Зайчик Пушок спасает луну в лесу

В самой чаще Дремучего Леса, где сосны-великаны касаются макушками облаков, а папоротники хранят тайны древнее самой земли, стоял уютный домик под корнями старого дуба. Там жил зайчик по имени Пушок. Шёрстка у него была мягче июльского пуха одуванчика, уши — бархатные и чуткие, а глаза — два больших опаловых озера, в которых плескалась бездонная доброта. Но славился Пушок во всей округе не этим. Славился он своим необыкновенным, даже для зайца, умением бояться.

Он боялся тени от пролетающей вороны, принимая её за лапы чудовищного Когтехвоста, о котором шептались бурундуки по вечерам. Боялся шуршания листьев, ему чудились в нём крадущиеся шаги рыжей плутовки Лисы. Боялся глубокого сумрака под елями и даже слишком громкого пения петуха с дальнего хутора. Мама-зайчиха вздыхала, папа-заяц, старый воин, постукивал лапой, а мудрая Бабушка-Ёжиха, жившая неподалёку в уютной норе, вынесла вердикт: «Храбрость не в том, чтобы ничего не бояться, а в том, чтобы идти вперёд, даже когда страшно. Но твоему Пушку нужен особый путь».

Однажды вечером случилось нечто невообразимое. Небо, только что затянутое апельсиновыми и лиловыми полосами заката, вдруг почернело, будто его залили густыми чернилами. Но ни одной звезды, ни привычного серпика луны не проступило в этой тьме. Наступила абсолютная, густая, звенящая тишиной темнота. Лес замер. Перестали трещать сверчки, умолкли даже ветры. И в этой тишине из Недр, из-под Корней Мира, пополз холод. Не зимний, колючий и свежий, а липкий, обессиливающий холод пустоты, который забирал из всего тепло, свет и надежду. Это был холод Волшебника Пустоты, существа, питавшегося страхами и погашавшего огни.

В домике у дуба Пушок дрожал, закутавшись в самый тёплый плед из заячьего пуха. Но тут скрипнула дверь, и вошла Бабушка-Ёжиха, её иголки тихо позванивали в темноте. «Всё кончено, — просто сказала она. — Волшебник Пустоты украл Луну и запер её в своей ледяной крепости на вершине Горы Отзвуков. Пока Луна в плену, тьма будет сгущаться, холод — усиливаться, а страхи оживут и станут хозяевами леса. Нужен тот, кто спустится в Недра, пройдёт через Топи Страха, найдёт крепость и освободит Луну».

«Но кто же это сможет?» — прошептал папа-заяц, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Все звери в лесе были сильными, ловкими, быстрыми или мудрыми, но сердце каждого уже сжималось от наступающего холода пустоты.

Бабушка-Ёжиха посмотрела прямо на Пушка. Её маленькие глазки блестели в темноте, как две бусины. «Нужен тот, чьё сердце знает все оттенки страха. Кто сможет отличить истинную тень от ложной. Кто услышит шёпот пустоты и не послушается его. Иди, Пушок. Твой страх — теперь твой компас».

Зайчик почувствовал, как под его лапками уходит земля. Идти? Одному? В эту тьму? Он хотел заплакать и спрятаться под кровать. Но тут он увидел, как мама поёжилась от холода, как папа беспомощно опустил уши. Он увидел в окно (вернее, почувствовал в непроглядной черноте) свой лес, свой мир, который медленно умирал. И в его маленьком, полном страхов сердце, шевельнулось что-то новое, тёплое и острое, как шишка. Это была Любовь. Любовь к родителям, к дому под дубом, к полянке с одуванчиками, к шумному ручью. Она была сильнее страха.

«Я пойду», — тихо сказал Пушок. Слово было таким тихим, что его почти не услышали. Но Бабушка-Ёжиха кивнула. Она дала ему три дара: сухарь из волшебного хлеба, который никогда не кончается, крошечный фонарик-светлячок в резной тыквенной скорлупке (он светил неярко, но его свет не могли поглотить тени) и тёплый шарфик, связанный из паутины лунатных пауков и шепота ветра.

Так началось путешествие Пушка. Первым делом ему предстояло найти Вход в Недра. Им служил старый колодец на опушке, о котором ходили леденящие душу легенды. Дорогу к нему Пушку подсказал старый Филин, сидевший на суку. Его глаза, как два жёлтых месяца, видели сквозь мрак. «Умом я понимаю, что посылать тебя – безумие, — прохрипел Филин. — Но сердце говорит иное. Спускайся, зайка. И помни: самое страшное чудовище всегда рисует твоё же воображение».

Колодец был чёрной дырой в мире. Пушок, дрожа всеми лапками, зажёг свой фонарик-светлячок. Луч, тонкий, как иголка, прорезал тьму. Зайчик глубоко вдохнул, уцепился за скользкие камни и начал спуск. Со стен сочилась влага, капли звучали, как отсчёт времени. Он спускался часами. И вдруг камни кончились. Он прыгнул в пустоту и приземлился на что-то упругое и тихое. Это был мох в огромной пещере – Преддверии Недр.

Здесь царил полумрак. Свет светлячка выхватывал из темноты гигантские сталагмиты, похожие на застывших великанов. И тут Пушок услышал Шёпот. Он полз из самой глубины, обволакивая разум. «Зачем идти? Ты так мал. Ты слаб. Твои лапки дрожат. Лучше сядь здесь, съешь свой сухарь и усни. Во сне тепло и нет страха». Голос был сладким, убаюкивающим. Пушок едва не поддался. Ему так хотелось прекратить этот ужас! Но он вспомнил холодную спину мамы, беспомощность в глазах отца. Он потрогал шарфик Бабушки-Ёжихи. «Нет, — сказал он шёпоту, и его голос прозвучал неуверенно, но твёрдо. — Я должен идти». Шёпот затих, обиженно шипя.

Следующей преградой стали Топи Страха. Это было не болото с водой, а болото из теней, воспоминаний и сгустков чужого ужаса. Там пузырились пугающие образы: внезапно вырастающая тень Когтехвоста, свирепый оскал Лисы, грохот падающего дерева. Топи пытались затянуть его, предлагая утонуть в знакомых кошмарах. Пушок зажмурился. Его собственный страх, который он так хорошо изучил, стал его щитом. «Это не настоящая лиса — у неё нет запаха теплой шерсти и хитрости в глазах. Это не настоящий Когтехвост — его тень не отбрасывает отблеска звёзд», — бормотал он, как заклинание, шагая по зыбким, но проступавшим под его лапками кочкам-островкам надежды. Он прошёл Топи, потому что знал лицо своего страха и не позволил ему обмануть себя новыми масками.

На выходе из Топей его ждал страж — гигантский Каменный Червь, существо слепое, но чувствующее вибрацию малейшей дрожи. Его тело было из грубого камня, а пасть — пещерой с острыми сталактитами. Пушок замер. Червь медленно поворачивал свою слепую голову в его сторону, улавливая страх. И тогда зайчик сделал нечто безумное. Он… перестал бояться. Вернее, он позволил страху быть, но не позволил ему собой управлять. Он представил не ужас червя, а тепло маминых объятий, вкус морковного пирога, солнечные зайчики на лесной поляне. Он думал о Любви. Вибрация его дрожи сменилась другой, тёплой и спокойной частотой. Каменный Червь замер в недоумении, а затем, фыркнув, уполз в расщелину, не найдя в зайчике привычной пищи — панического ужаса.

Пушок шёл дальше, и путь привёл его к ледяной реке, которая текла вверх, к своду пещеры. Это была река Забвения. Её воды, если из них напиться, стирали память о том, ради чего ты идёшь. Перейти её можно было только по скользкой, прозрачной, как стекло, ледяной дуге. Лёд был тонким и хрупким. Один неверный шаг — и холод забвения навсегда унесёт тебя в небытие. Пушок ступил на лёд. Под лапками похрустывало. Он скользил, балансировал, сердце стучало в горле. На середине моста из тумана над рекой возник образ. Это был он сам, но уверенный, сильный, с блестящей медалью на груди. «Зачем тебе это? — спросил двойник. — Вернись. Там тебя ждёт слава самого храброго зайца, ведь ты уже прошёл так далеко. Остальное — глупость». Искушение было велико. Признание, избавление от насмешек… Но Пушок посмотрел на фонарик-светлячок в своей лапке. Он светил преданно и скромно. «Нет, — сказал Пушок. — Я иду не за славой. Я иду за Луной. Для своего дома». Образ двойника рассмеялся и растаял. Пушок перебрался на другой берег.

И вот, измученный, но не сломленный, он увидел её. Гора Отзвуков. Она не была высокой, но вся состояла из чёрного, впитывающего свет льда. Каждый шаг отзывался эхом, которое возвращалось шепотом твоих же самых потаённых мыслей. На вершине высилась ледяная, ажурная и жуткая крепость Волшебника Пустоты. В её центральном шпиле, словно в ловушке, мерцал тусклый, забранный в ледяную решётку свет. Это была пленённая Луна.

Подняться на гору было пыткой. Лёд обжигал лапки холодом, эхо шептало: «Ты не справишься, ты неудачник, все будут смеяться над тобой». Пушок шёл, повторяя имена родителей, вспоминая слова Бабушки-Ёжихи. Наконец, он стоял перед вратами крепости. Они были огромными и бесшовными. Как войти?

И тут он вспомнил про сухарь. Бабушка говорила: «Он никогда не кончается, но может пригодиться и не как еда». Пушок отломил крошечный кусочек и положил его перед вратами. Он прошептал: «Для тех, кто голоден не едой, а светом». Из тени у врат выползло маленькое, дрожащее существо — Дух Голода, вечно неудовлетворённый и злой. Оно схватило сухарь и, с жадностью съев, икнуло. И от икоты тяжёлые врата… дрогнули и приоткрылись на волосок. Этого было достаточно.

Пушок проскользнул внутрь. Тронный зал был пуст и безмолвен. В центре, на ледяном пьедестале, висела в ледяной клетке крошечная, размером с яблоко, Луна. А у её подножия сидел сам Волшебник Пустоты. Он был не страшным великаном, а тщедушным, полупрозрачным существом, похожим на сгусток тумана. Его сила была не в мощи, а в умении находить и растить страх в других.

«А, — прозвучал голос, похожий на скрип льда. — Герой. Какой смешной и маленький. Ты прошёл через мои испытания. Но теперь-то ты здесь один. И твой страх… он такой сладкий, такой чистый! Я чувствую его. Он сейчас затмит всё».

Волшебник протянул руки, и из стен поползли тени. Они принимали облик всего, чего боялся Пушок, но в десятки раз больше и реальнее. Здесь был и настоящий Когтехвост — ящер с когтями из стали, и стая волков с горящими глазами, и грохочущая лавина. Ужас, физический, парализующий, сковал зайчика. Он отступил, прижав уши. Волшебник засмеялся сухим, как мороз, смехом.

И в этот самый миг, когда тьма почти поглотила его, Пушок посмотрел на Луну в клетке. Её слабый свет упал на шарфик Бабушки-Ёжихи. И зайчик понял. Он понял главное. Волшебник Пустоты питался его страхом. Без этого страха он был ничем. Пустой оболочкой.

Пушок выпрямился. Он не перестал бояться. Нет. Страх бился в нём, как птица в клетке. Но зайчик посмотрел на чудовищ и… улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, он собрал все свои воспоминания о свете: первый луч солнца на росе, тёплые объятия мамы, огоньки светлячков над летним лугом, блеск ручья, смех друзей. Он наполнил своё сердце этим светом до самых краёв.

«Я боюсь, — громко и чётко сказал Пушок. — Я очень боюсь вас всех. Но я люблю свой лес сильнее, чем боюсь!»

Он сорвал с шеи шарфик. Тот, сплетённый из лунной паутины и шепота ветра, вобравший в себя тепло зайкиной любви и храбрости, вдруг засиял изнутри мягким серебристым светом. Пушок размахнулся и набросил шарф на ледяную клетку с Луной.

Раздался звон, словно разбилось миллион хрустальных бокалов. Лёд клетки треснул и рассыпался на бриллиантовую пыль. Крошечная Луна, почувствовав свободу, взмыла вверх и выросла в огромный, ослепительный шар, наполняющий зал сиянием, в котором не было места теням. Чудовища завизжали и растаяли, как иней на солнце.

Волшебник Пустоты вскрикнул. «Нет! Моя тьма! Моя пища!» Но он таял на глазах, растворяясь в ярком свете, пока от него не осталась лишь маленькая, жалкая лужица талой воды.

Луна, освобождённая, мягко опустилась, коснулась Пушка лучиком, согревая его и залечивая усталость, а затем плавно выплыла в пролом в крыше крепости и устремилась ввысь, на своё законное место на небе.

Тьма в Дремучем Лесу рассеялась в один миг. На небе сияла полная, невероятно яркая Луна, будто помолодевшая и набравшаяся сил. Холод отступил. Лес вздохнул, запел, зашумел. Жизнь вернулась.

Обратный путь Пушка был триумфальным шествием. Теперь его фонарик-светлячок был не нужен, и он отпустил его на волю. Лесные звери, от самых малых до самых великих, выходили ему навстречу, кланяясь и благодаря. Но зайчик не чувствовал себя героем. Он просто очень спешил домой.

У домика под старым дубом его ждали. Мама, папа и Бабушка-Ёжиха стояли и смотрели на освещённую луной тропинку. И когда он выбежал на полянку, его подхватили, обняли, расцеловали. Он рассказывал свою историю всю ночь, а Луна светила так ярко, что было светлее, чем днём.

С тех пор Пушок… всё равно остался немного пугливым. Он мог подпрыгнуть от неожиданного хлопка или шороха. Но в его глазах появилась глубина и уверенность. Он узнал свой страх и подружился с ним. Он понял, что храбрость — это не отсутствие страха, а голос, который говорит: «Иди» — даже когда все твои лапки дрожат. А ещё он понял, что самый маленький и робкий может совершить самое великое дело, если делает это не для славы, а из Любви.

Луна же с той поры светила над Дремучим Лесом особенно ласково и ярко. Говорят, если очень внимательно посмотреть на неё в полнолуние, можно увидеть не просто моря и кратеры, а отблеск серебристого шарфика и крошечную тень зайчика, который навсегда стал её хранителем и самым верным другом. И в самые тёмные ночи жители леса знали: стоит посмотреть на Луну, и на сердце станет светлее и теплее, потому что её свет с тех пор был наполнен ещё и храбростью одного маленького зайчика по имени Пушок.