Завтра всегда потоп

Если бы из мира после потопа явился Ной в допотопный мир, каждое слово, фраза, движение этих людей, событие их допотопной жизни дышало бы томительным и бесконечно щемящим чувством. Солнце мерцало бы нежным желтоватым светом — и Ной вспоминал бы рассветное солнце одного допотопного лета. Смотреть на солнце допотопной жизни было бы больно, но не нестерпимо.

Ной никому бы ничего не сказал.

Слёзы бы не помогли, но Ной бы рыдал, но Ной бы не сдерживал слёзы — однако никто не замечал бы его слёз, словно бы сей же миг они высыхали.

Жизнь свершается. Жизнь течёт, но жизнь и свершается. Шипя жизнь накатывает на берега и шипя же выбегает из ущелий.

Прошлое, скомканное, пожухлое, подпрыгивая, носится по выжженной пустыне.

Будущее катится колесом в Казань. Точнее, по направлению к Казани.

Столько слов на ноевом языке, но ни одно не слетит с уст: человек, выучивший только что армянский, не в силах заговорить на арамейском, если овладел им лет десять назад.

«Потом хоть потоп — мы готовы», — заявляют Богу одни дерзкие.

«Если завтра потоп — мы готовы», — заявляют Богу другие.

И только Исаак смеётся.

«Завтра всегда потоп, — думает Ной. — Вот, собственно, что должен помнить каждый человек. Завтра всегда потоп».

Завтра всегда потоп, Йоси.

Завтра всегда потоп, Шломо.

Завтра всегда потоп, Ицик, и ты правильно делаешь, что смеёшься. Завтра всегда потоп, милый.

Завтра всегда потоп, Ицхак, и ты можешь веселиться.

Бесслёзно рыдай, Исаак, смейся своим рыданиям, толкай колесо к Казани.