Здесь могла быть ваша реклама

— Ну пойми ты, Петрович, — взвыл он, сложив ладони будто для молитвы, — не могу. Не могу, не могу и не могу!

— Да что такого-то, Русик? Реклама как реклама!

Хоть убей — не пойму, что не так с моим слоганом. Да и этот — важный, как гусь бумажный. Не может он. Уже два часа спорили непонятно о чём.

— А ты сам послушай! — ответил Русик.

Он тяжело поднялся, упираясь руками в столешницу, и вальяжно обошёл меня. Я сидел на одном из двух стульев, поставленных перед его столом специально, чтобы не сомневались в его значимости — всё-таки целый главный редактор целого радио «Заря». Прямо у входа, на тумбе, стоял старый магнитофон. Я и не удивился, что мою рекламу переписали на CD. Здесь всё какое-то старомодное, включая Русика. Он щёлкнул кнопку, и полилась весёлая частушка — моё же творение:

«Каждой гайке по ключу —

Будут все затянуты.

— А я гайки не верчу!

— Всё равно заглядывай!»

А дальше мужской голос протараторил: «Хозмаг «У Петровича», улица Дружбы Народов, 24/7. Мы за магазином «МИР».

Русик выключил магнитофон и завопил:

— Ну вот!

— Что «ну вот»? — я чуть не крикнул. — Ну вот что «ну вот»?

— Дурак ты, Петрович, — выдохнул Русик, — ну вот вроде образованный, а всё равно — дурак.

Он подошёл и присел не в своё кожаное кресло, а на стул рядом со мной.

— Это ж не реклама, Саша, это политическое заявление!

Чего? Наверное, мои брови улетели на затылок. Русик положил тяжеленную руку на моё колено и ласково, по-дружески, разъяснил:

— Ну вот смотри: частушка твоя прямо кричит: «У нас затягивают гайки!», а дальше, — он показал пальцами кавычки в воздухе, — про улицу Дружбы Народов двадцать четыре дробь семь. Что это? Просто адрес, по-твоему? Нет, Саша, это прямой тезис: «Мы хотим постоянной дружбы народов! Двадцать четыре на семь!». Потом вот это твоё пояснение: «Мы за магазином «МИР». А ну-ка, — он хлопнул меня по колену, — убери отсюда слово «магазином».

И подытожил:

— То-то же.

— Ты вообще дебил? — не сдержался я. — Какое нафиг заявление? У меня хозяйственный в жопе жопы мира, у тебя — радио, которое три полудохлые пенсионерки слушают. Кому мы сдались?

Русик покраснел, ноздри его зашевелились, кулаки сжались. Видимо, никак не мог понять, что в нашем городишке на тридцать тысяч рыл, где у каждого интернет, его радио — уже не «рупор народа». Оттого и бесился. Он, сквозь зубы, процедил: «Пошёл на хер отсюда, Петрович». Я и ушёл.

В голове вертелось одно: «Какое радио? Интернет!»

Полдня просидел, придумывая новую рекламу. Ясное дело, частушка в сети будет смотреться тупо, но уж больно хотелось про новые гаечные ключи рассказать. Как назло, выкупил из Китая целую партию за бесценок, а они всё не шли и не шли — так и лежат у меня, громоздятся, пыль собирают. Аж плакать хочется — обидно за вложение.

В итоге выдал: «Гайка затянута намертво и не поддаётся? Для каждой гайки — найдётся ключ! Хозмаг «У Петровича», улица Дружбы Народов, 24/7. Мы за магазином «МИР».

Разослал по местным пабликам, причём за всё заплатил меньше, чем отдал бы за одно только радио, и уселся ждать. К вечеру пост был везде — от «Подслушано» и «Барахолки» до «ЧП» и «Новостей».

На всякий случай ещё и расклеил объявления по району.

«Ну Русик, — ухмыльнулся я, — ну паникёр».

***

Ранним утром меня разбудила толпа, собравшаяся под окнами. Народ скандировал: «Веди нас, Петрович!», «Спускайся, Петрович!», «Для каждой гайки — найдётся ключ!».

Выглянул — мама родная! Сотни! Тысячи! С матюгальниками! С транспарантами!

«Вот так реклама! — радовался я, по-детски быстро натягивая штаны. — Двигатель торговли!».

Выбежал, забыв про куртку, а они ликуют, кричат: «Веди нас, Петрович!», а я им, со слезами счастья на глазах: «Конечно, родненькие! Пойдёмте, родненькие!».

В голове плыла одна картинка, согревающая, радостная: вот сейчас-сейчас приведу эту ораву к магазину, а они, как по команде, выстроятся в идеально ровную очередь и разом скупят весь мой товар. А те, кому не хватит, без единого возгласа, без давки, как в советском гастрономе, станут оформлять заказы на недели вперёд.

Мы двинулись по улице Мира, центральной в городе, в сторону рынка на Дружбы Народов. Из «Фикс Прайса» и «Магнита» повалил народ, присоединяясь к шествию; в закусочной «Никки» люди побросали пирожки — и тоже к нам; все здания опустели. Толпа росла, гул стоял невообразимый. Я — впереди, дорогу показываю, они, естественно, — за мной.

«Это тот самый Петрович?»

«Веди нас, Петрович!»

«За Петровичем правда!»

«Для каждой гайки — найдётся ключ!»

Свернули на Орджоникидзе, и сквозь шум, с дальнего конца улицы, прорвался вой сирен. Может, плохо кому-то стало? Мы не останавливались. Над головами, с гулом, пролетели вертолёты. Да низко так, что аж пахнуло керосином. Что поделаешь? Время такое.

«Веди нас, Петрович!»

«Вам не остановить Петровича!»

С Орджоникидзе свернули на Дружбы Народов и зашли на территорию рынка, миновали магазин «МИР» и остановились.

Я обернулся, быстренько прикинул по головам — тридцать пять тысяч сто сорок два человека, четыре собаки и один кот. Ну и ну! Из всей области, что ли, съехались? «Да, — думаю, — столько ключей у меня точно не наберётся».

Остановил их жестом — замерли, притихли в ожидании. Я зашёл в магазин, вынес ящик с гаечными ключами и, довольный, брякнул: «Налетай!».

— Это что ещё такое, Петрович? — возмущалась толпа.

— Как что? — не понимал я. — Ключи. Гаечные. По семьсот пятьдесят рублей за штуку.

По толпе разлилось недовольное бурчание. На лбу выступил пот.

— Дорого что ли? — натянул я дурацкую улыбочку и поднял руки, будто успокаивая. — Ну давайте по семьсот!

Толпа не унималась. Сирены визжали всё громче, вертолёты зависли прямо надо мной, врубив прожекторы.

— Что ж вы, родненькие! — упав на колени, взмолился я. — Я ж их сам по шестьсот пятьдесят брал! Не могу же я в убыток торговать!

Толпа стала громить ларьки, орать и сыпать угрозами. Вдруг кто-то крикнул: «Хватай Петровича! Рви Петровича! Налетай!».

«Рви Петровича!»

«Налетай!»

«Торгаш!»

«Иуда!»

Уже рвать меня начали — вцепились, подняли над головами и потащили в разные стороны! Но тут, из самого сердца копошащегося сборища, выпрыгнул Русик, пыльный и взъерошенный, в сопровождении двух карикатурных ментов — тощего и толстого.

— Вот этот, товарищ майор, — завопил Русик, тыча в меня трясущимся пальцем, — вот он тут революцию взбаламутил!

— Мужчина, пройдёмте, — промямлил толстый, обращаясь ко мне.

— Товарищи, ничего такого! — прижав руки к груди, взвизгнул я. — Пусть хоть на землю поставят!

— Разберёмся, — равнодушно ответил тощий.

А я рот открыл, глазами хлопаю. Какую ещё, к чёрту, революцию?