Завтра в Глазах Звезд

— Господин… что же вы сделали?..

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и влажные, будто сама земля не решалась их впитать. Они прозвучали не как вопрос, а как приговор, вынесенный самим мирозданием. Эхо этого шёпота, полного неподдельного ужаса, раскатилось под сенью ветвей, заставив содрогнуться даже древнюю кору.

Тишина, последовавшая за ним, была гуще и страшнее любого крика.

— Я уничтожил всё, — ответ прозвучал на выдохе, хрипло, с трудом, будто каждое слово рвало ему горло изнутри.

Он сидел, вжавшись спиной в шершавый, испещрённый вековыми трещинами ствол. Древо, старше любых понятий о времени, чьи корни уходили в самую сердцевину бытия, а крона терялась в запредельной выси, скрывая от мира само солнце, — дышало. Глубоко и мерно. И он чувствовал каждый толчок этого великого сердца в своей спине, отдававшийся эхом в его собственной, израненной груди. Трудно было понять, где заканчивался он и начиналось Древо. Они были едины в этом последнем, горьком уединении.

Напротив, недвижимые и прекрасные, как изваяния, высеченные из света и скорби, стояли двое. Их кожа отливала перламутром лунной дорожки, а волосы, белее первозданного снега, ниспадали тяжёлыми волнами на плечи. Длинные, изящно заострённые уши чуть вздрагивали, улавливая малейшую вибрацию в воздухе. Зелёные глаза, глубиной с океанскую впадину, светились внутренним сиянием — в них отражалась сама жизнь, её чистая, неомрачённая суть. Они были высоки, величественны, почти нереальны в своём совершенстве.

Адам и Ева. Первые. Единственные. Его величайшее и его самое горькое творение.

Но он не смотрел на них. Его голова была бессильно опущена, пряди седых, почти белых волос — следствие не возраста, а отчаяния — падали на лицо, скрывая его. Левый глаз, затянутый матовой, мёртвой плёнкой, ничего не видел. Левая рука безвольно лежала на колене, пальцы неестественно выгнуты, словно высечены из холодного камня. Всё его тело, моложавое и одновременно древнее, было картой перенесённых страданий — хромота, след магического разложения; неподвижная рука — цена за силу, которой не должно было быть; слепота — плата за лицезрение того, что смертному видеть не дано.

Он был живым воплощением распада. Но именно он был их Господином. Творцом. Причиной.

— Для неё, — выдохнул он спустя мучительную паузу, и эти два слова прозвучали тише шелеста листьев, но весомее падения горы. Не оправдание. Констатация единственной, неизбежной истины.

Ева сделала шаг вперёд. Воздух вокруг её ноги заструился, покорившись её воле. Длинные волосы колыхнулись, словно от порыва незримого ветра.

— Для неё? — её голос, обычно мелодичный, как перезвон хрустальных сфер, дрожал, срывался на самых высоких нотах, не в силах вместить бушевавшую в нём бурю. — Вы разорвали нити судеб, что ткали полотно этого мира. Вы переломили хребет реальности через колено. Вы принесли в жертву не абстракции — вы принесли в жертву голоса, что слагали песни, сердца, что бились в унисон с вашим, жизни, что смотрели на вас с верой. И всё… всё это ради одной-единственной души?

Он молчал, и его молчание было страшнее любого ответа.

Адам шагнул рядом с ней, и под его тяжестью, не физической, а исходящей от самой его сущности, земля с тихим стоном просела. Он был воплощением мощи, первозданной и неукротимой. Его взгляд, острый как клинок, мог бы пронзить миры.

— Вы вдохнули в нас жизнь, — проговорил он, и каждый звук был отчеканен из льда и боли. — Вы были тем столпом, что держал небесный свод. Тем законом, что не позволял хаосу поглотить творение. Но теперь... теперь вы сами обратили всё в пепел. Мы стоим среди этого пепла, Господин. Мы, ваши дети. И мы спрашиваем: зачем? Во имя чего этот костёр?

Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял взгляд. Его правый глаз, единственный живой, синего грома, уставился в пустоту между ними. В нём не было ни божественного гнева, ни величия — только всепоглощающая, копящаяся эонами усталость.

— Потому что в её глазах… — он замолк, губы его задрожали, — …я впервые увидел то, чего мне не хватало всегда.

Ева наклонила голову, и в её зелёных очах плескалось недоумение, смешанное с жалостью.

— Что именно? Что вы могли увидеть в смертной, чего не было в вашем творении?

Он закрыл глаза, словно пытаясь вновь увидеть тот образ.

— Жизнь, — прошептал он так тихо, что они едва расслышали. — Настоящую. Не сотворённую, не предопределённую, не высеченную по воле Творца. Ту, что рождается сама, вопреки всему. Ту, что борется, ошибается, страдает… и всё равно продолжает сиять. Её жизнь была единственной, что горела для меня... И потому — единственной, что имела ценность.

Тишина снова упала на поляну, давящая, абсолютная. Даже великое Древо, казалось, затаило своё дыхание.

— Вы... — голос Евы сорвался на шепот, — вы сами есть жизнь, Господин. Мы рождены вашим дыханием, мы существуем вашей волей, миры кружатся в танце по вашему замыслу. А вы говорите, что нашли жизнь… в чужих глазах? В глазах той, что даже не подозревает, кто вы?

Он не открывал глаз.

— Да.

Адам сжал кулаки с такой силой, что его ногти, острые и совершенные, впились в ладони, и по коже побежали тонкие ручейки света — не крови, а чистой энергии.

— Вы отреклись от всего сущего. От нас. От себя. Ради мимолётного чувства. Ради слабости. Ради того, что даже не принадлежит вам по праву.

Уголки губ парня у дерева дёрнулись в чём-то, что должно было быть улыбкой, но выглядело гримасой боли.

— Всё принадлежит только памяти, — прохрипел он. — И я выбрал помнить её. Только её.

Ева покачала головой, и в её движении была невыразимая скорбь.

— Она даже не знает вас. Для неё вы — лишь тень на пороге, случайный прохожий, имя которого она забудет к утру. Пустота. А ради этой пустоты вы предали огню всё, что имело значение.

— Может быть, — его согласие прозвучало пугающе покорно. — Но её шаги по земле, которую я для неё очистил, будут звучать для меня громче, чем гимны всех павших цивилизаций. Пусть её дорога будет прямой и светлой. Пусть она идёт по ней, не зная ужаса, который я повидал. Даже если мне придётся стать этим ужасом. Даже если мне придётся стереть всё остальное.

Адам отвернулся. В его профиле, обрамлённом серебром волос, читался не только гнев, но и страх — первобытный страх ребёнка, увидевшего, как рушится фундамент его мира.

— Мы — ваши первые. Ваше начало. Ваше наследие. Но если начало кончается таким... таким актом самоуничтожения… значит ли это, что и наш конец уже предрешён? Что мы — всего лишь последний вздох перед вечной тишиной?

Парень провёл ладонью по холодной земле. Его пальцы, тонкие и нервные, впились в почву, ища опоры, связи с чем-то реальным. Он чувствовал, как в ответ на его прикосновение глубже в недрах шевельнулись могучие корни Древа, отзываясь на его боль.

— Конца не существует, — произнёс он глухо. — Есть только бесконечная череда выборов и их цена. Я... просто заплатил свою.

Ева опустилась на колени перед ним, и её белые одежды мягко легли на тёмную землю. Она положила ладони на почву, и казалось, она слушает через них что-то очень важное.

— Но цена, которую вы платите, Господин... она не только ваша. Вы сделали нас свидетелями. Вы возложили на нас бремя этого знания. Мы должны жить с этим. Мы должны хранить память о вашем… падении. Зачем? Для чего вы обрекли нас на эту ношу?

Он открыл глаза. В глубине его единственного живого глаза мелькнула искра — слабая, угасающая, но всё ещё живая. Искра той самой воли, что когда-то зажгла звёзды.

— Чтобы вы встретили её, — прошептал он. — Чтобы когда я окончательно исчезну... когда от меня не останется даже памяти… рядом с ней остался кто-то, кто будет помнить. Кто будет знать. Кто будет охранять её покой. Не ради меня. Ради неё самой.

Ева вздрогнула, и её глаза расширились.

— Она.. придёт сюда? В этот мир?

Он кивнул, и движение это далось ему с невероятным трудом.

— Она всегда идёт. Даже не ведая о том. Её душа… она как стрелка компаса, что всегда указывает на север. А этот мир… я сделал его её севером.

Ветер, которого не было, снова прошёлся по высочайшим ветвям Древа. Листья зашелестели, переговариваясь на языке, понятном лишь им и ему, словно подтверждая его слова.

Адам резко развернулся к нему, и в его зелёных очах полыхнул огонь.

— Но когда она узнает? Когда она увидит всё это? — он широким жестом обвёл пространство вокруг, полное тихой печали и величия. — Когда она увидит нас? Увидит вас? Неужели вы хотите, чтобы её глаза, те самые, что вы сожгли миры ради их сияния, увидели то, что вы совершили? Увидели цену своего существования?

Парень сжал губы так, что они побелели. Его голос, когда он заговорил, был едва слышным, сорванным шёпотом, полным неизбывной муки:

— Я хочу, чтобы у неё всегда был выбор. Чтобы её путь не был предопределён моей волей. Как был предопределён путь всех остальных.

Ева наклонилась к нему ещё ближе, и её голос прозвучал как ласка, как укол, как поцелуй лезвия.

— А если её выбор будет не в вашу пользу, Господин? Если она отшатнётся от этой правды? Если она возненавидит вас за содеянное?

Он улыбнулся — пусто, безрадостно, страшно. Так улыбаются только те, кто уже мёртв внутри.

— Тогда... тогда я перестану быть даже памятью.

Тишина, наступившая после этих слов, была окончательной. Безысходной. Даже сердце Древа билось теперь как-то приглушённо, почти неслышно, словно скрывая свою печаль.

Ева медленно поднялась с колен и отступила на шаг назад, не отрывая от него взгляда — долгого, пронзительного, полного понимания чего-то безмерно сложного и печального.

— Вы сломали себя ради неё, — произнесла она, и в её голосе не было ни осуждения, ни одобрения — лишь констатация некоего высшего закона. — И этим самым… вы сделали её сильнее всех нас. Но вы ведь понимаете, Господин… она никогда не поймёт этого. Не поймёт вас.

Он закрыл глаза, откинув голову на шершавую кору. Его лицо исказила гримаса бесконечной усталости.

— Я не хочу, чтобы она понимала. Я не хочу, чтобы она несла это бремя. Я хочу… чтобы она просто жила. Дышала. Улыбалась. Чтобы её завтра наступало независимо от моих вчера.

В этот самый миг великое Древо содрогнулось всем своим исполинским телом. Его крона зашумела с невиданной силой, листья заплескались, как волны океана. Воздух наполнился низким, нарастающим гулом, исходящим из самых недр, — словно пробуждалось нечто древнее, дремлющее в сердцевине мироздания, нечто большее, чем даже воля Творца.

Он же оставался недвижим. Он сидел, прислонённый к древу, маленький и сломанный посреди грохота рождающегося мира, и лишь его прерывистое дыхание по-прежнему сливалось с тихим, мерным дыханием земли. Ожидая будущего... Времени когда её жизнь зародится в мире созданном для неё.

---

Эон — самый крупный временной интервал, охватывающий сотни миллионов или миллиарды лет