Завтра ль случится метель?

- Будет метель, не? – один из тех, кто сидел ближе прочих к то и дело хлопающим дверям дома Антеро-хмелевара, озадаченно сдвигал шапку на затылок, морщился, двигал бровями в глубоком раздумьи, да поглядывал на товарищей

- Не хотелось бы… – отозвались ему столь же озабоченным тоном.

- Не будет! – бухнул, точно колуном по колоде, хозяин дома Антеро, притащивший гостям здоровенный туес хмельного меду на бруснике.
Туес пошел по рукам, содержимое его разливали в чаши и кружки, весело гомоня.

- Потому что ты не хочешь? – рассмеялся кто-то.

- Не хочу! Всю торговлю попортит же!

- Ну-у, так-то так, да вот хозяйка Белого Котла нас спрашивать не станет, – протянул в ответ старый Нутти, промышлявший выделкой оленьих кож. Он тоже не хотел затяжной метели, больно уж ловко да бойко шла торговля в эту Ярмарку Трудов, но весеннее время коварно, и, даже если живущим то не любо, метель придет, не спросясь.

- Не будет метели, – лениво протянул из дальнего угла тот, к кому только дошел хозяйский туес с питьем. Говоривший взял его, заглянул на дно, хмыкнул, слил остатки в свою чашу да подобрался ближе к огню.

Это отказался охотник из тех, кто прибыл на ярмарку от берегов Маано-озера, и звали его Хемпла. Человек он был из самого корневого рода тайале, с виду крепкий да бывалый, и сперва вроде непонятно было, отчего величали его по сию зиму – из четвертой дюжины жизни самого охотника уж взятую! – ровно отрока безусого, Хемплой, а не Хеймо, как по-зрелому положено. Но вот охотник чуть прищурился, став похожим с виду на мальца, видевшего меньше полутора дюжин зим. Лицо у него вмиг стало смешливое да хитрое, и улыбка выходила мальчишечья, как ни посмотри. Ну и прозвание становилось ясным всякому, кто ту улыбку видел.
Хемпла успел уж за первую седмицу ярмарки свести немало дружеских знакомств, и на смех его заявление поднимать не стали.

- Отчего думаешь? Тоже потому что тебе она не люба?

- Неа, – солнечно усмехнулся охотник, посверкивая зеленью лисьих глаз. – Перед метелью у меня нога ноет обычно – в эту зиму зашибленная знатно, так уж вышло… Оно не навсегда, конечно – к следующей зиме и вспоминать забуду, но пока есть – отчего б и не пользоваться! Ни разу не подвела с Сердца Зимы, рогами Альтайви-оленя клянусь!
Народ весело рассмеялся, подначивая смешливого и неунывающего охотника, и тот в ответ отшучивался фразами колкими и острыми, но неизменно необидными.

- А чего с ногой-то? Под лед провалился али с лесным дедом[1] чего не поделил?

- Да ну, какой там лесной дед! Вы чего, – замахал руками Хемпла-охотник, ухмыляясь. –Сидел бы я тут с вами, коли так! Не велик я герой, чай, не Кейо-богатырь из бабкиных сказок, чтоб одним плевком бурого хозяина побивать. Так что дед – это мимо… скорее уж бабка. Да не зашибла, а помогла.

- Чегооо? Снова шутки шутишь?

- Неа… хотите – расскажу. Если Антеро еще меду даст. Антеро! Меняю полный туес на пять шкурок из мешка с синей завязкой! На всех!
- О, славные речи! И пирогов кто-нибудь сбегайте у Кайсы выпросите, завтра сочтемся, скажите! – загомонили собравшиеся.

Хозяин усмехнулся в густые медные усы, хлопнул себя широченными ладонями по бедрам – да и направился за новой порцией питья. В накладе он от шумливых гостей под ярмарку точно не будет!

Хлопнула дверь – кто-то резвый собрался до Кайсы, соседки Антеро, да скоро оборотился, в обнимку с полной корзинкой румяных калиитти – открытых пирожков.

- Ну, так коли охота есть ту историю послушать – готовьте уши, – Хемпла-охотник устроился удобно, вытянув ногу к очагу поближе, да попеременно слегка разминая рукой под коленом, и повел речь...

…Зима, все помните, была морозная да коварная – метели, бураны, порой и с ясного неба ка-ак свалятся! Ушел Хемпла-охотник на долгий промысел – дело обычное. Зима-то неласковая, но привычная. Люди-тайале к тому привычные все.

Снегу навалило в начале зимы много, да потом морозцы крепкие прижали. В день-то солнышко выходило, а вот как оно с неба скатится на отдых в подземный чертог, принимались лютовать злые морозы. Сухой поземкой наст обметало, намораживало корку покрепче на белом покрове земли что ни ночь. Дичи нелегко в такую зиму бывает – но охотнику, если он бывалый и умелый человек, могло только на руку выйти. Птицу, бывало, чуть ли не из сугроба таскать можно, где она ночные холода пережидает, да потом выбраться из-под наста бестолково пытается. Лося гнать тоже удобнее – у собаки охотничьей ноги легкие, у охотника лыжи, камусом[2] подбитые, а зверю глубокий снег да наст на нем ох не друзья!

И славно везло Хемпле в этот раз – что ни пойдет он от зимовья-карамо по тропке звериной, так вернется с добычей. На восход ли солнца пойдет, на закат ли, на полуденную ли сторону – все везло!
Вот решил однажды – пойду на полуночную! Ну и пошел, отчего не пойти?

Солнышком в тот день небо зимнее расщедрилось побаловать – да и морозцы отступили. Легко дышалось, легко шлось – да и хороший свежий след олений попался. Бычок-двухлеток пробежался, с двумя телками, да недавно, поутру самому, след рыхлый, не подморозило еще. Вот и следы, где стояли кормились, вот – дальше двинулись. Недавно.
Посмотрел на небо, посмотрел на след, свистнул Ятту, верную псицу свою, сумку поудобнее через плечо перекинул – да и пошел вперед. Небо было ясное, добыча – верная, день же только начинался.

Чем дольше шел Хемпла, тем больше ему в охоту становилось нагнать оленей – птица оно конечно хорошо, но птицы, глухарей да рябчиков, у него уже добыто немало, как и пушного зверя, а вот мяса большого зверя маловато. Да и свежих крепких шкур оленьих – снаряжение, обувь охотнику обновить – тоже недурно бы взять. Шел так себе Хемпла, радуясь своей удаче – много сил в хорошо отдохнувшем накануне теле! Много радостного задора предвкушения богатой добычи!
Вот и не обратил внимания, что как-то след, хоть и становится все рыхлее да свежее, а все к зверю не приводит. Вот и еще место кормежки прошел, вот тут звери отдыхали лежали... да только где ж сами-то они.

Злиться начал Хемпла-охотник – не хочется добычу-то упустить!

Нагоню! – решает. И только ходу прибавляет.

И в азарте этом своем забыл на небо смотреть, проморгал и ветер поднявшийся. Ветер теплый был сперва, мягкий такой... точно не морозило несколько дюжин дней перед тем нещадно.
Мягкий да влажный, как по осени с середины озера веет.
Оттепель, никак – сказал бы сам Хемпла, будь чуть внимательнее.
Снег будет, добавил бы, подними он голову от оленьего коварного следа, что дразнился, петляя по лесу меж дерев да сугробов.

Много снега, поразмыслив, пришел бы к выводу Хемпла-охотник.
Летели по ясному, чуть позолоченному низким солнцем небу легкие облачка – пока что легкие, да. Перья да пушинки белой куропатки, что щиплет на ужин себе старуха Кайхха.

Перья да пушинки, гонимые отмякшим сырым ветром, сбивались в плотную пену над головой – а Хемпла все упрямо шел. Наконец-то звери были близко, он их уже слышал. Вот-вот нагонит!

- Ну что, Ятта, поднажмем? – бормотал он себе. Не глянул и на то, как неохотно, то и дело оглядываясь назад, собака подчинилась его свисту да припустила вперед.

- Вон они! Вижу! – возликовал Хемпла, как увидел шерстистый темный бок меж ветвей. – Эх, стрелять далеко еще! Хъя-аа!

Звери, впрочем, погоню почуяли – некстати ветер начал кружить, ровно вода в закипающем котелке - то туда, то сюда плеснет. Нанесло человеческим дыханием, дрогнули чуткие ноздри зверей, ловя чужой запах, расслышали сквозь ветер и шум шагов по снегу, да и свист тоже, ну и прянули прочь!
Хемпла, ясное дело, за ними – кто ж откажется от добычи, что под самым носом уже!
Добыча-то под носом, да вот небо уже холодно порозовело, а белые пенистые облака напротив, сизой пыльной сумеречностью на склоне небес набрались, да загустели пуще прежнего. Ну и ветер не думал утихать.

И даже если б тут-то и заметил Хемпла-охотник, как пыльно-сумрачно смотрит заходящее солнце сквозь розовеющее небо да все густеющую облачную перину, то повертать назад все одно было поздно. Гляди, прореха в облаках, а в ней рыжеватая тусклая медная монета зимнего солнца касается краем дальних макушек деревьев. Вот завалится монетка за черные зубчатые вершины елей – и стемнеет вмиг, чихнуть не успеешь!

Ищи, охотник, пристанища, покуда не поздно – потому что ветер не думает стихать. Это в ясную ночь нашел бы ты свой же след обратно, вернулся в зимовье-карамо, истопил очаг, разогрел на огне лепешку да подосадовал бы на излишне удачливых оленей. Это если б спохватился ты раньше, Хемпла-охотник… Не кому было вдохнуть в уши спешащего вперед, за неуловимой добычей, охотника такие слова. А того точно какой дурной кураж взял – уууу, морочитьменя острокопытые вздумали! Я сейчас…! Вот сейчас нагоню! Вот еще… Ветер бросил в лицо горсть снега. От души бросил, мокрого, густого, хлопьями! Тогда-то только Хемпла поднял голову, да уставился на небо, да присвистнул огорченно – прохлопал начало метели! Только задуматься успел – повертать назад или нет, да как быть, ан глядь, и запуржило, завьюжило, только держись. Метель объявила мир своею собственностью, не иначе.

А та на совиных мягких, густых крыльях упала вниз – белая, да неотвратимая, точно грядущая следом темнота. Вот уже попригасло розоватое сияние с неба, и легкой голубизной водяной краски сменился свет вокруг – вечер клонился к угасанию, ночь стояла на пороге своих владений.

Старался пуще прежнего ветер, разгоняя густые хлопья снега в воздухе во все стороны – так посмотришь, и неясно сразу, где право, где лево, где верх, а где низ. Ну и олени незнамо в какой стороне сгинули, припустив сквозь завесу снега прочь. Пару мгновений слушал охотник треск ветвей через вой ветра доносящийся, да понимал – скверно дела складываются. И добычи не взял, и день уж закончился, обратно идти надо, да только ух нехорошо сейчас дорога под ноги ляжет…

Псица Ятта прижалась к ногам хозяина, то и дело поглядывая вверх – мол, куда пойдем, человек? Что делать станем?
Хемпла только длинно, переливчато выругался, мешая бранные слова тайальского языка да заковыристые ругательства ванхайми[3] – не на собаку, ясное дело, а больше на себя самого. Погнался за добычей – да недосмотрел, как небо меняется… сколько зим разменял, а влип, точно в первый раз без деда и дядьки, отцова брата, сам промышлять вышел. «Вот верно, что все меня старым именем зовут – хоть трижды по столько зим над головой моей пролетит, сколько пальцев на обеих руках, да снегом прожитого ее запорошит, а все умишка как на большую дюжину будет – не больше!» – досадливо думал про себя Хемпла-Хеймо, ускоряя шаг.

Повернул он обратно почти сразу, как понял, что метель нешуточная расходится, да только вот – темнеет. Свой след он различать сможет совсем недолго, да и то толку с того – снегом его засыплет раньше. Направление он помнит – да мудрено ли в этакой круговерти взять чуть в сторону, и пройти мимо нужного своротка?! Одна надежда – на нос Ятты. «Собака авось умнее меня…»

- Ятта! Домой! Дорогу ищи! Дом!
Псица понятливо тявкнула, припустила вперед. Охотник прибавил шагу. Идти было тяжело – охотничьи лыжи, подбитые камусом, вязли и липли в мокром, густом снегу, видно впереди было плохо… темнело быстро. Ятта то и дело возвращалась назад, замирала, тянула носом воздух, жалобно поскуливала, подняв переднюю лапу, и нерешительно смотрела на хозяина. Все чаще случались таки остановки – и Хемпла понял, что его собаке тоже все сложнее взять направление, потому что ветер сносит запахи, размазывает их в снегу, стирает незримую цепочку следа и для верной спутницы всякого охотника. Дальше идти предстояло только наудачу.
Они и пошли – человек и собака.

Через какое-то время снег с неба прекратился – но метель не улеглась. Ветер крепчал, гоняя туда-сюда снежное крошево, стало ощутимо холодать. Хемпла чувствовал, что лыжи с каждым шагом дерут снег все тяжелее, волочат налипшее – надо бы остановиться да счистить, а то, не ровен час, возьмется ледяной коркой. Но остановиться было страшно. Казалось – каждое промедление грозит большой бедой. Мысленно одернув себя – еще чего не хватало, метаться, как перепуганный рябчик, под настывшим снегом! – Хемпла все же остановился, принялся оскабливать слипшийся снег с камуса, ворча про себя – еще бы промедлил, так и вовсе добрую оклейку пришлось бы сдирать целиком – потому что льдом короткий мех уже начал схватываться.

К счастью, небо снова разъяснивало – в прорехах облаков то и дело выглядывали редкие, ледяные, колючие звезды, мелкие и белые, далекие, безучастные. Как глаза – верно шаман сказывал… «То-то смотрят на меня духи облачные вместе с предками, да хохочут – дурень Хемпла, как есть!»
Огляделся охотник – понял, да, не зря его, возможно, честят обладатели звездных глаз. Забрел он неведомо куда – отмахал немало, а ни намека на знакомые тропки, ни признака зимовья…. Все незнакомое, чужое.

- Что ж, Ятта, станем тут тогда ночевать… не впервой. Вот найдем ель поразлапистей, запалим костерок, вон и ветер уж чуть угомонился! – вздохнул Хемпла, покрутившись-осмотревшись.
Сказал так – да сам мимодумно за сумку хвать. Чтоб, стало быть, самого себя успокоить – вот и огниво, вот и кресало, вот запас трута сушеного, пара полосок вяленого мяса, чтоб голод сбить... ан нет. Прохудилась неведомо когда сума – в самом донышке зияла прореха.

Взвыл пуще собственной собаки, пуще лютого зверя охотник – без огня точно теперь лишь в сугроб зарыться, ровно тетереву, да молить богов, чтоб не попустили замерзнуть насмерть. Или идти всю ночь – греться движением. Да только ноги не держат уже. А небо все яснее – холодом наливается ночь, как наливается светом бледный серебряный серпик месяца в вышине.

- Да как же так, – бормотал, чуть не плача, охотник, в сотый раз глядя в прореху на сумке. – Али за какой куст зацепился? Али духи недобрые подшутили? Они ж и заморочили, сбив с толку коварно петляющим следом звериным?

Говорил так – а понимал все ж: нет, ни при чем тут духи коварные, это все он сам, по неосторожности да неуемной лихости своей. Не любит зимний лес бахвалов да гордецов – ну вот и поплатился… Скинул Хемпла лыжи, разрыл сугроб, уселся, кликнул собаку, обнял, сдерживая досадливые слезы. И лезло в голову всякое. Вспоминались шамановы истории разные, вспомнились сызмальства знакомые сказки, и обтянула зимняя ночь их костяк, из слов созданный, пугающей плотью правды. Билось в голове такое: лютой смертью замерзшие в снегах станут потом метельными унгээ-духами, и не будут ведать ни покоя, ни пристанища, носясь над землею и алча хоть крохи тепла. Ничем те унгээ не схожи с людьми – зубы изо льда синего, злого в три ряда у них. Когти железом подземным, не ведавшим кузницы земного мастера, обиты, а тела из снежной пыли неверной сложены. И вечно жаждут живого тепла – и вечно не могут обрести…

Чем больше времени проходило, тем больше понимал Хемпла-охотник – ночь он вряд ли переживет. Прижимает мороз. Скулит тоскливо Ятта. То тише, то громче – жалобно и грустно.

Скулит, вырывается – что это с нею? Носом тянет! Лает! Вскакивает да тянет охотника за край парки – вставай, хозяин!

А мгновением позже даже для человеческого носа явственно запахло в порыве ветра… дымом.

Смолистые ветки, да шкворчащий на угольях жир поджариваемой рыбы! Запах жилья!

- Ээй, милок, чаво в снегу сидишь? Подымайся, пока не приморозил хвоста, как тот песец из сказки! Подымайся, да сюда поди! – голос раздается откуда-то сверху.
Подскочил, закрутил головой Хемпла – кто тут? Поднял глаза наверх – глядь, а на лиственнице старой, с ветвями-петлями, лабаз-схорон охотничий! И выглядывает из малой дверки сбоку старый-престарый охотник – лицо что крученый корень сосновый, темное, сморщенное, а волосы, в две косы забранные – белей молока.

- Влезай, покуда не околел! – и кивает на хлипкую жердинку с набитыми поперечинками.

Хемпла как на крыльях, в миг подлетел, лыжи уже в руки перехватив:

- С собакой я… собаку куда?

- Иии, да пусть тож влазит! – смеется охотник, и понимает Хемпла, что то не дед старый, а бабка. Ну, а что такого – старуха тоже охотой промышлять может!

Подсадил собаку, сам влез, кое-как умостился, куда старуха кивнула – места немного в лабазе-домишке. Зато тепло! Едою пахнет! Лучинка живым огоньком тлеет! Угли в жаровне теплом дышат! Хорошоооо! И помирать не надо.

- Заблудилсси? – хехекает старуха, шурша в углу чего-то. На Хемплу почти не смотрит, своим занята. Только вот на вопросе поднимает голову, пристально, цепко впивается взглядом в лицо.

- Заблудился, – кивает Хемпла. В голове тем временем начинают заполошно метаться мысли – рассказать? Или не надо? Ух и стыдно, как сопляк попался же в метель эту… и бабка. Откуда тут…? Лабаза этого он в глаза раньше не видел. Неужто так сильно заплутал?

- Не обижайся, хозяйка…. Только вот скажи – ты кто?

- Кто-кто… Лахьюкка меня зовут. Охотой промышляю, как и ты. Чего уставилсси? Не собираюсь я тебя согудать[4], точно кумжу[5] свежепойманную – у меня вон рыба жареная есть! – Старуха мелко захихикала, махнув рукой в сторону жаровни. Там в самом деле стоял горшок, из которого торчали хвосты жареных щучек. Не кумжа, конечно – нежно-розовая, соком истекающая, но тоже неплохое яство, стоит признать, особенно в черную метельную ночь-то если! И прежде, чем Хемпла успел сглотнуть набежавшую слюну, старуха продолжила:

- Тебя глодать не собираюсь, а вот самого накормить могу. Голоден поди?

- Есть такое, – покаянно кивнул Хемпла.

- Бери рыбу! Сейчас еще лепешку вон погреем, да строганины из лосятины нарежу – будешь ли?

- Буду! Все буду…! Только отдариться нечем толком, извини, бабушка… обормот я, сумку порвал и не заметил. Все, чего было, все в снегу посеял, – незнамо почему, Хемпла выложил самое стыдное сразу.

- Иии! Рано речи такие повел, отогрейся сперва! – старуха снова приоткрыла дверцу, вытянула из ночного холода какую-то веревку, отцепила от нее ровдужный[6] куль. Дверцу притворила, куль распаковала. На свет лучины были извлечены – две сухих рыбины, пошедшие в корм Ятте (псица тут же с урчанием принялась грызть угощение), две лепешки да промерзший кус лосятины. Его старуха тут же принялась сноровисто строгать широким тяжелым ножом, то и дело пересыпая получающуюся темно-розовую стружку сухими травами из мешочка. Вскоре той образовалась внушительная горка. Кивнув своим мыслям, Лахьюкка двинула доску к ночному своему гостю, а мясо и оставшуюся снедь заново вывесила снаружи.

- Ешь! – велела она, плюхая лепешку, прогретую над жаровней, рядом.

Дважды Хемплу просить не пришлось – вмиг все умял. Никогда еще строганина не казалась ему столь вкусной – тающие тонкие лепестки свежего мяса, расцветающие вкусом жизни, сытости и прилива сил на языке, травная пряная горчинка вдогонку! И жареные щучки казались угощением богов – тонкий хребет, остающийся в руках, хрусткие поджаренные плавнички и белое плотное мясо, и мелкие крупинки соли на нем, бережно посыпанные из солонки – единственное, что Хемпла не потерял, как и нож – потому что висела на поясе. «Соль бабке отдам – у нее поди вышла вся… Надо ж отдариться будет чем!» - решил про себя Хемпла, уминая лепешку да запивая ее брусникой, в теплой воде истолченной.

- Живой? – смеется Лахьюкка – аж мониста на старой груди прыгают, звенят поверх парки. Богатые мониста – в три ряда! Подивился Хемпла – о как, поверх охотничьей одежды да такие богатые украшения! Но, рассудив про себя, подумал – может, из шаманского рода она? У тех, кто с унгээ знается, свои причуды и правила… Спрашивать не стал.
Зато в ответ на расспросы как есть все выложил – и про погоню, и про свою бестолковость, и про сумку рваную заново. Думал, на смех поднимет. Ан нет – только пожевала тонкими бледными губами, похмыкала себе, глазами янтарными посверкала смешливо – вот диво, сама старуха, древняя, что та лиственница, на которой она со своим лабазом засела, а глаза аж ровно девчоночьи! – да рукой махнула. «Бывает всяко», сказала. Да спать ложиться велела. Поутру, мол, дорогу сам сыщешь.

И так вот, незаметно, пригревшись, уснул Хемпла-охотник, в обнимку с Яттой. А бабка-хозяйка еще долго шуршала, приговаривала чего-то, звенела монистами... под самое утро только угомонилась, наверное.

- А проснулся я от того, что холодно стало – аж невмоготу! Долго продрых, светло было все розоватым светом изнутри в лахьюккиной схоронке, верно, выгляну – и пол-неба брусничным медом, вот как этот ровно, залито! – Хемпла качнул чашей, долил себе еще славного питья, отхлебнул со вкусом и продолжил:

- Так оно и было. Правда, я это потом уж узнал. Как выбрался. А до того меня другое удивление поджидало.

- Какое же? Все ж старуха ведьмой оказалась? И пока ты спал, ногу тебе отъесть приноровилась?

- И да, и нет, – усмехнулся Хемпла, прищурившись. – Слова дурного о ней и сам не скажу, и другим не дозволю, потому как пропал бы я без ее кормежки да теплого ночлега. Слушайте, как было – проснулся я, головой завертел, чего, мол, так холодно-то? Глядь-поглядь, где жаровня стояла – там только прутки березовые крест-накрест положены. Горшок из-под рыбин на месте, треснувший только, серый весь – а вчера целый был и навощенным боком лоснился! На месте недоеденной лепешки – пыль аккуратной горкой... а сама хозяйка на нарах вдоль стенки вытянулась. И сперва подумал я - померла старая! Пригляделся да смекнул – померла, ага, да только явно не в эту ночь, а уж поди зим с два десятка назад. Если не больше... это я пока все ж поближе не подполз, мне, хоть и страшно было, а все ж любопытство взяло мигом. Так вот – никакая то не мертвая бабка лежала. Так, скруток коры да сухой травы, на диво похожий на человека - и почему-то в одежду вроде вчерашней бабкиной обряженный. Только вот вместо монист шишки сухие нанизаны.
Подивился я немало, Ятту распихал – ну да и полез вон. Вроде никто мне не грозит ни чем, а не по себе ого как стало! Стал я вылезать, а лабаз возьми да просядь в полу. Ух и шмякнулся я с него знатно! Тогда и ногу зашиб, – и с этими словами Хемпла усмехнулся, да потер пониже колена снова. – В снегу бревешко обледенелое было под деревом тем, я аккурат в него вот этим местом и... Думал, сломал к лешему. Нет, оказалось, глаза у страха велики.

- А дальше чего?

- Дальше? Дальше, я, друг, до своего зимовья пошел. Близко оно оказалось – меньше полной лучины ходу, просто влево я забрал по ночи. У Сорочьего озера почти ночевал, а ведать о том не ведал! Эвона как вышло!

- И все?

- Все, а чего еще?

- Не договариваешь, Хемпла, ох не договариваешь! Уж коли взялся рууну[7] петь, так от начала до конца давай сказывай! – поддел Антеро. – Во, лосося копченого за то отжалею! История-то добрая выходит – так не порть недосказкою!

- Давай лосося, – усмехнулся Хемпла. – А вообще да, прежде, чем идти прочь, осмотрел я ту лиственницу... Не ошибся я. Хозяйку домка-лабаза за дочь шаманского рода когда посчитал-то, ох не ошибся! Нашел я на дереве то-ооненький такой след, – Хемпла обвел в воздухе контур чего-то вроде узенькой дверки напротив себя. – Кора срослась валиком на дереве, будто надрезали ее когда, да глубоко надрезали! Дверь шаманская, значит. Ну все ж понимают, да? В том дереве она и была... похоронена. И давно похоронена, ух давно!

- У нас шаманов иначе хоронят, – отозвался кто-то из тундровых, Перре-оленебой, кажется. – Но и мы поняли. Шаманка старая Лахьюкка оказалась, да?

- Да. Верно вот сказывают, нет шаманам большой разницы – жив ли, мертв ли. А я-то, дурень такой, не сообразил сразу, чего это у нее вся еда непосолена! Умник я в тот день был первосортный, что и говорить! И рад бы на злых унгээ сетовать, да думаю – сам все ж виноват больше.

- Ну не скажи, Хемпла – в самом деле, верно, тебе глаза-то поотводили знатно унгээ в тот раз! Ты, конечно, горазд себя корить – но кажется мне, что шаманка оттого и вступилась, что не только своим легкомыслием ты в переплет попал, – заметил негромко внимательно слушавший Антеро.

Хемпла только смущенно передернул плечами – мол, не знаю я! Вслух же сказал:

- Так или нет, а вон все одно как вышло... в общем, я тогда поблагодарил вслух от всей души, да пошел прочь, и всю дорогу старался не оглядываться, аж о зашибленной ноге забыл, так припустил! Ровно боялся, что погонится за мной кто – ни с того, ни с сего, а как накатило! Страху поднатерпелся запоздалого и за ночь метельную, и за ночевку странную… за все, в общем. Ну и с той поры как я к Сорочьему Озеру на промысел двигаю – так всякий раз оставляю где-нибудь на приметном месте угощение какое, а то нехорошо ж не отдариться было. Вот такие дела – хотите верьте, хотите нет.

- А лабаз-то, лабаз тот да лиственницу потом искал еще раз или нет? – кротко уточнил Нутти.

- Я что, дурак тебе? – возмутился Хемпла, а потом покаянно ухмыльнулся: – Было дело. Да только не нашел ничего.

Даже самой той поляны – точно старая важенка[8] языком смахнула! Вот такая история... а нога моя, отбитая о корягу, мне потом о метели и напоминала всю зиму – чтоб, значит, я, если дурень такой и глазами смотреть разучился, так точно больше не прохлопал перемены погоды! – И Хемпла принялся чистить подсунутого хозяином лосося, отрывать длинные полоски полупрозрачного жирного мяса и отправлять в рот, довольно усмехаясь. Прожевав же, добавил:

- Так что угомонитесь, не будет завтра метели, нормально поторгуем!

- Это добре! Эхе, славная новость! – зашумели люди в доме.

- А с гор обещали кузнецы-ванхайми приехать, слышали? – входная дверь снова хлопнула, на пороге воздвигся молодой охотник из местных, по имени Эско – обивает с шапки снежную пыль.

Глаза блестят, улыбка во все лицо, новостью спешит поделиться. И новость по вкусу пришлась, со всех сторон послышались возгласы:

- Из Гилвэйн? Оооо! Тем более славно, что метели не будет! Я все хотел наконечников для стрел у них прикупить! С нашими-то их не сравнить же! Старшие ковать – на загляденье ведь мастера!

- Это точно… вот наторгую со шкурок – ножом у них же разживусь, – мечтательно тянет один из кочевых, прибывших вместе с Перре. – Пятую зиму уж думаю о том! Заточка у их лезвий, бают, сносу не знает!
- А я жене подвес с синим камнем обещал с ярмарки привезть... Давно обещал! Как думаете, будет что такое у них? Поедут ли по серебру-золоту мастера к нам? Ну или хоть меди узорчатой привезут?
- Ну вот и посмотрим! Антеро, а ну тащи клюквянки! Не отпирайся, знаю, что есть!
- Эй, кто со мной за печеными рыбинами к Ярвино? Обещали поделиться, а за язык никто не тянул!

- А пошли!

И трое молодцев отправляются к братьям-близнецам Ярвино, слывущим первыми рыбаками из местных. У них и дом общий, и дело одно на двоих, и вон даже имя – кличут одного Ярвино-золотой, а второго Ярвино-медный, за то, что рыжина чуть разная в волосах у братьев, это Хемпла уже успел прознать.
Усмехается охотник, жмурясь от тепла близкого очага. Радуется людям – после того случая отчего-то пуще прежнего стал любить свою землю, жизнь и радость дружеского общения. Ровно старая покойница-шаманка ему не только на беззаботность его смертельно опасную указала, но и на людей вообще иначе посмотреть заставила.

«Спасибо, Лахьюкка-Сорока. Спасибо – пусть тропы твои за Большой Рекою будут светлы!» – шепчет над последним глотком он украдкой – и так же незаметно выплескивает хмельное питье в огонь.
Только одно Хемпла-Хеймо умолчал – что прознал он после, отчего озеро величалось Сорочьим. Именно по прозванию старой шаманки, жившей так давно, что даже его родителей не было на свете тогда еще, не то, что его самого.

Метели на завтра не будет. Точно.

Примечания:

[1] Здесь: медведь.

[2] Шкурки с ног оленей, с плотным коротким мехом, лыжи им подбивают для лучшей устойчивости на снегу.

[3] «Старший Народ»

[4] Съесть сырым

[5] Кумжа – иначе форель

[6] Ровдуга – тонкая замша из оленьей (лосиной) шкуры.

[7] Песнь-сказание

[8] Самка оленя