Завоевание исцелением

Боль была последним, что он помнил из прежней жизни.

Не та острая, режущая боль, что пришла с ударом металла о металл, со звёздами, брызнувшими из-под лобового стекла. А тупая, всепроникающая, разлитая по всему телу, как тяжёлое, ядовитое масло. Она заливала сознание, вытесняя мысли о семи утраченных часах в операционной, о незаконченных историях болезни на столе, о тёплом свете настольной лампы, которая больше никогда не осветит его кабинета. Сквозь нарастающий шум в ушах — отдалённый, будто из глубокого колодца — доносились крики, сирены, металлический скрежет, потом… тишина.

Не мирная тишина. Пустая. Абсолютная. Бесконечная.

А потом — свет.

Резкий, белый, режущий даже через сомкнутые веки, будто его череп треснул и выпустил наружу всё содержимое вселенной. Артём (вот же чёрт, он снова и навсегда Артём, а не уважаемый доктор Волков с тридцатью годами стажа и списком спасённых жизней) застонал — хрипло, животно, — и попытался прикрыть лицо рукой. Рука не слушалась. Не просто была тяжёлой или парализованной — будто её не существовало в пространстве между мозгом и конечностью.

Он заставил себя открыть глаза, преодолевая сопротивление век, склеенных чем-то липким. Сначала — щелью. Потом — шире.

Небо. Оно было неправильным.

Слишком ярким, бездонно синим, без единого намёка на привычный смоговый налёт московского небосвода. И солнце — оно висело не там, где должно было, сместившись куда-то вбок, и светило под каким-то неестественным углом, отбрасывая длинные, косые тени. Свет был не жёлтым, а почти белым, резким, выжигающим.

Артём медленно, с чудовищным усилием, будто продираясь сквозь слои мокрой ваты и собственного оцепенения, повернул голову набок. Шея хрустнула, протестуя.

Его окружал лес. Но не подмосковный лесок с протоптанными тропинками, скамейками у озера и пивными банками в кустах. Это была первозданная, дикая чаща. Деревья, толщиной в два, а то и три обхвата, уходили ввысь, теряясь где-то в недосягаемой высоте, смыкаясь кронами в сплошной, почти непроницаемый для света зелёный свод. Стволы, тёмные и шершавые, были густо облеплены мхом такого насыщенного, ядовито-изумрудного цвета, что глазам было больно. Воздух… воздух пах. По-настоящему. Не выхлопами и пылью, а холодной свежестью, влажной, почти сладковатой землёй, гниющими листьями и чем-то ещё — цветочным, пряным, совершенно незнакомым. Он сделал осторожный вдох, и его лёгкие, привыкшие к городской копоти, взбунтовались. Он закашлялся сухим, надрывным кашлем, и каждый спазм отдавался в рёбрах дикой, живой болью, напоминая, что тело его — не иллюзия.

Где я?

Мысль была кристально ясной, отполированной до блеска адреналином, и абсолютно бесполезной. Он попытался сесть, опираясь на локти. Мышцы спины, живота, всего корпуса ответили пронзительной, белой болью, будто кто-то провёл раскалённой проволокой вдоль позвоночника. Он рухнул обратно на мягкую, сырую, холодную подстилку из перепревшего мха и гигантских папоротников. Лежал, глядя в щель между крон на неправильное небо, и методично, как хороший диагност, ощупывал себя внутренним взглядом.

Ребра — резкая боль при вдохе, вероятно, трещина, но не открытый перелом, лёгкие целы. Голова — пульсирующая боль в висках, тошнота, звон в ушах: классические признаки сотрясения мозга средней тяжести. Множественные ушибы, ссадины, вероятно, разрыв связок в левом плече. Ничего непосредственно смертельного. На удивление ничего смертельного, учитывая, что последнее, что он помнил — это громада фуры, заполняющая всё лобовое стекло, неумолимый рёв двигателя, и свой собственный, короткий, обрезанный крик.

Выжил. Чудом.

Но это «чудо» не объясняло леса. Или объясняло слишком многое, наводя на мысли, от которых кровь стыла в жилах, а разум отказывался следовать по этому пути, цепляясь за рациональность. Авария. Кома. Галлюцинации. Психоз. Эксперимент. Артём закрыл глаза, сгрёб в охапку остатки профессиональной дисциплины, десятилетиями выстраивавшей стену между эмоциями и действиями. Паника — это симптом. Симптом не лечится паникой. Нужно оценить ситуацию. Собрать данные.

Одежда. На нём был его любимый твидовый пиджак, теперь безнадёжно порванный на локте и в плече, испачканный в чём-то тёмном и липком. Рубашка, когда-то белоснежная, теперь похожая на тряпку для пола. Брюки, дорогие, мягкие, теперь в грязи и дырах. Ни плаща, ни рюкзака с документами и бутербродами, ни телефона. Часы на запястье — дорогие швейцарские, подарок коллег на пятидесятилетие — тикали ровно, показывая 14:23. Но какое это имело значение, если солнце висело низко над горизонтом, как на предзакатном небе, а тени были длинными и синими?

Он снова попытался встать, на этот раз осторожнее, перекатываясь на бок, подтягивая ноги, опираясь на менее травмированную правую руку. Мир поплыл, закружился, деревья наклонились, небо сместилось. Он зажмурился, стиснул зубы, переждал приступ тошноты, подкатившей к самому горлу. Когда открыл, его взгляд, ища точку опоры, упал на собственную ладонь, впившуюся в холодный, влажный мох.

И он увидел.

На тыльной стороне правой руки, чуть ниже костяшек, между сухожилиями, лежал странный след. Не синяк, не царапина, не ожог. Словно кто-то выжег на самой коже, на уровне эпидермиса, бледный, едва заметный, но отчётливый рунический символ. Он напоминал переплетение двух спиралей, закручивающихся в противоположные стороны и замыкающихся в несовершенный круг. Линии были тонкими, изящными, будто нанесёнными иглой вивисектора. Артём протёр глаза тыльной стороной другой руки, моргнул. Символ не исчез. Не изменился. Он не болел, не чесался, не пульсировал. Просто был. Как родимое пятно, которого вчера не существовало.

*Галлюцинация. Посттравматический шок. Повреждение зрительной коры.*

Он решил игнорировать это. Отложить. У него были более насущные, физиологические проблемы: вода, укрытие, ориентиры, защита от переохлаждения. Он был врачом, а не скаутом или выживальщиком, но базовые инстинкты, казалось, ещё не атрофировались за годы в стерильных коридорах. Нужно встать. Найти источник воды. Потом… потом думать. Планировать.

С третьей, отчаянной попытки он поднялся на ноги, шатаясь, как новорождённый телёнок или глубокий старик. Лес вокруг словно вздохнул, зашумел, отреагировав на его движение. Шум был не только ветра в кронах — где-то высоко щебетали невидимые птицы странными, трелевыми руладами, трещали и ломались ветки, а где-то совсем близко, за стеной папоротников, журчала, звала вода. Он пошёл на звук, спотыкаясь о скрытые корни, цепляясь порванным пиджаком за колючие, незнакомые кусты с листьями, похожими на лезвия кинжалов.

Ручей нашёлся быстро, метров через двадцать борьбы с чащей. Он струился по каменистому, поросшему тем же изумрудным мхом ложу, вода была настолько прозрачной, что на дне были видны каждый отполированный водой камешек, каждая тень от проплывающей мелкой, серебристой рыбы. Артём, не помня себя, рухнул на колени у самой кромки и жадно, по-звериному, зачерпнул ладонями. Вода была ледяной, обжигающе холодной, чистой, с сильным, почти металлическим минеральным привкусом. Он пил, не отрываясь, большими, сбивчивыми глотками, пока желудок не заболел от холода и переполнения.

Утолив самую острую жажду, он снова, уже более внимательно, осмотрел себя. Ссадины на руках, щеках, шее были неглубокими, но покрытыми лесным мусором и землёй. Врач в нём забил тревогу, заглушая растерянность: сепсис, столбняк, любая инфекция в таких антисанитарных условиях убьёт его быстрее голода. Он порвал подол своей некогда дорогой рубашки на длинные полосы, смочил одну из них в ледяной воде и начал осторожно, методично промывать самую грязную рану — глубокую, рваную царапину на предплечье, из которой сочилась сукровица.

И тут его мир перевернулся во второй раз за этот нескончаемый день.

Когда мокрая, холодная ткань коснулась воспалённых краёв раны, Артём почувствовал не усиление боли, а нечто совершенно иное… тепло. Концентрированное, пульсирующее, живое тепло, словно под кожей, в самой глубине тканей, включили крошечную, но мощную лампочку. Он инстинктивно отдернул руку, вгляделся, протерев глаза. Капли ледяной воды смешивались с кровью и гноем, но сквозь красноватую муть он увидел нечто, заставившее его забыть о дыхании.

Края раны… двигались.

Медленно, почти лениво, будто обладая собственной волей, лоскуты кожи и мышечной ткани начали стягиваться навстречу друг другу. Процесс был беззвучным, жутким в своей биологической точности. Он наблюдал, как разорванные капилляры срастаются, как воспалённая краснота бледнеет и исчезает, уступая место здоровому, розовому цвету новой кожи. Весь процесс занял не больше минуты. Когда он дрожащей рукой стёр остатки крови и воды тряпкой, на месте недавней рваной, грязной царапины осталась лишь узкая, розовая, чуть блестящая полоска свежего эпидермиса. Как после недели безупречного заживления под швами и повязкой.

Он сидел на корточках у ручья, тупо глядя на своё предплечье. Сердце колотилось где-то в основании горла, отдаваясь глухими ударами в висках. В ушах снова зазвенело. Шок. Галлюцинация. Психогенная реакция. Массивное кровоизлияние в мозг. Неврологический синдром. Его разум, отточенный годами клинической практики, лихорадочно, автоматически подбирал диагнозы, но каждый тут же разбивался о неопровержимый факт: он видел это. Он ощущал тепло. Новую кожу можно было пощупать пальцем — она была гладкой, цельной, и даже теплее окружающих тканей.

Дрожь, начавшаяся в пальцах, перекинулась на всё тело. Он прикоснулся кончиками пальцев к огромной, болезненной шишке на лбу, над правой бровью. Внутренним взором, как на МРТ-снимке, он представил себе подкожную гематому, отёк тканей, местное воспаление… и сфокусировался на этом образе. И снова почувствовал тепло. Теперь уже глубоко внутри, под костью черепа. Давящая, пульсирующая боль начала отступать, таять, как лёд под струёй горячей воды. Головокружение и тошнота отступили вместе с ней, оставив после себя странную, непривычную ясность. Через несколько глубоких, ровных вдохов он смог подняться на ноги без единого пятна перед глазами, без шатания.

Он был почти цел. Здоров. За несколько минут.

Это не было исцелением в привычном смысле. Не было процесса. Это было тотальное переписывание. Стирание ущерба, как стирают ошибку с чистого листа. Его руки, привыкшие держать скальпель, накладывать швы, заполнять бесстрастные истории болезни, дрожали теперь неподконтрольно. Он смотрел на них, на эти обычные, немолодые уже руки хирурга с тонкими шрамами от неосторожных порезов, и не верил. Не мог поверить.

Странный, бледный символ на тыльной стороне правой ладони будто подмигнул ему в отражённых отсветах бегущей воды.

И в этот момент лес вокруг него внезапно замолчал.

Не постепенно, а резко, будто по команде. Птицы оборвали свои трели на полуслове. Затих шуршащий гул жизни в подлеске. Даже навязчивый шум ручья словно притих, отступил на второй план. Тишина навалилась тяжёлой, звенящей пеленой. Артём замер, инстинктивно прижавшись спиной к шершавому, надёжному стволу старого дерева. Адреналин, только что отступивший, хлынул в кровь новой, ледяной волной.

Из чащи, с той стороны, откуда он пришёл, донёсся звук. Чёткий, металлический, не природный, неоспоримо рукотворный. Лязг.

Лязг железа о железо. И тяжёлые, увёртливые шаги, продирающиеся сквозь валежник.

И голоса. Грубые, говорливые, скрипучие. Говорили они на незнакомом, гортанном языке, полном шипящих и горловых звуков. Но интонация была универсальной, знакомой по любым казармам и постам — скучающая, раздражённая, немного похабная солдатская болтовня.

Надежда, дикая, нелепая и неудержимая, вспыхнула в нём, затмив на мгновение ужас и непонимание. Люди! Другие люди! Цивилизация! Пусть грубая, пусть примитивная, но реальность, а не этот зелёный, молчаливый кошмар. Он сделал шаг из-за дерева, поднял обе руки в универсальном жесте мира, капитуляции, неагрессии.

— Эй! Эй, вы! Помогите! — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись, неестественно громко в наступившей звенящей тишине. — Я заблудился! Я не местный!

Лязг и шаги прекратились мгновенно. Из-за стенки гигантских папоротников, высотой почти в человеческий рост, показались сначала наконечники копий. Потом — фигуры.

Их было трое. И они не были похожи на спасателей. Не были похожи на кого-либо, кого Артём видел в жизни.

Двое, пониже ростом, были облачены в потёртые, жёсткие дублёные доспехи, покрытые грубыми металлическими пластинами на груди и плечах. Лица под открытыми кожаными шапками были тупыми, жестокими, с плоскими носами и маленькими, близко посаженными глазами цвета грязи. В руках они держали короткие, но массивные копья с широкими, потускневшими от времени и, возможно, крови наконечниками. Третий, повыше и шире в плечах, был облачён в ржавую, плохо склёпанную кольчугу, на голове — простой железный шлем с отломанным носовым упором. Из-под шлема виднелись спутанные, жирные волосы и густая, рыжая борода. У него за поясом, на широком ремне, висел не меч, а практичный, тяжёлый топор с широким лезвием.

Они уставились на Артёма, и в их взглядах не было ни удивления, ни жалости, ни даже обывательского любопытства. Было холодное, привычное, оценивающее внимание. Как у мясника, рассматривающего подвешенную тушу, выбирая место для удара.

Высокий, видимо, старший, хрипло, откашлявшись, что-то сказал. Язык был отрывистым, грубым, ни один звук не напоминал славянские, германские или романские корни.

— Я не понимаю! — Артём медленно опустил руки, пытаясь растянуть губы в подобие безобидной, дружеской улыбки. Получилась жалкая гримаса. — Я врач. Доктор. Медик. — Он ткнул пальцем в свою грудь, затем сделал широкий, расплывчатый жест вокруг, показывая на лес. — Понимаете? Заблудился. Где я? Помогите добраться до… до города. До деревни. До людей.

Солдаты переглянулись. Что-то мелькнуло в их глазах — не понимание, а скорее презрительное раздражение. Потом старший хмыкнул, обнажив ряд кривых, жёлтых зубов, и в его маленьких глазах блеснуло что-то вроде мрачного, жестокого веселья. Он произнёс одно слово, растягивая его, тыча в сторону Артёма толстым, грязным пальцем:

— Шпи-и-и-он.

Это слово Артём понял мгновенно, всем нутром, по тону, по выражению лиц. Ледяная волна, холоднее воды в ручье, прокатилась по его спине, сжала желудок.

— Нет! Нет, я не шпион! Ради бога, я просто… — он отступил на шаг, его пятка наткнулась на скользкий корень.

Но солдаты уже двигались. Не спеша, без суеты, с отлаженной, пугающей синхронностью. Двое с копьями разошлись в стороны, обходя его с флангов, отрезая путь к бегству в чащу. Старший, не торопясь, вытащил топор из-за пояса. В его движениях не было ни злобы, ни азарта. Была рутина. Отточенная, повседневная рутина. Как выкосить мешающий сорняк. Как раздавить заползшего в казарму ядовитого паука.

Артём отступил ещё, споткнулся уже всерьёз, потерял равновесие и упал на спину, на мягкий, предательский мох. Он задирал голову, видя, как топор поднимается в воздух, заслоняя собой клочок неправильного, слишком синего неба. Его разум, уже переживший одну смерть сегодня, отказывался принимать вторую. Это был абсурд. Нелепая, дикая ошибка. Он закричал. Не от страха, который парализовал всё тело. От невыразимой, всепоглощающей несправедливости.

— НЕТ! ВЫ НЕ ПОНЯЛИ! Я ВРАЧ! Я ЛЕЧУ ЛЮДЕЙ! Я СПАСАЮ ЖИЗНИ!

Его крик, полный отчаяния и профессиональной гордости, разбился о каменные лица солдат. Старший лишь скривил губы, будто услышал что-то особенно глупое.

Топор опустился.

Боль на этот раз была острой, чистой, огненной. Она не растекалась, а сконцентрировалась в одной точке — в шее, чуть ниже левой челюсти. Она расколола мир пополам, выжгла все мысли, все образы. Артём увидел вспышку ослепительного белого света, потом — разлитую темноту, густую и алую, как старая кровь, потом — ничего.

Последним, что он успел ощутить, глядя в безразличные, пустые глаза солдата, уже вытирающего лезвие его топора о мох, была одна-единственная, яростная, невысказанная мысль, обращённая ко всему несправедливому миру:

За что?

А потом наступила та же пустота. Но на сей раз в ней не было тишины.

В ней пульсировало тепло.

Тот же жар, что заживил царапину, но теперь — в тысячу раз сильнее, мощнее, глубже. Он исходил не извне, а из самой глубины его несуществующего уже тела. Его источником был странный знак на правой руке, пылавший в небытии ослепительным, холодным синим огнём, будто звёздная карта в кромешной тьме. И сквозь нарастающий гул, похожий на шум кровотока в утробе, проступил голос. Не его собственный. Древний, безличный, лишённый эмоций, звучащий на самой грани восприятия, как далёкое радиоэхо из другого измерения:

«…смерть отклонена. Система принята. Начало протокола служения.»

Но Артём уже не слышал. Он был мёртв. Во второй раз за один бесконечный день.