Зайчик: Сёма

Земля не шевелилась три тысячи лет. Она была мертвой, промороженной до самого основания, скованной вековой тишиной сибирской тайги, которая больше походила на склеп, чем на лес. Но этой ночью незыблемый покой был нарушен. Глубоко под корнями искривленных кедров, в месте, где сама реальность казалась истонченной, заворочалась исконная тьма.

Оно не имело формы. Это был сгусток инфернальной, вязкой материи, напоминающей не то ожившую ртуть, не то разложившуюся сырую нефть. Существо медленно, с хтоническим упорством протискивалось сквозь пласты суглинка, оставляя за собой маслянистый, зловонный след. У него не было костей, чтобы ломаться, не было нервов, чтобы чувствовать холод, и не было легких, чтобы задыхаться в тесноте могилы. Была лишь воля - слепая, голодная и абсолютно пустая.

Когда оно наконец вырвалось на поверхность, земля под ним обиженно хрустнула, словно треснул старый череп. Тайга встретила его обжигающим морозом, который мгновенно превращал любую влагу в ледяные иглы. Существо замерло посреди поляны, подрагивая всем своим аморфным телом. Сейчас оно выглядело как матовая черная сфера, покрытая сетью пульсирующих жил, в которых вместо крови текло нечто темное и густое. Оно не видело глазами, но оно ощущало изнанку этого мира: вибрацию каждой снежинки, тяжелый вдох спящего леса и… ритм.

Тук-тук. Тук-тук.

Ритм был живым. Совсем рядом, за поваленной, гниющей елью, затаился заяц-беляк. Зверек превратился в комок вибрирующего тепла, его ноздри судорожно дергались, ловя запах смерти. Секунда - и заяц, подчинившись первобытному ужасу, рванул в сторону, взрывая лапами наст.

Существо среагировало. Черная масса вздыбилась, вытянулась и начала стремительно, с омерзительным хлюпаньем менять пигментацию. Оболочка пошла рябью, из неё, точно из густого киселя, вылепливались длинные уши, мощные лапы и хвост. Белая шерсть проросла за доли секунды, но это была не мягкая опушка, а жесткие, похожие на иней иглы, скрывающие чужеродную плоть.

Первая попытка встать была жалкой. Заяц-мимик завалился на бок, его конечности выгибались под неестественными углами, кости внутри щелкали, как сухие сучья, подстраиваясь под нужную форму. Существо замерло, анализируя геометрию движения. Вторая попытка. Третья. К четвертому разу лапы обрели пугающую твердость.

Спустя мгновение по заснеженному лесу уже мчался не сгусток слизи, а грациозная пародия на беляка. Он преодолевал завалы с пугающей легкостью, совершая прыжки, которые были слишком длинными для такого маленького существа. Мимик не знал усталости, его мышцы не закислялись, но внутри, в самом центре его существа, разрасталась черная дыра.

Голод.

Обоняние, скопированное у жертвы, подсказало путь. Существо в облике зайца жадно грызло промерзшую кору, выдирая из неё целые щепы, обрывало обледенелые побеги ивняка. Оно имитировало жизнь настолько неистово, что его нутро начало вырабатывать едкие соки, переваривающие древесину в однородную серую массу. Это была лишь иллюзия сытости. Слабенькая, дрожащая свеча на краю бездны.

Так прошло два дня. Существо изучало лес, становясь идеальным зеркалом для своих жертв. Но настоящий мир уже готовил для него испытание плотью.

На третий вечер, когда тени от елей стали похожи на черные пальцы, тянущиеся к горлу, Мимик замер. Он услышал не звук - он почувствовал саму жажду крови. Хруст наста под тяжелой, когтистой лапой.

Из-за густого подлеска вышел волк. Огромный самец, седой от старости и инея, с изорванным ухом и мутным, желтым взглядом. Хищник не спешил. Он чувствовал в этом зайце что-то… неправильное. Запах был верным, форма - безупречной, но аура, исходящая от существа, заставляла шерсть на загривке волка вставать дыбом, а в пасти скапливаться горькую слюну. Зверь нутром чуял, что перед ним не добыча, а прореха в ткани реальности.

Волк припал к земле, издав утробный, леденящий душу рык.

Мимик перестал жевать. Он медленно, с механической точностью повернул голову к хищнику. Его заячьи глаза, обычно влажные и полные страха, теперь смотрели на волка со спокойствием мертвеца, вычисляющего траекторию атаки.

В следующее мгновение реальность поплыла. Тело зайца начало раздуваться, кожа натягивалась до предела, пока не лопнула с сухим треском. Из разрывов хлынула черная масса, поглощая белую шерсть. Кости внутри затрещали, перемалываясь и вытягиваясь, формируя мощный хребет и челюсти. На глазах у оцепеневшего волка из маленького зверька вырос его точный, зеркальный двойник. Узор седых волос, наклон ушей, даже шрам на левом боку - Мимик выпил его образ целиком.

Волк взвыл - не от злости, а от абсолютного, нечеловеческого ужаса. Он бросился в атаку, впившись «чужаку» в горло. Его зубы вошли в плоть, но вместо вкуса крови он почувствовал лишь холод и вязкую, неживую материю, похожую на замерзший свинец. Крови не было. Тишину тайги не нарушил ни хрип, ни рык боли.

Двойник лишь слегка наклонил голову, глядя, как старый хищник в агонии пытается разорвать его шею. А затем Мимик раскрыл пасть.

Это не был волчий оскал. Челюсти разошлись шире, чем позволяла любая анатомия, обнажая ряды черных, иглообразных зубов, растущих прямо из тьмы. Одним рывком Мимик захватил голову волка. Раздался оглушительный хруст ломающегося черепа - звук был сочным и жутким, как если бы кто-то раздавил тяжелым сапогом крупный плод.

Пожирание было методичным и тошнотворно детальным. Мимик не просто рвал мясо - он поглощал его на молекулярном уровне. Ткани волка растворялись в черной субстанции, кости перемалывались в мелкую пыль, а вместе с плотью в разум Мимика хлынули обрывки чужой жизни.

Вспышки чужой памяти: смрад логова, тепло стаи, вкус первой крови, запах течной самки и доминирующий рык вожака. Мимик замер, переваривая этот поток информации. Теперь он знал не только как двигаться. Он знал, что такое «дом». Он знал, что такое «свои».

Оставив на снегу лишь абсолютно чистое пятно, на котором не осталось ни единого волоска, ни одной капли крови, новый волк поднял морду к луне и издал идеальный, лишенный всяких чувств, леденящий вой.

Прошло две недели. Лес окончательно превратился в монохромный кошмар. Белизна снега здесь не дарила чистоты - она резала глаза, как битое стекло, а чернота стволов казалась глубокими, гноящимися ранами на теле изможденной земли. Тайга не просто молчала, она затаилась, зажав в ледяных зубах крик любого, кто осмелится зайти слишком далеко. Это была тишина кладбища, где каждый хруст ветки звучал как кощунство.

Катя Смирнова прорывалась сквозь сугробы, не разбирая дороги. Её лицо, обычно надменное и с вечной ехидной улыбкой, сейчас было искажено гримасой первобытной ярости. Пока шла она выплескивала в морозный воздух всю ту гниль, что скопилась в её душе за долгие школьные часы.

- Ненавижу! Всех ненавижу! - шипела она, и её голос тонул в равнодушных кронах деревьев. - Полина… скрипачка вшивая, чтоб у неё пальцы в узлы завязались. И мать… «Катенька, ты должна быть примером! Катенька, не сутулься!».

Она выкрикивала проклятия в адрес учителей, одноклассников и всего этого захудалого посёлка, который душил её своей серостью. Катя остановилась, тяжело хватая ртом ледяной воздух. Дыхание вырывалось густыми, рваными клочьями, мгновенно оседая колючим инеем на меховом воротнике. Заметив поваленное, полусгнившее дерево, она тяжело опустилась на него.

Тишина леса навалилась сверху, тяжелая и липкая, как сырая земля. Но тишина не была абсолютной.

Катя замерла. Её слух, вычленил из безмолвия звук, от которого сердце пропустило удар. Это не был треск сучьев или свист ветра. Позади неё раздавалось тяжелое, мерное дыхание - узнаваемый звук крупного псового хищника. Так дышит волк после долгого бега: влажно, хрипло и пугающе близко.

Она медленно, чувствуя, как шея немеет от ужаса, повернула голову.

В десяти метрах от неё, в густой, синеватой тени старой ели, стоял волк. Крупный, седой самец с изорванным в клочья ухом. Но не шрамы пугали Катю. Волк не скалился. Он не припадал к земле, готовясь к прыжку. Он стоял идеально прямо, словно высеченное из гранита изваяние. Его желтые, остекленевшие глаза были прикованы к ней. Он не моргал. В этом взгляде не было голода зверя - в нём сквозило ледяное, механическое любопытство, от которого кожа на затылке Кати начала стягиваться в тугой узел.

Мимик наблюдал. Он уже вырезал половину стаи, он познал вкус теплой крови и хруст костей, но это существо было иным. В Кате не было страха жертвы; в ней полыхала ярость, такая же черная и бездонная, как его собственная пустота. Существо в теле волка пыталось осознать: что это за шумный, злобный зверь в яркой оболочке? Что заставляет её кричать на деревья?

- Пошёл… пошёл вон! - хрипло выдавила Катя, пятясь. Голос предал её, сорвавшись на жалкий писк.

Волк не шелохнулся. Он продолжал сверлить её взглядом, словно записывая в свою память каждое микродвижение её зрачков, каждую складку на её лбу, каждый удар сердца. Катя не выдержала. Гордость «хозяйки школы» рассыпалась, уступив место липкому, парализующему ужасу. Она сорвалась с места, проваливаясь в снег по колено, и припустила к дороге.

Она слышала его позади. Мимик не гнался за ней - он просто следовал, сохраняя одну и ту же дистанцию. Это было хуже погони. Казалось, её не пытаются съесть, её пытаются изучить. Тяжелый, ритмичный бег зверя за спиной звучал как обратный отсчет.

Выскочив на дорогу, Катя ослепла от удара двух ярких прожекторов. Скрип тормозов, вонь жжёной резины и удушливый выхлопной газ ударили в лицо. Старая черная «Волга» замерла в сантиметров от её ног, окутанная облаком пара. Из машины, чертыхаясь, выскочил мужчина в тяжелом драповом пальто.

- Смирнова? Ты в своем уме?! - Николай Борисович, директор школы, смотрел на неё с нарастающим гневом. - Ты что здесь забыла в такое время?

Катя, обычно такая острая на язык, сейчас вцепилась в его рукав так сильно, что костяшки пальцев побелели. Её трясло в лихорадке страха.

- Там… там волк! Он шел за мной! Он… он смотрел на меня! Николай Борисович, он до сих пор там!

Директор нахмурился. Он не верил в лесные страшилки, которыми пугали детей, но вид полуобморочной отличницы заставил его сердце екнуть. Он достал из багажника мощный фонарь и небольшой топорик - в этих краях без стали в руках в лес не совались.

- Сядь в машину и заблокируй двери, - бросил он коротко.

Мужчина подошёл к краю чащи и полоснул лучом света по черной стене леса. Деревья выпрыгивали из тьмы, отбрасывая длинные, уродливые тени, похожие на тянущиеся руки. Директор медленно водил фонарем по подлеску, ожидая увидеть блеск желтых глаз или серый бок хищника.

Но там никого не было.

Почти никого. Прямо в центре светового пятна, на девственно чистом снегу, сидел маленький белый заяц. Крошечный, пушистый зверек сидел идеально ровно, прижав лапки к грудке. Он не пытался убежать. Он не прятал уши. Его глаза - два абсолютно черных, неподвижных провала - были прикованы к лицу Николая Борисовича. Заяц смотрел, не моргая, с тем же леденящим, оценивающим вниманием, что и недавний волк.

Директор почувствовал, как по спине пробежал холодный, тошнотворный ток. Тревога, не имеющая под собой никакой логики, сдавила горло. Что-то в этом зайце было фундаментально неправильным - слишком симметричный, слишком неподвижный. Слишком… спокойный взгляд. Будто под белой шкуркой скрывалось нечто древнее и холодное.

- Черт те что… - пробормотал он, чувствуя, как лоб покрывается испариной, несмотря на мороз. - Заяц. Смирнова, ты что, зайца испугалась? У страха глаза велики.

Он быстро выключил фонарь, но еще несколько секунд стоял в полной темноте, кожей чувствуя, как этот немигающий взгляд продолжает прожигать ему затылок. Вернувшись в машину, он с силой захлопнул дверь и завел мотор.

- Довезу тебя. И чтобы завтра в школу без опозданий. И никаких больше прогулок, поняла?

Катя лишь кивнула, забившись в угол заднего сиденья. Она не видела зайца. Она помнила волка. И она знала, что у лесных зверей не бывает таких глаз.

Когда красные габаритные огни «Волги» начали тускнеть вдали, белое пятно на опушке шевельнулось. Заяц медленно поднялся на задние лапы, его тело начало странно удлиняться, теряя четкие контуры, превращаясь в нечто среднее между тенью и сгустком черного тумана.

Почти не касаясь лапами снега, Мимик скользнул вдоль обочины, легко перегоняя машину в густой тени придорожных деревьев. Он не знал, куда они едут. Но это его не остановило, любопытство было сильнее.

Машина директора, старая, лязгающая «Волга», тяжело пробивалась сквозь густую синеву поселковых сумерек. Мимик следовал за ней, как приклеенная тень. Он не бежал по дороге - он перетекал между заборами, скользил по крышам сараев, меняя плотность своего тела в зависимости от того, нужно ли ему было просочиться сквозь щель в штакетнике или перемахнуть через сугроб. Его не интересовал металл, бензин или шум мотора. Его вела невидимая нить чужой, концентрированной ярости, которую он зафиксировал в лесу и теперь смаковал, как след редкого зверя.

Машина остановилась у облупленной пятиэтажки, чей фасад напоминал серую, изъеденную грибком скалу. Катя выскочила из салона, даже не обернувшись, и скрылась за тяжелой, лязгающей железной дверью подъезда. «Волга», фыркнув сизым, ядовитым дымом, уехала, оставив после себя лишь запах гари и гнетущую тишину замерзшего двора.

Мимик замер за рядами покосившихся железных гаражей. Здесь пахло ржавчиной, старым машинным маслом и чем-то острым, живым. Из-под бетонного блока, подпирающего край одного из гаражей, донеслось тонкое, прерывистое «мяу».

Существо медленно повернуло голову. В узкой щели, заваленной мусором и прошлогодней листвой, сидел котенок. Совсем крошечный, серый, с огромными испуганными глазами, в которых отражался свет далекого фонаря. Он был воплощением беспомощности, случайной, нелепой искрой жизни в этом холодном бетонном мешке.

Мимик посмотрел на котенка. Затем - на окна дома, где на третьем этаже вспыхнул желтый прямоугольник света. Он снова перевел взгляд на кота.

Мимик подошел ближе. Его движения были лишены инерции, он перемещался так, словно пространство под ним не имело сопротивления. Котенок, почуяв неладное, выгнул спинку дугой и зашипел, обнажая крошечные клыки.

Пасть существа раскрылась не так, как у волка. Кожа на морде пошла радиальными трещинами, челюсти разошлись крестообразно, обнажая бездонную черную воронку глотки. Внутри вибрировали тысячи иглообразных зубов, созданных из той же матовой материи, что и его нутро. Без единого звука, одним молниеносным броском, Мимик захватил котенка.

Это не было просто поеданием. Это был процесс тотальной, насильственной ассимиляции. В тишине за гаражами раздался отчетливый, сочный хруст - так лопаются крошечные ребра под прессом. Хрупкий череп котенка смялся в мгновение ока, превращая мозг и кости в однородную кашицу. Мимик впитывал всё: структуру мягкой шерсти, форму когтей, устройство голосовых связок и тот самый генетический инстинкт «милоты», который заставлял людей терять бдительность.

Черная масса Мимика начала сжиматься, уплотняться, скручиваться в тугой узел. Спустя минуту на грязном снегу сидел точно такой же серый котенок. Только его глаза на долю секунды вспыхнули неживым, мертвенно-желтым светом, прежде чем подернуться привычной кошачьей влагой.

На следующее утро Катя вышла из подъезда, на ходу застегивая сумку. Воздух был колючим и серым, пропитанным запахом угля из котельной. Девочка была в дурном расположении духа: мать снова читала нотации об ответственности, а вчерашний ужас в лесу теперь казался ей досадной, позорной слабостью.

- Брысь! - бросила она, когда что-то пушистое коснулось её сапога.

Она посмотрела вниз. У её ног сидел котенок. Он выглядел почти карикатурно милым, но в его позе была странная, несвойственная животным неподвижность. Он смотрел на неё снизу вверх, не отводя взгляда ни на секунду. Катя замерла. Что-то в этом существе отозвалось в её душе - может, такая же холодная отчужденность, скрытая под мягкой, обманчивой оболочкой. Она наклонилась и быстро, почти украдкой, провела рукой по его голове. Шерсть была удивительно шелковистой, пугающе идеальной на ощупь.

- Ладно, живи пока, - буркнула она и пошла в сторону школы.

Мимик последовал за ней. Он шел шаг в шаг, идеально имитируя кошачью грацию, но не отвлекаясь на птиц, запахи помоек или других бродячих котов. Весь мир для него сузился до этой фигуры в яркой куртке.

Возле школы Катя попыталась ускорить шаг, надеясь, что котенок отстанет. Но когда она толкнула массивные двери, «серый комок» попытался проскользнуть следом, едва не попав под каблук.

- А ну пошел отсюда! Ишь, расплодилось блохастых, заразу только носят! - из-за угла вынырнула уборщица, тетя Зина, размахивая тяжелой, зловонной тряпкой.

Мимик замер перед ней. Он не испугался - он анализировал траекторию удара. Если бы Катя не стояла в паре метров, тетя Зина могла бы закончить свою смену в виде бесформенной кучи фарша за углом школы. Но Мимик понимал: это нарушит маскировку. Существо послушно отпрянуло, имитируя испуг, и выскочило на улицу.

Весь день Мимик просидел под школьным забором. Он сидел неподвижно, как чучело, не реагируя на крики детей во время перемен или на проносящиеся мимо грузовики. Снег медленно засыпал его спину, превращая его в неподвижный белый холмик, но он даже не отряхивался. Его взгляд был прикован к дверям школы с терпением камня, ожидающего эрозии.

Когда уроки закончились, Катя вышла на крыльцо в компании одноклассниц, громко обсуждая чью-то неудачную стрижку. Увидев серого котенка на том же самом месте, она осеклась.

- Ты всё еще здесь? - она подошла к нему, игнорируя недоуменные взгляды подруг. - Глупый какой-то. Мороз же, замерзнешь насквозь.

Котенок молчал. Он просто смотрел на неё, и Кате на секунду стало не по себе - казалось, в этих зрачках отражается не её лицо, а вся её внутренняя чернота, которую она так тщательно прятала от мира.

Она пошла домой. Мимик следовал за ней, как приклеенный. Когда они подошли к дверям её подъезда, Катя остановилась.

- Всё, пришел. Уходи, - она несильно топнула ногой по бетону. - Мама меня пришибет, если я тебя притащу. Слышишь? Домой иди, где там твоя кошка-мать?

Мимик не шелохнулся. Он сел, глядя на неё снизу вверх. В его неподвижности было что-то гипнотическое, парализующее волю. Катя вздохнула, чувствуя, как её привычная жесткость дает трещину. Ей хотелось иметь хоть что-то, что принадлежало бы только ей. Что-то, что подчинялось бы только её слову.

- Ладно… Попробую уговорить маму. Но если хоть раз нагадишь в углу - вылетишь с балкона, понял?

Мимик медленно склонил голову набок, считывая интонацию и закрепляя результат. Он понял: барьер пройден. Теперь он был внутри.

- Мяу, - произнес он.

Звук был чистым, мелодичным, безупречно скопированным.