Здравствуй, Маша! Йольский кот

— Маш, а ничего, что сегодня не сочельник? — спросила Лариса, рассматривая небольшой круглый стол, застеленный белой клеенкой с претензией на «издали выгляжу скатертью»; разместившееся по центру него круглое зеркало; миску с водой, поставленную так, чтобы одна отражающая поверхность смотрелась в другую; свечи всяких цветов; россыпь полудрагоценных камешков вроде кварца и яшмы, ракушки, привезенные с каких-то из многочисленных морей. Колода карт Таро лежала по правую сторону от зеркала, вполне привычная игральная колода — по левую.

— Как это не сочельник?! — удивилась девочка лет пятнадцати (впрочем, подруги являлись ровесницами и ходили в один класс одной и той же школы), глядя на нее большими серо-голубыми глазами, подведенными синим химическим карандашом. Ресницы она выкрасила ярко-розовой тушью, что смотрелось не только оригинально, но и чуть диковато. Зато Миле нравилось, а значит, так и должно было быть. — Ма-аш?.. Я же стрим уже анонсировала…

— Это смотря по какому календарю. Если по-современному, смещенному, то он действительно приходится на шестое января, но вот ни разу не уверена, будто нужно на этот календарь ориентироваться, — зашипела Маша. — А по-старому летоисчислению сочельник приходится аккурат на двадцать четвертое декабря.

— Ой, как интересно, — профессионально по-тик-токерски захлопала Мила веками. — Ты только потом это все повтори на камеру, а то я мало чего поняла и не произнесу, как нужно.

— А потом… — Маша поочередно начала устанавливать свечи на подсвечники-блюдца, сделанные из закаленного разноцветного… кажется, стекла, — у меня хата только сегодня свободна: родоки уехали к бабушке в деревню и до завтрашнего вечера не вернутся. Вам вот надо, чтобы они постоянно нам мешали?

Подруги синхронно замотали головами: черной, того самого-самого правильного цвета, отдающего на свету вороновым оперением, а не шоколадом, и светло-русой с голубыми, изумрудными и розовыми прядками. Судя по всему, присутствие родителей во время намеченного гадания не одобряла не только Маша.

— Вот, — подытожила она. — А в моей комнате обстановка не та.

При этих словах все синхронно посмотрели на ковер, висевший на стене. Он достался родокам от то ли одной из прабабушек, то ли был куплен в очередной отцовской командировке. Либо в Средней Азии, либо на Ближнем Востоке — Машу не слишком интересовало, куда он ездил.

Ковер был, по словам мамы (и Маша в этой оценке соглашалась с ней абсолютно), жутью жуткой. Состоял из сплошного черного полотна, разбавленного цветами оттенка свежей артериальной крови (слово «алый» здесь вряд ли подходило под описание эмоций от эдакой… красоты). Папа утверждал, будто ковер являлся подарком, причем дорогим.

Неизвестно, последний ли аргумент подействовал или просто мама нашла, наконец, место, куда смогла приспособить многочисленные страшные маски, которые собирала (покупала в поездках во Вьетнам, Тайланд или Тибет и сослуживцы дарили после посещений каких-нибудь экзотических стран). Так или иначе, а ковер все же повесили на стену. А к нему приколотили маски то ли драконов, то ли обезьян-рептилий, то ли откровенных жутей-хтоней. Мама говорила, что всякий раз уточняла у продавцов маску доброго ли божества приобретает. Вот только по мнению Маши, продавцу (наверняка же простой торгаш на рынке не в зуб ногой чья это маска) доверять особо не стоило. А уж сослуживицам — тем более. Мама сама говорила, что у них в офисе еще тот серпентарий. В результате получилась жуть жуткая в квадрате, если не в кубе, пусть Маша и могла признать эстетическую красоту и даже притягательность зрелища.

Порой, заходя в гостиную в сумерки, когда комнату освещал лишь свет фонарей, бьющих в окна с улицы, Маша пугалась отбрасываемых масками теней. Стоило машине проехать по придворовой дорожке, как те начинали шевелиться: ползать или корчить рожи. Ясное дело, прежде, чем войти, Маша включала свет не только в самой гостиной, но и в коридоре (однажды, когда вот так вот вошла, пробки вышибло и свет потух во всей квартире, думала, ее удар хватит!). Однако с подругами страшно не было. На Хэллоуин они классно посидели при свечах в этой самой гостиной, травя байки. Тыкв навырезали (не настоящих, а из цветной бумаги, но праздник это не испортило), елочную гирлянду приспособили так, чтобы светились пустые глазницы масок, сварили безалкогольный глинтвейн. Как пошутила тогда мама: «Когда дури своей хватает, вино не нужно».

Сегодняшнее веселье должно удастся ничем не хуже.

— Ну… поехали, — резюмировала Маша и села за стол. Подруги расположились за ее левым и правым плечами.

— А махнуть рукой?.. — начала было Лариса, но продолжать не стала.

В отличии и от Маши, и от Милы она любила читать. Но только не ту муру, какую навязывала им школьная программа. Лариса была абсолютно уверена: именно «классики», на произведения которых без слез не взглянешь, и отвращали людей от книг. Кому в здравом уме захочется читать тягомотину про рассуждения о дубе или про страдания женщины, увезенной мужем в деревню? Причем, последнюю никто не заставлял полоть грядки, просто вырвали из «прогрессивного общества», цацу такую! А читать про малолетних проституток у Достоевского, причем в ключе проституток-спасительниц? Нормально, да? Ничего не жмет? Как училок в купальниках осуждать, так общественники первые, а как литературную программу корректировать, так никого и нет.

Лариса, конечно, могла представить, что абсолютно бесправные, не знавшие себе цены люди того времени страдали уже тем, что не знали, чем заняться. Для их современников, испытывавших сходные проблемы, читать о таких, вечно скучающих, могло быть интересным. Их, такое ощущение, постоянно преследовала хандра, скука и неумение себя занять иначе чем за карточным столом, за которым они просаживали состояния и страдали уже от отсутствия денег! Однако ни Лариса, ни Машка, ни даже Мила таковыми не являлись. У деятельных натур, жаждущих жить, вся эта беспросветная серость не вызывала сочувствие своими вечными рефлексиями. Для них лежащий на диване мужик, для которого подняться и чего-то сделать уже воспринималось подвигом, казался антипатичным. Как и другой, которому «пусть хоть дом у соседа сгорит, все развлечение». Ну на кой им, детям двадцать первого стремительного века, читать про всех этих страдающих неудачников, когда в мире столько всего интересного, яркого, невероятного?!

А хотя бы взять сегодняшний вечер. Ясно, ничего мистически-завораживающего случиться не может, поскольку его попросту не бывает, но само ожидание праздника ведь намного важнее. По крайней мере, для Ларисы было именно так. Ей всегда нравились приготовления к Новому году. Они наполняли душу радостным предвкушением. И они — ожидания эти — не отпускали вплоть до самого боя курантов. С наступлением же Нового года прекращалась сказка и начиналось размеренное празднование с непременными едой, питьем, прогулкой по поющей, кричащей, смеющейся и запускающей фейерверки улице, вручение подарков утром. Праздновать Ларисе тоже нравилось, особенно с друзьями, а не с родителями, но это было уже не то: привычно, обыденно. Не хватало именно волшебства.

— Мила, ты снимаешь?.. — отчего-то шепотом спросила Маша.

Лариса моргнула. Чего-то она задумалась. А тем временем Маша уже подожгла все свечи. Парафиновые, по мнению Ларисы, несколько не соответствовали традиционности праздника, но она лишь мысленно махнула рукой. Чего это она ведет себя, как последняя душнила? То ей не так, это не эдак?

Лариса просто не могла самой себе признаться в том, что волнуется. Поселилось под кожей странноватое чувство предвкушения, время от времени пускавшее по спине щекотные мурашки. Вот только предвкушение это Лариса никак не могла назвать добрым. Пожалуй, наоборот, зловещим. Подумалось даже, если она отступит на шаг, потом еще и еще, а затем тихо выйдет в коридор, никто этого не заметит. Может, она даже так и поступила бы, но возле выхода на стене висел жуткий ковер с не менее жуткими масками. Еще подумалось о том, что стоило бы, как в сказке Гоголя, начертить мелом круг — тогда точно никакая пакость не нападет.

Тем временем парафиновые свечки запылали очень, даже, пожалуй, слишком ярко. Огоньки выросли вертикально вверх сантиметров на пять, если не все семь. Ларисе они показались рыжими светящимися колоннами, поддерживающими темный (электрическое освещение они погасили, чтобы не мешало и не уничтожало атмосферу действа) расцвеченный теневым узором потолок. Да и сам он чудился Ларисе неоднородным, а каким-то смятым — будто лист офисной бумаги долго комкали в руках, а затем решили разгладить.

— Ого!

Лариса переступила с ноги на ногу. Показалось, вода в миске пошла рябью. Вот только с чего бы вдруг? Краем глаза она уловила движение, глянула в зеркало и застыла, не в силах ни шевельнуться, ни вздохнуть. Зеркальная гладь не отражала воду в миске, она была черной-черной, словно зев в пещере, и в этом зеве кто-то двигался…