Зелёный Апокалипсис

Иван Петрович Соколов умирал на своей даче.

Не сразу, конечно. Не эффектно, как в кино, где герой падает замертво с предсмертной речью на устах. Нет. Он просто поливал помидоры, когда боль ударила в грудь — тупая, давящая, как будто кто-то положил на рёбра мешок цемента.

— Чёрт... — выдохнул он, роняя лейку.

Вода пролилась на грядку, превращая землю в грязь. Иван опустился на корточки, потом сел прямо в эту грязь, прислонившись спиной к деревянному забору. Пальцы сами нащупали карман рубашки — там должны были быть таблетки, но он вспомнил: закончились три дня назад. Собирался в аптеку, да всё откладывал.

— Ну вот... дурак старый, — пробормотал он, криво усмехаясь.

Боль не отпускала. Левая рука онемела, дышать стало трудно, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Иван закрыл глаза, медленно втягивая воздух через нос — старый трюк ещё с армии: глубокий вдох, медленный выдох, не паниковать.

Паника всё равно подкатывала.

Это оно, — подумал он с неожиданным спокойствием. Значит, пришло время.

Ему было семьдесят два года, одиннадцать месяцев и восемнадцать дней. Цифры сами всплыли в голове — привычка биолога, всю жизнь считавшего, классифицировавшего, систематизировавшего. Жена Мария умерла пять лет назад, дети выросли и разъехались (дочка в Москву, сын в Питер), внуки виделись раз в месяц, если повезёт. Друзья — кто умер, кто спился, кто переехал к детям на юг.

Остался он. И его сад.

Иван открыл глаза, посмотрел на грядки вокруг. Июльское солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Красиво. Воздух пах укропом, помидорной ботвой и свежескошенной травой — соседка, видимо, косила газон. Где-то вдали лаяла собака, орала музыка из чьей-то машины, смеялись дети на улице.

Жизнь продолжалась. А он уходил из неё.

— Маша... — прошептал Иван, глядя на небо. — Скоро увидимся, да?

Ответа, конечно, не было. Только ветер шелестел листьями берёзы у забора. Та самая берёза, которую они посадили вместе сорок лет назад, когда только купили участок. Тогда она была тонкой веткой, а теперь — высокое дерево с толстым стволом.

Всё растёт, — подумал Иван. Всё живое стремится к свету. А я... я уже дорос.

Боль стала тише, но это не облегчение — это тело сдавалось. Руки перестали слушаться, в висках стучало всё медленнее, дыхание стало поверхностным, редким. Иван уставился на грядку прямо перед собой: там рос подорожник. Обычный, невзрачный сорняк, который он всё собирался выдернуть, но как-то не дошли руки.

Подорожник. Целебная трава. От ран, ссадин, порезов — бабушка ещё учила прикладывать листья к разбитым коленкам. А он, профессор биологических наук, кандидат, всю жизнь изучал растения. Защитил диссертацию по лекарственным травам Подмосковья. Читал лекции студентам. Потом вышел на пенсию и разводил здесь, на шести сотках, свои грядки.

От травм подорожник помогает. От старости — нет.

— Ирония, — хрипло выдавил Иван, криво усмехаясь.

Его правая щека легла на землю — сил держать голову не осталось. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в грязь, пахнущую сырой землёй, корнями, жизнью. Взгляд расфокусировался, краски поблёкли, звуки отдалились.

Маша, — мысленно позвал он. Катюша, Серёжа, внуки... простите, что вот так. Без прощания.

Последнее, что почувствовал Иван Петрович Соколов, — это странное тепло, растекающееся по телу. Не боль. Не холод смерти. Тепло. Как будто земля под ним ожила, обняла, приняла обратно.

А потом — темнота.

Сколько он провёл в этой темноте — секунду? Час? Вечность? — Иван не знал.

Не было времени. Не было тела. Только сознание, плывущее в пустоте, как лист в реке.

Я умер, — подумал он отстранённо. Значит, вот оно как.

Странно, но страха не было. Только лёгкая грусть. Жалко, конечно. Не успел редиску посеять — хотел на зиму заготовить. Не успел внукам рассказать про тот старый рецепт настойки из ромашки, которую бабушка варила. Не успел...

Темнота дрогнула.

Вспыхнул свет — яркий, ослепительный, зелёный. Не белый, как в фильмах про клиническую смерть. Зелёный. Ядовитый, неестественный, пульсирующий.

А потом — боль.

Иван закричал, но звука не было. Его разрывало изнутри, кости трещали, кожа горела, лёгкие сжимались, сердце колотилось безумно быстро — так, как не билось последние двадцать лет. Воздух ворвался в грудь — резкий, вонючий, серный.

Что за?!

Он открыл глаза.

И понял — это не рай. И не ад.

Это что-то другое.

Над ним нависало небо — но не синее, а серо-зелёное, затянутое дымкой. Луна висела низко — огромная, круглая, светящаяся тем же ядовитым зелёным светом, как будто гнилая. Воздух вонял гнилью, серой и чем-то сладковато-тошнотворным. Земля под спиной была твёрдой, каменистой, холодной.

Иван попытался сесть — и ахнул.

Руки. Его руки.

Они были молодыми.

Не морщинистыми, старческими, с выступающими венами и пигментными пятнами. Нет. Гладкими, худыми, с тонкими пальцами. Кожа бледная, почти прозрачная, покрытая синяками и ссадинами, но молодая.

— Что... — прохрипел он, и голос был чужим. Высоким, ломким, подростковым.

Иван вскочил на ноги — слишком резко, голова закружилась, и он рухнул обратно на колени. Дышал тяжело, часто, смотрел на свои руки, потом на тело. Худое, изможденное, в грязной серой одежде, похожей на рваный балахон. Ноги босые, израненные. Грудь узкая, рёбра выпирали под кожей.

Это не моё тело.

Паника ударила волной. Иван схватился за голову — волосы были длинными, чёрными, спутанными. Он потрогал лицо — острые скулы, впалые щёки, ни бороды, ни морщин.

— Где я?! — крикнул он в пустоту. — Что происходит?!

Ответом была тишина. Нет — не тишина. Где-то вдали выл ветер, шелестели растения (странные, корявые, с острыми листьями), доносился далёкий вой — то ли зверя, то ли чего-то похуже.

А потом — голос.

Не снаружи. Внутри головы.

[Система Ядовитого Дао активирована.]

Иван замер.

[Добро пожаловать, Иван Петрович Соколов.]

— Кто... кто это?! — прошептал он, озираясь.

[Интеграция завершена. Слияние душ: 100%. Базовые параметры синхронизированы.]

Перед глазами вспыхнуло что-то — как экран компьютера, только полупрозрачный, висящий в воздухе. Буквы. Цифры. Таблицы.

Иван уставился на эти буквы, не веря глазам.

— Это... это бред, — прошептал он. — Я сплю. Или... или это галлюцинация перед смертью. Мозг умирает, вот и...

[Это не галлюцинация. Вы перерождены в теле Ли Вэя, ученика Клана Ядовитой Лозы. Воспоминания предыдущего владельца тела доступны. Интеграция началась.]

И тут — хлынуло.

Воспоминания. Чужие. Обрывки сцен, эмоций, звуков, запахов.

Мальчик. Шестнадцать лет. Ли Вэй. Сирота. Слабый. Бесталантный. Изгой в клане — презираемый, избиваемый, голодный. Вчера старшие ученики столкнули его в яму с ядовитыми лозами — за то, что "позорит клан своей никчёмностью". Он пытался выбраться, но лозы хлестали, впрыскивали яд, кусали. Кровь, боль, страх. Он кричал, но никто не пришёл. Умирал медленно, в темноте, в грязи, в одиночестве. Последняя мысль: "Хоть бы кто-то... пожалел..."

Иван задохнулся, схватившись за грудь. Эмоции чужого мальчика захлестнули его — отчаяние, одиночество, боль, такая дикая, беспросветная боль, что захотелось выть.

— Господи... — прошептал он, и слёзы сами потекли по щекам. — Бедный мальчик... бедный...

[Ли Вэй умер. Вы заняли его тело. Его воспоминания, его жизнь — теперь ваши. Но душа — ваша, Иван Петрович Соколов.]

— Я... я не хотел, — выдавил Иван сквозь слёзы. — Я не просил...

[Тем не менее, вы здесь. И если не начнёте действовать, умрёте. Снова.]

Иван вытер слёзы дрожащей рукой, глубоко вдохнул вонючий воздух. Голова кружилась, тело болело, но... он был жив. Как-то. В чужом теле, в чужом мире, но жив.

Внук, — вспомнил он вдруг. Катюшин сын, Дима. Он читал эти... как их... веб-новеллы. Про попаданцев. Всё рассказывал мне, когда приезжал: "Деда, вот герой попал в другой мир, прокачивается, становится крутым!" Я тогда посмеялся: "Ерунда какая, Димка."

Иван истерично хихикнул.

— А теперь я в этой ерунде, — прохрипел он. — В теле мальчика. С чёртовой игровой системой в голове. В мире, где луна зелёная, а воздух воняет, как канализация.

[Точнее: в мире "Земля Тысячи Ядов", где 500 лет назад произошла катастрофа, мутировавшая всё живое. Но это информация для будущего. Сейчас главное — выжить.]

Иван посмотрел на экран перед глазами. HP: 14/100. Число медленно падало — 13... 12...

— Лечение, — пробормотал он. — Нужно лечение. Где... где я?

Он огляделся. Вокруг — лес. Но не нормальный, земной лес. Деревья были корявыми, стволы покрыты ядовито-зелёным мхом, листья острые, с шипами. Кусты двигались — да, именно двигались, как будто живые. Где-то справа что-то шуршало, ползло.

Мир мутантов, — понял Иван. Апокалипсис. Постапокалипсис.

Воспоминания Ли Вэя подсказали: в 500 метрах отсюда — клан. Серые бараки, стены из бамбука, люди — культиваторы, те, кто практикует "ци", энергию жизни, становятся сильными, летают, крушат камни голыми руками.

А он — изгой. Слабый. Ненужный.

— Ладно, — выдохнул Иван, медленно поднимаясь на ноги. Колени дрожали, голова кружилась, но он устоял. — Раз уж я здесь... раз уж этот мальчик... Ли Вэй... раз он отдал мне своё тело...

Он сжал кулаки.

— Я не дам ему умереть зря.

[Квест активирован: "Выжить первую ночь". Награда: 50 опыта, +1 к Восприятию. Провал: Смерть.]

— Замечательно, — хмыкнул Иван. — Давление с первой секунды. Ну что ж...

Он посмотрел на лес, на зелёную луну, на свои молодые, израненные руки.

— Иван Петрович Соколов, семьдесят два года, ботаник на пенсии, — прошептал он, криво усмехаясь. — Теперь — Ли Вэй, шестнадцать лет, изгой-неудачник. Добро пожаловать в ад, старик.

И он шагнул в лес.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

Слов: ~2400