Здесь всё очевидно

Князь Завесский, Евгений Романович, ненавидел два типа дел: те, которые были связаны с магией, и те, которые не имели к ней никакого отношения. Впрочем, других никогда не случалось, а потому справедливо будет сказать, что ему не нравились любые дела, за которые приходилось браться.

Сейчас, сидя напротив трясущегося не то от страха, не то от холода мужчины и наблюдая, как грубые пальцы теребят старую шапку, Евгений чувствовал себя прескверно. Случай, о котором рассказывал неожиданный гость, походил на магический, и, как ни хотелось Завесскому распрощаться с этим человеком, он был вынужден держать на лице улыбку.

Мужчина был бледен и сидел на самом краю предложенного ему стула. Его руки то крутили и гнули во все стороны шапку, то теребили край потёртого драпового пальто, которое он не удосужился снять при входе.

— Так... вы утверждаете, что после встречи с нашим губернатором, Степан Васильевич, учитель в местной школе, сошёл с ума? — подытожил Завесский всё то, что ему рассказал единственный лекарь в их тихом, маленьком городке.

— Всё так, ваше сиятельство! — мужчина живо закивал. — Как вернулся от его превосходительства, так всё! Пропал наш Степан Васильевич! — он, облизав пересохшие губы, поспешил продолжить. — Не ест, не спит! День и ночь рисует какой-то дьявольский символ! А жена его?! Жена?! Бедняжка, совсем из дома не выходит, всё рядом с ним крутится! Молится, молится, уже не знает, у кого просить помощи. В церковь идти боится, мало ли чего? Меня позвала, а я что? Медицина бессильна!

— Дьявольский символ? — история о страдающей женщине Евгения впечатлила, но на порядок меньше, чем упоминание внезапных творческих порывов с участием странных изображений. Эта часть рассказа заставила его забеспокоиться. — Сможете описать?

Если этот человек начнёт рассказывать о козьих головах и пятиконечных звёздах, то Завесский без зазрения совести сможет выставить его за порог.

— Эм... Ну... Там круг был, да. Закорючки какие-то... Ах! — лекарь подскочил на стуле. — Как я мог забыть, в самом центре мозги были, человеческие. Да так натурально нарисованы, что мне дурно при их виде стало. Говорю вам, бесовщина!

Это было то, за что Евгений особенно не любил подобные случаи — во всём винили дьявола и бесов, а ему приходилось выдумывать правдоподобные объяснения и делать вид, что он не замечает косых взглядов священнослужителей. В этот раз он, как и прежде, найдёт подходящую научную теорию, которая объяснит помешательство Степана Васильевича, хотя то, что с ним случилось на самом деле, от этой самой науки далеко.

— Скажите, — начал Евгений, надеясь, что его догадка не окажется верной, — а Степан Васильевич не рисовал, скажем, какие-нибудь символы? А круг, вспомните, был нарисован одной линией или сплетался из нескольких?

— Ах, неужели вы всё поняли, ваше сиятельство?!

Не хватало, чтобы его самого обвинили в связи с дьявольщиной.

— Что вы, я лишь предположил. До разгадки нам ещё далеко... Вы подумайте, не было ли у рисунка никаких примет?

Лекарь задумался, ёрзая на стуле. Евгений его не торопил, молча уставившись на часы, висящие над дверью. Время близилось к обеду, и провести его придётся, увы, вне дома. Помимо того, что блюда наверняка уже были готовы, погода также не располагала к прогулкам. За окном шёл дождь, ветер клонил деревья к сырой земле.

Завесский вновь посмотрел на своего гостя. Старенькое пальто выглядело опрятно. Оно было потёртым на локтях и там, где были пришиты пуговицы, и наверняка совсем не грело. Шарфа на чужой шее и вовсе не было, от ветра защищал только поднятый воротник. Штиблеты и края брюк были забрызганы грязью. Гость добирался пешком и очень спешил. Видимо, состояние Степана Васильевича совсем безнадёжно.

Дверь кабинета беззвучно открылась, и на пороге показался Фёдор с двумя фарфоровыми чашками. Тихими шагами он приблизился к столу и поставил поднос, безошибочно определив самое чистое, не заваленное никакими бумагами и книгами место.

— Прошу, — Евгений указал на чай. — Вспомнили что-нибудь?

Фёдор, не прерывая беседу, бесшумно удалился.

Лекарь, взяв в руки горячую чашку, слабо улыбнулся и благодарно кивнул.

— Несколько линий сплетались в одну и замыкали круг. Всё, что помню.

— Хорошо, — хорошего в этом, однако, было мало. — Поступим так: вы пейте чай, а после Фёдор проводит вас к выходу, и, если вы не возражаете, я распоряжусь по поводу экипажа для вас. Погода совсем испортилась, а городу без лекаря оставаться никак нельзя. Оставьте мне адрес Степана Васильевича и поезжайте.

— Конечно, ваше сиятельство! Благодарю!

Евгений только кивнул и поднёс к губам чашку. Дело, всё же, магическое, и это значит, что о скором спокойном чаепитии ему останется только мечтать.

***

Когда экипаж с гостем отъехал от поместья Завесского, Фёдор вновь показался в кабинете.

— Я отложил каталог, присланный его высокородием, который вы не успели прочесть.

Евгений разочарованно вздохнул, неохотно поднимаясь из-за стола:

— Благодарю.

— Мне подготовить вашу одежду к выходу? — учтиво спросил Фёдор, поднимая поднос со стола.

— Да, будь добр.

— Что-нибудь ещё? Книги?

Завесский покачал головой:

— Есть множество Схем, позволяющих творить с чужой головой всё, что вздумается, так что придётся достать не меньше дюжины книг. Чего тревожить их старые страницы зазря?

Фёдор понятливо кивнул:

— Тогда я буду ждать, пока вы не выясните, какая попалась нам на этот раз. — он протянул Евгению запечатанный конверт, желая избавить его от мрачного настроения. — Письмо от его высокородия, господина профессора.

Завесский, однако, принял его с недовольным видом, но тут же потянулся за ножом для бумаги.

«Мой любезный друг!

Наконец-то нашёл время, чтобы написать тебе пару строк. Начало учебного года никогда не бывает спокойным. Порой я завидую твоему образу жизни. Надеюсь, ты отлично поживаешь в своей глуши и не скучаешь...»

Евгений вздохнул ещё более разочарованно, подняв глаза к потолку. Вот уж правда, он совсем не скучал.

«...У Льва всё хорошо. На занятиях проявляет активное участие, с усердием берётся за задания. Передай Фёдору Матвеевичу, что его старания не прошли даром, почерк мальчика стал намного лучше. Я как раз проверял его сочинение и смог разобрать всё написанное. Он также заинтересовался предстоящей поездкой в Тверскую губернию, запланированной на весну. Думаю, что мне следует стать сопровождающим.

Покончим с академическими новостями. Я так и не услышал твоё мнение по поводу каталога, присланного мной в начале месяца. Я поражён тем, как же тебя не заинтересовал парижский антиквар, предлагающий анонимные гримуары XVII века! Я уже молчу о том, что все эти товары активно раскупают не только французские коллекционеры, но и наши соотечественники...»

Настроение Евгения упало ещё ниже. Каталог был начат, и Завесский внимательно вчитывался в объёмный список самых разных диковинных книг и предметов с карандашом в руках, отмечая особенно примечательные экземпляры. Местный учитель так не вовремя сошёл с ума, а потому профессору Орлову придётся ещё немного подождать ответного письма.

«В любом случае, я жду тебя в Петербурге и продолжаю искать интересные экземпляры, стоящие твоего внимания.

Искренне твой,

Николай Орлов»

Сменив свой халат, в котором он принимал гостя, на более презентабельный костюм и строгого кроя редингот, Евгений наконец отправился к Степану Васильевичу.

Скромное жалование позволяло учителю жить в небольшом домике на окраине города. Краска местами облупилась, а кое-где виднелась старая древесина. Аккуратная, каменная дорожка, выложенная своими силами, вела во двор, огороженный старым, покосившимся забором.

Дверь Евгению открыла жена Степана Васильевича. Выглядела она ничуть не лучше приходившего к Завесскому лекаря. Её худое, вытянутое лицо казалось неестественно бледным, на нём ярко выделялись тёмные круги. Глаза и нос покраснели от безутешных рыданий. Даже сейчас она прижимала к себе платок, хватаясь за него со всей силой.

— Добрый день, сударыня, — вежливо поздоровался Евгений. — Это дом Степана Васильевича?

— Добрый, ваше сиятельство, — гостя женщина узнала и, вероятно, давно его ожидала. — Вы проходите... Вы же из-за мужа моего пришли? Он там, внутри...

Настасья Михайловна, путаясь в словах, пропустила Евгения в дом. Единственная комната была чистой и светлой. Окна натёрты до блеска, на подоконнике стояло несколько горшков с геранью, выглядывающих из-за тоненьких шторок. В самом центре дома расположилась большая русская печь со сложенными рядом дровами. Недалеко от неё находилось спальное место — широкие лавки, застеленные разноцветными полавочниками. У противоположной стены стоял скромный письменный стол, за которым и обнаружилась сгорбленная фигура Степана Васильевича.

Учитель даже не повернулся к открывшейся двери, не прекращая исписывать листы зловещим узором. Они падали на пол, и мужчина, не глядя на них, принимался рисовать новые.

Настасья Михайловна, загородив фигуру мужа, нервно одёрнула свой передник и указала Евгению в сторону обеденного стола.

— Живём мы скромно, но угощение к обеду для гостя найдётся.

Отказываться Завесский не стал. Домашние хлопоты могли ненадолго отвлечь хозяйку от её беды. Женщина выдавила из себя улыбку и поспешила выложить на стол все вкусности, которые только имелись в доме. Она предложила гостю чай с мятой и богородской травой. Рядом она поставила блюдце с тремя кусочками сахара, к которому Евгений прикасаться не стал, чтобы не стеснять Настасью Михайловну ещё больше. Расстаравшись, она достала одну из заготовок, положив в маленькую, чистенькую мисочку мочёные яблоки. На единственном фарфоровом блюде с надколотым краем лежали домашние лепёшки из ржаной муки, а к ним было подано варенье из чёрной смородины.

— Вы простите, ваше сиятельство, если что не по вкусу будет... Могу предложить вам мёдку нашего? Липового... Его Степан любит очень...

— Благодарю за заботу, — Евгений принял не только мёд, но и белоснежную домотканую салфетку. — Скажите, сударыня, как давно ваш муж в таком... состоянии?

— Два дня... — неуверенно произнесла Настасья Михайловна. Голос её был тихим и прерывистым. — Я только два дня назад и вернулась, что здесь было раньше... одному только Богу известно.

— Надолго вы уезжали?

— Нет, всего-то на пару недель. Сестра заболела, а у неё дети маленькие. Я бы ещё у неё гостила, да решила, что нужно мужа проведать... Как чувствовала... — она всхлипнула и поспешила вытереть глаза. — Дочку вот там оставила, чтобы сестре моей с делами домашними помогла... И не зря оставила, не хочу, чтобы она... — слово «видела» утонуло в новом всхлипе.

Евгений кивнул и, дав Настасье Михайловне время, чтобы перевести дух, смазал одну из лепёшек мёдом. Губы женщины дрогнули в слабой, короткой улыбке. Она наспех отряхнула руки о передник и добавила на стол мисочку с вареньем из крыжовника.

— Взрослая она у вас уже? — поинтересовался Завесский, поглядывая на стену, где висела лубочная картинка со всеми буквами алфавита. На вид она была старой, выцветшей на солнце.

— Ах это... — женщина снова поникла. — Это Степан для детей сделал, дочка наша тогда только-только родилась. Это он для детей, грамоте ведь все учиться хотят, а книги себе позволить не могут.

— Хороший учитель, — сказал Евгений и, покосившись на фигуру Степана Васильевича в другом конце дома, осторожно спросил: — Я слышал, что ваш муж ездил к губернатору некоторое время назад. Вы знаете об этом?

— Как не знать? Подождите минутку.

Настасья Михайловна, забравшись на лавку, достала с одной из полок деревянный ящичек. Она поставила его на стол, сдвинув в сторону тарелки, и бережно вытащила вскрытый конверт.

— Вот, взгляните, ваше сиятельство. Я его нашла, когда вернулась, и убрала, чтобы Степан... рисовать на нём не стал.

Завесский пробежался по строчкам письма. Из написанного становилось ясно, что губернатор предлагал Степану Васильевичу стать репетитором в его доме. Объяснял он это тем, что ранее мужчина уже хорошо обучил его старшую дочь, да и приглашённые из других губерний учителя не горели желанием ехать в такую глушь. Датировано это письмо было прошлой неделей.

— Его превосходительство Степана когда-то для Елены, старшей дочки, приглашал... — подтвердила Настасья Михайловна. — Платил хорошо, деньги никогда не задерживал. Честный человек наш губернатор.

— Думаете, ваш муж согласился на эту работу?

— Конечно, ведь так удачно всё складывалось. Работу Степан давно ищет, у всех в городе спросить успел... Хочет купить дочке одежды к зиме. Из старой она совсем выросла, а холода не за горами.

Поспрашивав Настасью Михайловну ещё немного и не получив никакой существенной информации, Евгений попросил дозволения осмотреть её мужа. Она согласилась и принялась убирать со стола, дабы занять руки.

Завесский подошёл к письменному столу, встав за спиной Степана Васильевича. Тот не отрывал руки от бумаги, на которой друг за другом вырисовывал идентичные узоры. Они ничем не отличались друг от друга, словно были напечатаны на станке.

Евгений, надев перчатки, осторожно взял один из листов, опасаясь, что Степан Васильевич попытается его остановить, но мужчина даже не шелохнулся. Завесский внимательно посмотрел на рисунок. Выглядел тот в точности так, как его описывал лекарь: несколько линий складывались в ровный, замкнутый круг, а внутрь него был вписан человеческий мозг.

Кончики пальцев похолодели, несмотря на плотную ткань перчаток. В ушах зазвенело, и Завесский почувствовал лёгкое головокружение, от чего извивающиеся линии словно бы ползали по бумаге, приводя весь круг в движение. Евгений отмахнулся от наваждения, несколько раз моргнув, и вновь взглянул на рисунок. Это была выверенная до миллиметра Схема, носившая весьма красноречивое название — «Узы безмолвного разума»

Это было то, что Евгений ожидал увидеть, но вместе с тем и боялся.

Сложив лист в несколько раз, Завесский убрал его в карман, чувствуя, как внутри всё похолодело. Он вновь обратил внимание на стол, убеждаясь в том, что кроме рисунков на нём ничего больше не было. Затем Евгений осмотрел самого Степана Васильевича. Лицо его осунулось и приобрело нездоровый вид, прибавляя ему несколько лишних лет. Взгляд его был мутным, а тонкие, сухие губы потрескались. Руки мужчины дрожали, но крепко держали перо, изредка макая его в чернильницу.

Взгляд Евгения, скользнув вниз, задержался на одежде. Одежда учителя была хоть и скромной, но опрятной, выдавая свой парадный вид. Поношенный, но тщательно вычищенный сюртук, рубашка под ним была ослепительно-белоснежной, а жилет, сшитый из добротного, но давно вышедшего из моды сукна, был застёгнут на все пуговицы.

Один из карманов слегка топорщился, и сперва это могло показаться случайной складкой, но, приглядевшись, можно было заметить очертания каких-то предметов. Евгений осторожно потянулся к нему рукой и, вновь не встретив сопротивления, достал оттуда кольца и кулон на цепочке. Все они были выполнены из золота и имели характерные для старых украшений потёртости и царапины. В кольцах обнаружилось несколько драгоценных камней разных форм и размеров, а на кулоне тонкой линией было выгравировано одно слово — «она».

Евгений почувствовал, как эти украшения приобрели в его руках вес, сравнимый с парочкой африканских слонов — внезапно дело о помешательстве стало делом о краже, и едва ли Завесский хотел с этим разбираться. Магическое расследование превращалось в грязную человеческую драму. Именно этого Евгений и опасался.

Он быстро убрал найденное, решив пока не сообщать о находке и без того встревоженной Настасье Михайловне.

— Ваше сиятельство... — несмело позвала она, когда Евгений собирался уходить. — Вы сможете помочь?

— Я выясню правду, — уклончиво ответил Завесский после непродолжительного молчания. — А пока соблюдайте рекомендации лекаря и... наберитесь терпения.