Завтрак у моря

Рассвет над морем, ах, рассвет над морем… скажи мне, о читатель, разве при виде пуховой дымки на горизонте, где небо сходится с изумрудной водой, не сожмется сладкой истомой твое сердце? Разве не переполняется радостью твоя душа, когда огромное пунцовое солнце лениво и томно показывает свой краешек? Когда, подобно нежному цветку, расцветает, оживает весь пейзаж: по голубому мерцающему перламутру моря, от солнца к твоим ногам, бежит прелестная дорожка из малиновой ряби, а легкие облачка, подсвеченные розовым и золотым жаром, тают в бездонной небесной голубизне…

В то утро, жадно вдыхая аромат крепкого соленого бриза, я переводила взгляд то на таинственную морскую даль, то на него — на его крепкие загорелые руки, на такое милое, родное лицо… Он, по своему обыкновению, прихлебывал крепкий горячий кофе, и смотрел на меня тем ласковым взглядом, каким умел смотреть только он.

— Ну что ты рассматриваешь там? — спрашивал он, кивая на горизонт. — Там море, и ничего больше. Кушай рыбку, душенька.

И я, не заставляя себя упрашивать дважды, уплетала свой неизменный рыбный завтрак. (Ну что поделаешь, вот такая у меня слабость: на завтрак я обожаю свежую рыбу, и никакие круассаны мне не нужны…).

А потом я снова смотрела в его глаза — голубовато-зеленые, как морская даль — и понимала, что он — мой Единственный…

Наши с ним отношения казались такими прочными, такими буквально обреченными на вечную взаимность…, но однажды случилось нечто странное: он исчез.

***

В то утро я долго ждала его — то прижмуривая глаза, то открывая их — в надежде, что он вот-вот появится. Я не могла поверить в то, что все переменилось, и ничего, как прежде, больше не будет; это означало бы, что душа моя из перламутровой нирваны рухнет в ужас, которому нет названия… Но, Боже мой! — все было как всегда — шуршание ракушек в пене прибоя, крохотный белый парус на фоне скал. Короче, весь мир был на месте, только его не было. Но зачем мне весь мир без него?!

«Он не мог вот просто так… с ним что-то случилось!» — эта мысль горячим пульсом стучала у меня в висках. Надо было идти искать его, но где?!

Только сейчас я поняла, как мало я знала о нем. Кто его друзья? Где он живет? С беспечностью юности я принимала все, как есть: мне казалось, что моя осведомленность о деталях его жизни разрушит ту ауру очарования, которая придавала особую пикантность нашим отношениям. И только теперь я поняла, как это было опрометчиво.

Не зная, куда деваться, я сначала поплелась, куда глаза глядят. А затем, отвечая на чувство вспыхнувшей тревоги, встрепенулась — и мои легкие ножки понесли меня по всему курортному городку. Он должен где-то быть, я его увижу… я непременно его увижу…

Я неслась мимо ярких клумб и фонтанов, мимо пестрой праздной толпы курортников, неслась вдоль прекрасной кипарисовой аллеи, мимо всех рядов лавчонок, торгующих бижутерией, пляжными шляпками и прочей чепухой, но увы! — но его нигде не было.

Наконец, я выдохлась, и уселась возле огромной клумбы, полной кремовых роз. Их пряный, чарующий аромат немного успокоил меня — и в то же время взволновал. Глядя на раскрывшуюся чайную розу, я всегда испытывала странное, необъяснимое томление, как будто в самой сердцевинке ее — там, где посреди тычинок копошится тяжелый шмель, — спрятано какое-то обещание, обещание будущего счастья, настолько прекрасного, настолько невозможного, что выразить нет сил? Счастья сладкого, как запах тягучего розового масла… я закрыла глаза, упиваясь ароматом — а затем снова их открыла…

И тут я увидела такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Он — мой Единственный! — стоял у лотка с мороженым, весело воркуя с какой-то блондинкой. Но это еще не все! Сердечко мое захолонуло от гнева, когда я увидела, что его ладонь сначала легла ей на талию, а потом уверенно и ласково опустилась пониже, на круглую накачанную попу…

Мои глаза злобно сощурились…

Сказать, что девица не понравилась мне — не сказать ничего. «Ревность!» — воскликнет читатель, и будет прав — но только отчасти. Мысль, что мужчина, которого ты считала безраздельно своим, променял тебя на другую, болезненна сама по себе, кто спорит? Но увы — вдвойне болезненной она становится при осознании того, что выбор его был недостойным! Мужчина, изменивший мне с такой позорной соперницей, просто не стоил ревности — но все же, отчего, отчего так больно?!

Итак, я рассматривала ее. Слишком пухлые губы, явно знакомые с силиконом; татуировка на плече — о Боже! Какая вульгарность! Слишком длинный нос — фи. А эти леопардовые лосины! Они сто лет как вышли в тираж, но да… мужчины про это еще сто лет как знать не будут. А топик со стразами! Какой моветон! Но самое противное — это ее выражение глаз, в котором ни на грош не было той «моральной недоступности», о которой так точно писал граф Толстой, и которая должна быть украшением любой девушки. Ее же глаза, напротив, отчетливо говорили, что она любому позволит все, более того! — ее глаза манили каждого мужчину, словно говоря: «двери для тебя открыты настежь, и тебя примут с радостью, милый! И да, твои слабости и капризы угаданы заранее … и да, о твоих тайных желаниях я знаю даже больше, чем ты знаешь сам, и оттого — вперед, все будет, как ты хочешь…»

Мда.

Надо признать, соперница была хотя и позорной, но грозной. Не сочтите за парадокс. Ибо те лучшие добродетели достойной девушки, о которых мужчины так много говорят, а именно скромность, девственность, целомудрие и далее по списку — все они на практике бессильны перед этой наглой доступностью, перед этим дерзким вызовом сексуальной самки… И что тут делать?!

А он!!! Он смотрел на нее простодушно-доверчивым взглядом святого ребенка, улыбаясь так, что было ясно — попроси она, и он все сердце свое, всю жизнь и все свое имущество преподнесет ей на блюдечке…

«Опомнись, безумец! Что ты творишь!» — хотелось крикнуть мне, но увы — я понимала, что сейчас он во власти ее чар; что мой крик прозвучит для него просто жалким мяуканьем голодного котенка и ничего не изменит… Ничего, ничего, ничего…

Ноги меня не держали. Я отползла в тенек, опустилась на газон рядом с кустиком голубоватой туи, и попыталась собрать до кучи все свои мысли…

Мой Единственный и блондинка уходили, смеясь, лакомясь мороженым. Я, обессилевшая, убитая, опустошенная, оставалась неподвижной — я была не в силах даже пошевельнуться. Когда же они превратились в крошечные фигурки в конце аллеи — я, шатаясь, встала и заставила себя пойти за ними. И так, стараясь держаться тени, пробираясь под кронами платанов, я сопровождала их весь день. Я узнала, где он живет, проследив, как они вошли в его подъезд. Я попыталась представить их вместе, но поняла, что еще немного — и слезы потекут у меня из глаз. Развернувшись, я поплелась домой…

***

Когда под вечер, совершенно без сил, я добралась до дому, то обнаружила нечто новое: на высокой веранде был накрыт стол — по-праздничному, с льняной скатертью вместо привычной клеенки. А в прохладе комнаты, на диване перед телевизором, сидела девчонка лет семнадцати, загорелая симпатичная шатенка в шортах и белой майке…

— А вот и Басенька пришла, — заворковала Клавдия Ивановна, — Мариночка, знакомься, это Бася… Вот, Басенька, племянница моя дорогая в гости приехала…

— Бася, хочешь мороженого? — весело-дружелюбно предложила девушка.

Я плюхнулась рядом с Мариной на диван. По телевизору вместо привычного сериала (ничего другого тетя Клава никогда не смотрела) шла передача про айкидо… Фигурки в белых японских костюмчиках кувыркались на татами. Меж тем закадровый голос вещал, что айкидо, как все восточные единоборства, является настоящей философией, построенной на идее, что превозмочь противника можно и нужно, использовав его собственную силу…

Я задумалась.

Снова и снова перед моими глазами вставал образ наглой девицы, захомутавшей моего Единственного. Сила… в чем ее сила… Ее сила — это сладкая, возбуждающая доступность, которую так легко считать с ее взгляда, языка ее тела, всего ее облика. Она опьяняющим ядом капает мужчине прямо в душу, она делает ее в глазах любого мужчины неотразимой… Как мне использовать эту ее силу против нее самой?!

***

Я опущу описание событий дальнейших двух недель, ибо мне больно о них вспоминать — увы, я слишком ранима. Скажу одно: я преследовала эту парочку везде и всюду. Однажды, на пляже, когда они отправились купаться, мне удалось стащить ее очки и закопать в песке. Затем я злорадно наблюдала, как она, брызжа слюной, в бешенстве высказывает моему Единственному, что это он виноват, взял ее очки — ведь он точно же брал их! Да, да, нацеплял смеху ради на свой нос — и вот, куда-то посеял! А эти очки, ты знаешь, сколько они стоят? Да что ты вообще можешь знать, эти очки она купила в каком-то супер-пупер-бутике…

Упиваясь скандалом, я уже решила было, что все прекрасно, и еще чуть-чуть — и он поймет все про ее мерзкий характер, и про ее суть. Но ничуть не бывало! На другой день они снова были вместе, и, совершая променад, она вещала, выпятив губу:

— Ну, из всей современной литературы я предпочитаю Коэльо, а также Пикассо и Вагнера, — после чего мне захотелось расцарапать ей физию…

Итак, я таскалась за ними целыми днями, как проклятая — тщетно ломая голову, что бы такого предпринять. И внезапно, в один поистине прекрасный день — видимо, по наитью свыше — я сделала то, что положила конец всему этому безобразию…

В тот день он оставил ее «на минутку», отправившись что-то купить. Она же стояла со скучающе-высокомерным видом, оттопырив нижнюю губу, свысока созерцая пляжную толпу. Чем они ей не угодили? — невольно подумалось мне. Что такого, достойного презрения, нашла она в этих людях?

Зазвонил ее айфон. Она вынула его, и защебетала, оживившись лицом:

— А, приветик, чмоки-чмоки… Да, отдыхаю, как? — а, так себе… Кавалеры? Да есть один, но… какой ресурсный, скажешь тоже! Живет в панельной однушке… Горе луковое… Кукурузу вон покупать пошел… да уж, на ресторан его не раскрутишь… ну ладно! Чмоки-чмоки.

Рядом со мной, судя по звуку, открылась дверца автомобиля. Я повернула голову, и точно — то была дверца огромной блестящей машины. Мужчина лет сорока пяти, вылез из нее, держа в руках кучу пакетов, попытался ее захлопнуть — а затем что-то зазвенело…

Это были ключи, которые он неловко выронил из рук.

Поднять ключи он не мог, ему мешали загруженные руки, поэтому пакеты он сунул на багажник, прежде чем нагнуться, и… обнаружить, что ключей уже нет. Ибо рядом с машиной крутилась я, звенела ключами, дразня и сверкая глазами…

— Эй, стой! — крикнул он.

Зажав ключи в зубах, я одним прыжком оказалась рядом с девицей. Прыгая и дразня, я вертелась так, что каждый раз она оказывалась между мною и мужчиной. А он — красный от жары, с мокрыми подмышками, с каплями пота на лысине, крутился, мучился, пытаясь меня схватить, но куда там! И каждый раз, после очередного виража, он утыкался носом в ее роскошный бюст пятого размера…

Когда он уже выдохся совершенно, я демонстративно швырнула ключи под ноги девице, и припустила прочь…

Из-за угла я видела, как девица великодушно нагнулась, подняла ключи и вручила их мужчине, который стоял перед ней, переводя дыхание и держась за сердце. Затем она пропела низким, грудным, и даже слегка развратным голосом:

— Бедненький! Вам плохо, да?

Не отрывая взгляда от ее шикарных персей, которые, говоря по правде, были стразовым топом не прикрыты, а скорее так — слегка декорированы, он пробормотал:

— Да не… я бы не сказал…

Через несколько минут они сели в его огромный автомобиль, причем ее взгляд, который она бросила на пляжную толпу, был совершенно взглядом ликующей победительницы… Когда сияющий, черно-лаковый красавец автомобиль уже скрылся за поворотом — появился он, мой Единственный, с охапкой вареной кукурузы в руках и растерянно заозирался по сторонам…

***

Прошло еще два дня. Я подружилась с Мариной, и, сидя дома перед телевизором, смотрела вместе с ней научно-популярные передачи. И, наконец, не выдержала: с утра пораньше пошла на наше заповедное место…

Он был там. Вид у него был поникший. Нет, я не могла на него сердиться. Что с него взять, в конце концов: он наивен, как все мужчины, и, как всякий мужчина, готов поддаться слабости… Я была так рада его возвращению, что все мои другие чувства потонули в сладком потоке нежности, заполнившем меня всю…

Я подошла сзади, прильнула к нему, ткнулась носом… Он обернулся.

— Привет, малышка, — он протянул руку, и погладил меня по голове, а я зажмурилась от нахлынувшего блаженства.

Затем он вернулся к своему кофе, который он, как и прежде, прихлебывал из пластмассового колпачка большого термоса, что стоял на сером бетоне пирса, рядом с его раскладным стульчиком. Поплавки его удочек были неподвижны, ведерко — совершенно пустым, и я уже испугалась, что опять останусь без завтрака…, но внезапно один из поплавков дрогнул. Мой Единственный мгновенно выхватил рыбу из воды; то был крохотный серебристый малек, яростно мельтешивший, бешено трепыхавшийся в воздухе.

— Ну, вот тебе твоя рыбка, — сказал он, и даже деликатно постелил для меня газетку, прежде чем положить на пирс рыбешку — а затем почесал меня за ушком. Я благодарственно замурлыкала, распушила задранный к небесам хвост, потерлась о его ноги, и принялась за угощение.

— Эх, Муська… Все бабы стервы, одна ты меня любишь, — бормотал он, гладя мою пушистую спинку.

Я могла бы возразить ему с достоинством, что меня зовут не Муська, а Бася, что является сокращением от благородного имени Бастет — если бы я умела сказать хоть что-то, кроме «мяу». Еще я подумала, что надо бы его познакомить с Маринкой, но всему свое время…

Я подняла голову, вдохнула крепкий свежий бриз, полюбовалась на горизонт и, громко мурча, с упоением зачавкала рыбкой. Отношения — это такая чушь, в конце концов, а вот завтрак… Завтрак у моря — это святое.