, обводя рукой будущий стеклобой.

– Ага... – подтвердил Витёк и загрустил ещё больше прежнего.

Коллектив, как умел, рьяно принялся его утешать.

– ...Я те говорю, бабы все ведьмы! – со знанием дела объяснял Федя. – А рыжие – так вообще!

– ...Эх, такого парня сглазить! – кипятился Славик. – Зараза она, вот кто! Рыжая кобыла!

– Ага... – виновато соглашался Витёк.

– Кхм... да? – вдруг раздался за их спинами ехидный голос, а другой голос поспешно добавил: – А я вам гостью привела!

Метла выпала из Витькиных рук и с громким хлопком впечаталась в пол.

Немая сцена.

– Так вы, месье, что-то хотели мне сказать? – Люся собственной персоной с вызовом оглядела присутствующих. За её спиной маячила Надежда, выразительно стуча костяшками пальцев по лбу.

– Мнэ-а... – проблеял один выдуваньчик.

– ...К нему, – сразу ткнул пальцем другой.

– Ну? – Люся повернулась и с интересом оглядела неказистого засыпщика.

Витёк молчал. Потому что говорить что-либо, когда эти карие глаза смотрят на тебя в упор, было совершенно невозможно.

– Ходят слухи, – с деланным безразличием отвела она взгляд, – что вы, месье, сочиняете стихи?

Витёк хотел сказать нечто вроде «врут, только записываю», но так и не сумел выдавить. За него это поспешили сделать другие.

– Ещё как сочиняет! – вмешалась Надя. – Я нашу малотиражку только из-за него читаю.

– Талантище! – поддержал реноме товарища Славик. – Помню на Первомай в забегаловке было: «Одна голодная гл...»

– Ой, не надо! – вдруг взвыла Надя, но в том, что касается искусства, Славик был неумолим:

«...глиста,

зубастая притом,

покушала себя с хвоста

и с головы потом.

А впечатления глиста

суммировала так:

«Когда доем до живота,

вот это будет смак!»

– Фу-у!! Вот обязательно было?!

– Из песни слова не выкинешь! Правда, брат Теодор?

– А шо? А шо? Ну, глиста... ну, вся забегаловка повыбегала... Так нам жеж лучше!

– Спасибо, я там была!

– Ты-ы?!..

– Так! Люсик, пошли отсюда, нас тут не любят, – схватила Надежда гостью за руку.

– Ну-у... если барышни больше ничем не интересуются... – как бы самому себе проговорил Славик.

– А что? – барышни тут же заинтересовались больше и вернулись обратно.

– Покажем, брат Теодор? – как бы сомневаясь, обернулся к коллеге старший выдуваньчик.

– Так, а шо я? Я ничего, – как бы «чего уж там», пожал плечами тот.

– Ну, тогда доставай! – типа, решился Славик. – Только – тссс! – это стра-а-ашная тайна!

– Ой, можно подумать, кто-то не знает ваших «страшных тайн»... – начала было Надежда, но тут Федя достал из загашника статуэтку, и весь сарказм улетучился, как дымок от задутой свечки. – Ой, какая прелесть!

Произведение искусства было торжественно водружено на столик, и гостьи нависли над ним, предоставив на обозрение хозяевам две изящно обтянутые халатами попы и одну туфельку на элегантно подогнутой ножке. Выдуваньчики тешились, девушки охали и ахали, один Витёк оказался не у дел и только очки спасали его репутацию. Он уже думал, что про него забыли, и можно попробовать слинять по-тихому, но не тут-то было! Люся вдруг оглянулась через плечо, пригвоздив взглядом, затем крутанулась вся и грациозно присела на столик (тот было дёрнулся сбежать из-под неё, но упёрся в Славика и больше попыток не делал, однако статуэтку Федя всё же подхватил на руки от греха подальше).

– Но всё-таки, месье, может ВЫ нас удивите? Чем-то? – прозрачно намекнула Люся.

Ну, как раз ЭТИМ поэт-засыпщик мог удивлять сколько угодно...

– ...Кроме «глистов», конечно, – добавила она, и готовые сорваться с языка строки:

«Три мерзких таракана

и маленький сверчок

из одного стакана

вкушали коньячок...» – так и повисли на языке несорванными, а кроме них в голове почему-то ничего не оказалось.

Тут Витёк заметил, что друзья-выдуваньчики подают ему какие-то знаки лицом и рискуют окосеть от усердия, пока либо он догадается, либо придётся неприлично ткнуть пальцем. Проследив за указующей деформацией, он всё понял и, под облегчённые выдохи товарищей, достал и поднёс гостье на мозолистых от лопаты ладонях хрупкий результат собственного опыта стекловарения.

– А ну-ка, ну-ка, что там такое? – заинтересовалась и Надя.

– Жаба, – с готовностью подсказал Славик.

– Ты ж говорил – собака? – удивился Федя.

– Так ведь с крыльями, – пожал плечами тот.

– Сами вы – жабы! – возмутилась Люся и осторожно погладила фигурку пальчиком. – Это Пега-а-асик... Да? – И её карие глаза по-детски прямо глянули Витьку в стёкла очков.

Не рискнув озвучивать, тот просто кивнул. Потом всё же рискнул и хрипло выдавил:

– Это вам.

– Ой, спасибо! – обрадовалась она и сейчас же цапнула подарок на свою ладошку.

Надя тоже сунула туда нос.

– Это ты сам сделал?

– Сам! Сам! – дружно опередили его пожатие плечами выдуваньчики.

Меж тем Люся увлечённо рассматривала фигурку, не переставая восхищаться:

– Ой, смотрите, как переливается!

– Ну да, с подсветкой красиво, – согласилась Надежда. – А давай дальше, под лампу отойдём, там ещё красивее будет.

И так, переговариваясь о достоинствах освещения, гостьи двинулись на выход.

Хозяева украдкой вздохнули с облегчением, хоть немного удивились, потому как изменений в освещении что-то не заметили, однако решили, что в полнолуние всякое может привидеться. Особенно вздохнул с облегчением Витёк, и уже собрался вдругорядь тихонечко смыться, но тут неугомонная Люська с экспрессивным «ой!» совершает свой коронный разворот, аж халат вспух колоколом, и с трудом тормозит где-то за пятой позицией.

– Стихи забыли!!!

– Ах да, стихи... – и себе припомнила Надежда. – Ну, так после работы! Когда у вас там работа заканчивается? – обратилась она к коллективу.

– В десять, – с готовностью подсказал Федя.

– «Ничь яка мисячна, зоряна, ясная...» – невинно напел Славик.

– «Спят усталые игрушки...» – укоризненно поправила Надя.

– А раньше никак нельзя? – растерялась Люся. – А то наши в шесть договорились в заводской клуб сходить...

И у неё сделалось такое несчастное личико, с таким мило наморщенным лобиком, что коллектив не выдержал.

– В шесть на проходной, – подвела итог Надя. – В случае чего скажу, что послала за...

– ...спиртом! – радушно подсказали выдуваньчики.

– За электродами! – укоризненно поправила младшая технологша.

– А-а-а!.. – разочарованно протянули работнички.

– Балбесы, – не то поругала, не то похвалила начальница. – Всё-всё, уходим, а то Грымза хватится. Пока, ребята, – помахала она рукой на прощание.

А Люся на прощание ещё лично Витьку помахала пальчиками. Так и не спрошенный ни разу поэт-засыпщик только моргнул, но за стёклами очков этого всё равно не было видно.

Тихо стало на участке и даже как-то темнее. Выдуваньчики снова взялись за работу, перебрасываясь на ходу деловитыми фразами: «ну, пошла родимая», «теперь-то пойдёт!», «а наш-то, гля-гля!», «тихо, не спугни, нам ещё кошиков успеть бы наделать»... А Витёк всё никак не мог отойти от ощущения ЕЁ присутствия. Тут она постояла, тут посидела, здесь улыбнулась... Казалось, протяни руку и коснёшься её руки. А этот поворот головы, этот взгляд...

«...Зачем ты такая? Чтоб душу лечить,

как прелестью свежего ветра?

Ты – солнца лучи или смута свечи,

когда не дождаться рассвета?

За что мне досталась? Я встреч не искал –

сама ты рассветом томилась.

Близка, словно лепет листвы у виска –

моё наказанье... и милость».

– ...Вах, какой профиль! Ну чистый тебе Очкастый Змей, – вывел его из транса Славкин голос.

– Ага, этот... Чукигек, – согласился голос Феди.

– Федя, сколько раз тебе говорить: не «чукигек», а «чунгачанг».

– ...Чунгачанг сын Виннипуга... – ни к селу, ни к городу задумчиво проговорил Витёк, потом поднял уже осмысленный взгляд и, будто сам себе удивляясь, выдал: – Представляете, ребята, всю ночь вирши снились, и только сейчас вспомнил!

– Вот! А мы что говорили? – загордились мастера-выдуваньчики, отставляя работу.

– А что вы говорили? – удивился поэт-засыпщик, как-то слабо представляя их участие в стихосложении.

– Ты жабу лепил?

– Пегаса!..

– Пущай!.. Жа-а... Пегаса сделал – печку ублажил, вот она тебе и вернула.

– Не, ну это уже совсем... ещё скажите – Рыжую она привела!

– Очень, очень могёт быть, – многозначительно покачал головой Славик. – Виршики-то после Рыжей вспомнил! И жаба – тьфу, Пегас! – у Люськи светился.

– Как это?.. Как это?.. – от удивления у Витька случилось Федино косноязычие, но друзья-коллеги имели ему сообщить более важную новость.

– Так что готовься, брат Виктор: гладь шнурки, вирши разучивай. Идёшь сегодня в клуб – отстаивать, так сказать, честь рабочего класса среди работников умственного труда!

– К-куда?..

– Туда! – радостно ткнул пальцем коллектив. – Ибо сказано – на проходной в шесть вечера!

– Я такое сказал? – Витёк так испугался, что даже очки запотели, и он принялся их лихорадочно протирать полой спецовки.

– Да ты бы хоть что-то сказал, – снисходительно похлопали его по плечу. – Эх, была не была! Идём, будем тебя, пентюха, собирать.

Друзья-коллеги с воодушевлением устремились в раздевалку, только Витёк задержался и, проходя мимо тёплого бока печи, с уважением похлопал ладонью кирпичную кладку.

«Надо же, какая чувствительная натура – эта наша Стекловаренная Печь №6... в полнолуние!»

Из проходной Витёк вышел, как Чингачгук на тропу войны – в полной боевой раскраске: в смысле причёсанный, побритый, наодеколоненный и при галстуке (от розы, как от мещанского пережитка, он гордо отказался) – и сразу заприметил в сквере напротив толпу всё тех же «серых плащей». Естественно, Люську на этом фоне было видно за три километра... и слышно.

– ...Давайте, давайте, думайте!.. Ну?.. Что?!.. – крутилась она среди народа, настойчиво добиваясь чего-то, надо понимать, крайне важного. Затем вся компания взрывалась хохотом, и всё начиналось сначала: – Ну перестаньте, ребята, ну думайте же дальше!.. О, вот сейчас он вам сам объяснит, неучи! – заметила она Витька и со слышным на весь сквер энтузиазмом замахала рукой: – Витя, давай сюда!!!

И не успел Витёк подойти, как был втянут в компанию, напрочь пропустив не то что «разрешите представиться», а даже простое «здрасьте».

– Скажи им хоть ты!.. – Люся на правах старого знакомого панибратски схватила его за локоть и подтащила к одной из своих подруг, в ладонях которой красовалось выставленное на всеобщее обозрение, знакомое изделие. – Вот что это?

– Ну-у-у... – какое-то мгновение шкодство боролось с тщеславием, но искушение оказалось слишком велико. – Конечно, жаба!

– ХА-ХА-ХА! – грохнуло вокруг.

– Витька, зараза, друг называется! – возмутилась было Люся, но общественность стала на сторону героя:

– Правильно, Витёк, жаба!.. Царевна-лягушка!.. С крыльями?.. Жабо-фея!.. – посыпались рацпредложения.

Пока Витёк принимал заслуженные похвалы с подначками и с серьёзным видом разглагольствовал про виды фее-жаб, Люся по-тихому куда-то делась. Но едва народ, оставив разговоры, собрался выдвигаться, как неожиданно дикий визг разорвал атмосферу сквера и ещё доброй половины улицы:

– А-А-А!.. О-О-О!.. У-У-Уубери от меня эту гадость!!!

Оказалось, нашлась Люся. Она танцевальным шагом прошествовала в середину компании, уложив по дороге штабелем всех встречных девиц, и торжественно предъявила народу нечто бурое и растопыренное, которое держала на вытянутой руке двумя пальчиками, радостно изображая, как ей тоже противно.

– Вот это – жаба! Видите?! А это, – ткнула она свободной рукой в подругу, так и стоявшую в полуобморочном состоянии с Витьковым изделием в ладонях, – это Пегас! Понятно?!..

...Витёк любовался со стороны, как народ костерит Люську, чтобы немедленно избавилась от «доказательства» пока кого-то кондрашка не хватила, и между делом думал о своём. О том, кем она его сейчас назвала. Друг! Вот он уже и друг, оказывается, а ведь ещё час назад был какой-то там «месье». Как у тебя, Люся, всё быстро и легко получается! Небось, потому и ходишь незамужняя, что попробуй за такой поухаживать: не успеешь открыть рот, а она – бац! – уже в друзья записала. Только вот знаешь, Люсенька, не буду я с тобой дружить. Ни за какие коврижки не буду. Нафиг мне сдалась такая дружба, ибо...

«Соглашусь на любой, пусть неправедный суд,

Хочешь – дальше капризами мучай!

Но от дружбы с тобой пусть меня упасут

то ли бог, то ли черт, то ли случай.

Я дружить не умею с такими как ты,

если дразнят веселые губы.

Унести бы тебя в луговые цветы,

целовать на ночном берегу бы.

Схоронить в тайниках ивняка и осок

от луны и русалок лукавых,

пить прохлады твоей удивительный сок,

на волшебных настоянный травах...