Зеленый мучитель в коже

Краски вместо букв — нарисуй то, что хочешь сказать…

Для Александры Петровны Долькиной, художницы-иллюстратора с двадцатилетним стажем, последние полгода были тихим, светлым чудом. Ее дочь, Сашенька, наконец-то слезла с того проклятого компьютера, где, по мнению Александры Петровны, только портила зрение и забивала голову всякой ерундой про фанфики и неумелые графоманские тексты. Девочка, всегда немного витавшая в облаках, словно нашла под ними твердую почву. И почва эта состояла из паров скипидара, красок и свежей бумагой.

Стол, некогда заваленный исписанными листами с кричащими заголовками вроде «Плач Кровавой Валькирии» или «Скитания демона Аззиреля», теперь был образцом творческого порядка. Иначе нельзя — краски вмиг испачкают одежду, а они плохо отстирываются. Одинаковые ряды тюбиков красок, акварельных блоков, карандашей разной мягкости, ластики-клячки. И работы. Настоящие работы. Не текстовые фантазии девчонки, а видимые, осязаемые плоды труда.

Сашенька рисовала. И делала это не просто хорошо для своих четырнадцати, а с каким-то странным, взрослым пониманием формы и света. Девушка начала с натюрмортов — яблоко, гипсовый куб, чайник. Скучно? Для кого-то да. Но не для Александры Петровны. Мама видела, как дочь бьется над передачей блика на фаянсе, как ищет нужный оттенок серого для тени, ковыряясь мягким карандашом. Художница без шуток не ожидала от дочери такого рвения. Без упрямства, без нытья. С тихой, сосредоточенной настойчивостью, которая удивляла и радовала маму.

— Мам, посмотри, тут у меня градация не совсем… Акварель сложновата…

— Дай-ка я посмотрю, солнышко. Видишь, здесь холодный рефлекс от фона, нужно добавить чуть-чуть ультрамарина. Вот так.

— Поняла! Спасибо!

И Сашенька переделывала. Не яростно скомкивая картину, а аккуратно корректируя. Александра Петровна ловила себя на мысли, что теперь с дочерью есть новый, чудесный язык для общения — язык штрихов, мазков, композиции. Сашенька стала ее настоящей помощницей. Когда нужно было срочно сделать подмалевок для большого заказа — иллюстрации к сказкам — Сашенька брала кисть побольше и уверенно, без страха, покрывала холст фонами. Когда мама мучилась с дизайном упаковки для нового детского сока, Сашенька набросала эскиз забавного мультяшного дракончика с яблоком в лапах, который клиент принял на ура.

«Переросла, — с облегчением думала Александра Петровна. — Переросла эти свои мрачные фантазии. Стала смотреть на мир реальный, видеть его краски. Молодец».

Художница и не подозревала, что «мрачные фантазии» никуда не делись. Они просто сменили форму. Из словесной, текучей и изменчивой, они превратились в зримую, конкретную, а значит, куда более опасную. Ведь слово можно стереть. А образ, однажды рожденный на бумаге с полной уверенностью и талантом, может получить удивительную, совсем не детскую, автономию.

Все началось с Максима. Не «тай самая любовь», даже не «предмет обожания». Парень был просто симпатичным. Одноклассник, играющий в баскетбол, с хорошей улыбкой и манерой носить рюкзак на одном плече. Он иногда помогал ей на физике, Сашенька ему давала списать перевод с английского. Нормальные, нейтральные, приятельские отношения. Однажды после уроков, когда парень и девушка вдвоем остались в классе дежурить, Максим, вытирая доску, небрежно бросил:

— Слушай, Сань, ты же у нас теперь художница, да? Мамка твоя всем хвастается на собраниях.

Сашенька покраснела. Не от комплимента, от смущения. Слово «художница» звучало для нее еще слишком громко.

— Ну, рисую немного, — пожала она плечами.

— Можешь нарисовать что-нибудь… ну, крутое? Не эти ваши яблоки. Типа… орка. Чтобы прямо брутальный, в железяках и с топором. Для заставки на телефон.

Просьба была простой. И близкой. Фэнтези было родной стихией Сашеньки, той самой, из которой ее когда-то насильно выдернули. Она помнила все: и как описывала чешую драконов, и как придумывала гербы, и как вырисовывала в воображении лица монстров. Орк? Легко. Это даже интересная задача — передать фактуру кожи, блеск металла, свирепое выражение лица.

— Ладно, — кивнула она. — Попробую.

Так началось…

Дома, сделав уроки и помыв кисти за мамой, Сашенька достала лист хорошей бумаги и графитный карандаш. Девушка не думала ни о чем, кроме техники. Анатомия. Пропорции. Свет. Тень. Орк. Не абстрактный, а конкретный. Решив сделать его не гигантом, а ростом с человека, но плотным, приземистым, сильным, Сашенька продумала орка. Лысый череп, на котором проступали бугры мышц и вены. Массивная нижняя челюсть с торчащими вниз клыками. Маленькие, глубоко посаженные глазки, в которых девушка попыталась изобразить не просто тупую злобу, а хитроватую, животную целеустремленность. И кожа. Это была ее гордость. Сашенька проработала кожу так, будто писала портрет. Шрамы, загрубевшие поры, участки, похожие на кору старого дуба. Одежда? Минимум. Набедренная повязка из грубой шкуры, наплечники и поножи из темного, потрескавшегося металла, и множество кожаных ремней, перекрещивающихся на мощном торсе. В руках топор, огромное, увесистое тесаковище, больше похожее на обломок бороны от комбайна.

Сашенька вложила в рисунок весь свой накопленный за полгода навык. Выглядело уже не как детский набросок, а почти профессиональная иллюстрация. Готовую работу она сфотографировала и отправила Максиму вечером в мессенджер. Он ответил смайликом с огоньками и словами: «Офигенно! Спасибо!»

На следующий день Максима не было в школе. Поговаривали, что его родители срочно перевели сына в частную гимназию в другом районе. Странно, но бывает. Сашенька не придала значения. Ей было даже немного обидно, что он не показал никому ее рисунок и не похвастался.

Обида длилась недолго. Вечером того же дня Сашенька сидела у себя в комнате, дорисовывая фон для маминого заказа (полянку с грибами), когда почувствовала странное ощущение. Будто кто-то стоит у нее за спиной и дышит тяжело, с присвистом. Воздух в комнате стал гуще, в нем повис запах… запах обработанной кожи, пота и чего-то металлического, вроде бенгальских огней.

Сашенька медленно обернулась.

В углу комнаты, напротив книжного шкафа, стоял…

Лысый. В кожаных ремнях. С маленькими, свиными глазками, которые смотрели прямо на нее. Орк. Он был точь-в-точь как на рисунке, только… живой. Трехмерный. Занимающий место. Его зеленая, покрытая шрамами кожа лоснилась при свете настольной лампы.Монстр стоял неподвижно, его огромные, похожие на вареные окорока руки висели по швам. Казалось, он даже не дышит. Как довершение — на груди висела голова… мягкоигрушечного зайца. Или не совсем мягкоигрушечного…

У Сашеньки перехватило дух. Сердце заколотилось где-то в горле. Она зажмурилась, сильно, до боли.

«Этого нет. Этого нет. Я устала. Переработала. Это галлюцинация».

Она медленно, считая до десяти, открыла глаза.

Угол был пуст.

Только легкий, едва уловимый шлейф того самого запаха — кожи, пота, железа — висел в воздухе, постепенно растворяясь.

Проклятие реализма — реальность как фэнтези…

С этого начался кошмар. Непостоянный правда, выборочный, словно дразнящий. Орк появлялся не каждую ночь. То раз в три, то в две. Он не рычал, не угрожал, не пытался сломать мебель. Зеленый мучитель просто… материализовывался. На несколько секунд. И пропадал.

Раз — Сашенька выходила из ванной, и орчелло стоял в конце коридора, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Девушка вскрикнула, мама крикнула из кухни:

— Что такое?

И орк растворился, будто его и не было.

Второй — девушка ночью потянулась за стаканом воды на прикроватной тумбочке, и в слабом свете уличного фонаря увидела его силуэт у окна. Все те же лысый череп и перекрещенные ремни. Она задергала выключатель настольной лампы, свет вспыхнул — комната пуста. Улица тоже.

Третий раз стал самым жутким. На уроке литературы, когда все писали сочинение, девушка подняла глаза от тетради и увидела орка в проеме открытой двери в пустой коридор. Мучитель стоял, наблюдая. Учительница, заметив, что Сашенька уставилась в одну точку, спросила:

— Тебя что-то отвлекает, Долькина?

Сашенька вздрогнула, моргнула — и проем двери был пуст.

Горячее ощущение песца спускалось в разум. Сашенька сходила с ума. Потихоньку, но верно. Не так, как прошлый ужас, когда в ее комнату ворвалась ее же собственная ярость в образе героини. Та была прямой, грубой, физической угрозой.В этот раз нечто иное. Ползучее. Необъяснимое. Как будто ее собственный талант стал против нее, создавая наваждение, которое отказывалось уходить. Зеленый мучитель в коже.

— Мам, — как-то робко начала Сашенька за завтраком. — А бывает так, что… художник начинает видеть то, что нарисовал?

Александра Петровна, читая новости на планшете, отвлеклась.

— В каком смысле, доча?

— Ну… в прямом. Рисуешь что-то, а потом оно… мерещится.

Мама улыбнулась.

— Это называется «увлеченность работой». Когда я делала ту серию с динозаврами, мне неделю снились тираннозавры в ночных рубашках. Ничего страшного. Просто мозг продолжает обрабатывать образ.

Сашенька промолчала. Ей не снились орки. Она их видела наяву. Веронее его. И запах… Мама не чувствовала запаха кожи и ржавчины в коридоре.

Девушка даже пыталась рационально объяснить появление монстра у себя в комнате. Стресс? Но жизнь-то наладилась! Уроки, помощь маме, все хорошо. Психическое расстройство? Страшная мысль, от которой становилось еще хуже. Может, Максим как-то связан? Но он ушел, исчез. Перевелся.

Сашенька даже пробовала нарисовать орка снова — изменить его, сделать менее реалистичным, карикатурным, смешным. Предательство — карандаш магически не слушался. Рука выводила те же самые, до боли знакомые линии: бугры на черепе, шрамы на щеке, переплетение ремней. Рисунок получался таким же, только, возможно, еще более мрачным и детальным. И после каждой такой попытки явления учащались. Теперь орсений мог появиться просто на пару секунд, когда она смотрела в темное зеркало в прихожей. Отражение накладывалось на ее собственное. Зеленое, безэмоциональное лицо поверх ее бледного, испуганного.

Сашенька начала плохо спать, худеть. Александра Петровна забеспокоилась по-настоящему.

— Сашенька, ты себя хорошо чувствуешь? Может, к врачу сходить? Гемоглобин проверить?

— Все нормально, мам, просто контрольные, — бормотала Сашенька.

Девушку спасала только работа. Когда она полностью погружалась в рисование — смешивала краски, выстраивала композицию, — орк не приходил. Будто боялся помешать процессу. Но стоило ей отвлечься, расслабиться, выйти из состояния сосредоточенности — он мог явиться в любой момент. Долькина-дочь жила в состоянии постоянного, подспудного ожидания. Как будто за ней, на расстоянии одного мига и одного поворота головы, постоянно стоял зеленый мучитель в коже.

Правда в новостной ленте — страж спокойствия.

Правда вскрылась случайно. Через месяц после первого явления. За завтраком мама, как обычно, листала новости на своем планшете, а Сашенька ковыряла ложкой в манной каше, пытаясь не смотреть в углы кухни.

— Ох, господи, — вдруг с отвращением выдохнула Александра Петровна. — Совсем оборзевшие. Смотри, Сань, осторожней на улице. Особенно с малознакомыми парнями.

Долькина-мать повернула планшет. Сашенька машинально взглянула на заголовок: «В районе Заречья задержан подросток по подозрению в покушении на изнасилование». И ниже, мелким шрифтом: «По данным источника, задержанным является несовершеннолетний М., недавно переведшийся в гимназию № 5 из школы в центре города…»

Сердце Сашеньки упало куда-то в тапочки. Она выхватила планшет из рук матери и стала жадно читать. Подробности были скупы: попытка насилия в подъезде, сопротивление пострадавшей, крики, прибежавшие соседи, задержание. Фотографий не было, имя не раскрывалось полностью, но… район, школа… Это был Максим.

Девушка сидела, ошеломленная, вдавливая в себя эту информацию. Максим. Симпатичный, улыбчивый Максим с баскетбольным мячом. Покушение на изнасилование. Эти два понятия не сходились у нее в голове. Девушка читала про такое в криминальных хрониках, слышала по телевизору и в интернете — это были абстрактные «злодеи», не люди, а какие-то чудища из другого мира. И вдруг это оказался парень, который просил нарисовать орка. Который сидел с ней за одной партой на физике.

— Страшно, да? — вздохнула мама, забирая планшет. — Никому нельзя доверять. Вон какой мальчик-то оказался…

А Сашенька не слышала. В ее голове крутилась одна мысль: «А если бы он попросил принести его орка к нему в квартиру? Если бы не та девушка в том районе, а я?» Сашеньке стало физически плохо. Она вскочила и побежала в ванную, где ее вырвало.

Весь день девушка провела в отрешенном состоянии. Даже пошла в школу, чтобы отрешиться. Вроде помогло. Хоть и уроки прошли как в тумане. Сашенька видела испуганные, возбужденные лица одноклассников — новость уже просочилась, все шептались. «Максим… представляешь? Говорят, у него уже были приводы… А он такой тихий был…» Долькина-дочь чувствовала на себе взгляды — ведь она с ним общалась. Но подойти к ней никто не решался.

Придя домой, девушка уснула. Вечером Сашенька сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в темный экран телевизора. Внутри был холодный, тяжелый комок. Не только от страха, но и от какого-то глупого, детского разочарования. Мир оказался не просто скучным и сложным, как она начала думать, бросив сочинительство. Он оказался гадким и опасным в самой своей обыденности. И ее собственные, когда-то выдуманные монстры показались ей сейчас почти что милыми и понятными.

Словно чтобы поддержать ее, появился орк.

Не на секунду. Не мельком.

Воздух в комнате сгустился, запах кожи, пота и бенгальских стружек наполнил пространство. Орсентий материализовался прямо перед ней, в двух шагах от кровати, не растворяясь. Теперь он точно был здесь. По-настоящему. Сашенька не закричала. У нее не было сил. Девушка просто уставилась на него широко раскрытыми глазами, ожидая чего угодно.

Орк склонил свою массивную, лысую голову. Маленькие глазки прищурились.

— Ты знаешь, — произнес он. Голос был низким, хриплым, как скрип ржавых петель, но в нем не было злобы. Была… усталость и некое удовольствие. — Я тут, можно сказать, в отпуске. Непрошеном.

Сашенька не могла вымолвить ни слова.

— Меня зовут Ухрюк, — отрекомендовался орк и, к ее изумлению, тяжело присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Движения зеленого качка были неловкими, но в них чувствовалась неожиданная грация хищника. — И я, по большому счету, твой телохранитель. Хреноватый, да. Появляюсь не вовремя, пугаю. Но уж какой есть.

— Тело… хранитель? — прошептала Сашенька.

— Ну да, — Ухрюк почесал когтистым пальцем шрам на щеке. — Ты меня нарисовала не абы как. Ты вложила в меня задачу. Не словами, нет. Ты, когда рисовала, думала о том, для кого. Для того парня. А в нем… — орк фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. — В нем пахло гнилью. Настоящей. Не физической. Душевной. Ты, сама того не ведая, сделала меня Стражем. От него. Моя задача была — отвадить. Напугать. Предотвратить. И вломить, если сунется.

Сашенька начала понимать. Медленно, с трудом.

— Это… ты сделал так, что он перевелся?

— Вроде того, — кивнул Ухрюк. — Являлся. Не так, как тебе. Ему — в темноте, грозно, с топором у горла. Шептал на ушко страшные истории. На его стене когтем надпись вывел: «Уйди». Парень оказался впечатлительным. И трусливым. Сбежал. А я, значит, остался. Потому что работа не закончена. Пока угроза не нейтрализована, Страж при деле. А сегодня… — Ухрюк мрачно ухмыльнулся, обнажив клыки. — Сегодня угроза нейтрализована. По твоим местным законам. Так что я, получается, свободен. Кстати, той девочкой был я — орк посмеялся.

А после замолчал, изучая ее испуганное лицо.

— Прости, что пугал. Не хотел. Но так уж вышло — связь между тобой и мной пока сильна. Ты меня создала, вложила часть своего… внимания. Вот я и отражаюсь в твоем мире, как в кривом зеркале. Но теперь, вроде как, можно и договориться.

Новый друг лучше маньяка.

Диалог с трехсоткилограммовым зеленым орком, сидящим на корточках на ее розовом коврике, был самым сюрреалистическим опытом в жизни Сашеньки. Но, как ни странно, менее страшным, чем его молчаливые кратковременные явления.

— Ты… ты уважаешь меня? — спросила она, все еще не веря.

Ухрюк нахмурился, отчего его лысая бровь нависла еще ниже.

— А как иначе? Ты мой создатель. Ты дала мне форму, цель. Пусть и случайно. Ты не злая. Веселая, я погляжу. И талантливая. У нас, орков, с искусством туго, но чувствовать мы кое-что умеем. Ты — настоящая. Не то что некоторые… — он буркнул что-то невнятное под нос.

Оказалось, Ухрюк не просто примитивный боец. У него был характер. Циничный, с долей черного юмора, тертый жизнью (или тем, что служило жизнью в его мире). Он ненавидел эльфов («Сопливые, самодовольные!»), уважал карликов за их упрямство и качественное пиво, которого, увы, здесь не было, и скептически относился к магии («Ненадежное это дело. Дал маху — и ты уже жаба»).

Главное, он не считал Сашеньку ни богиней, ни игрушкой. Зеленый страж видел в ней растерянного, напуганного подростка, который нечаянно натворил дел. И, как оказалось, обладал своеобразным кодексом чести. Раз она его создала (и не со зла), а он ее напугал (хоть и не со зла) — теперь он в долгу.

— Мне тут, в общем, деваться некуда, — пояснил Ухрюк, оглядывая комнату. — В мой мир обратный билет не предусмотрен. Твоя мама, кстати, ничего. Художница. Я ее работы чувствую — в них сила есть, земная. Не то, что эти ваши… — он ткнул пальцем в сторону телевизора с замерзшей рекламой.

Ухрюк попросил не рассказывать о нем матери («Сумасшедшим меня сочтет, полицию вызовет, а мне с вашими правоохранителями связываться не с руки»). Он нашел себе «базу» — заброшенный гараж в паре кварталов от дома, куда приходили местные подростки выпить и покурить, но которых он быстро отвадил, несколько раз явившись им в полный рост с мрачным видом. Теперь про гараж ходили легенды, и там было тихо.

А еще Ухрюк, к всеобщему удивлению, оказался фанатом компьютерных игр. Вернее, он увидел, как Сашенька, сделав уроки, запускает онлайн-шутер от первого лица, и пришел в неописуемый восторг.

— О! Это же как реальный бой! Только без грязи и крови! И эльфов тут можно мочить без последствий? Гениально!

Орк не мог играть сам — его пальцы были слишком большими и когтистыми для клавиатуры и мыши. Но он стал ее личным тренером, стратегом и комментатором. Сидя на полу позади нее (и тщательно маскируясь, если за дверью были шаги мамы), он ворчал:

— В левый угол загляни! Там точно сидит один, я по тени вижу! Не лезь в лоб, дура! Кидай гранату в окно, создай помеху! О, хороший выстрел! В самую башку! Молодец! Видишь, я тебя учу! Круто!

Орчьи советы, основанные на настоящем, пусть и фэнтезийном, боевом опыте, были бесценны. Сашенька, никогда не бывшая особо продвинутым игроком, начала катастрофически быстро расти в рейтинге. Ее стиль игры изменился: девушка стала терпеливой, расчетливой, безжалостной. Долькина чувствовала карту, как Ухрюк чувствовал поле боя. Они составляли дуэт: она — быстрые пальцы и реакция, он — холодный расчет и предвидение.

— Ты сегодня как сонная муха, — ворчал он, когда она проиграла дуэль. — Думаешь о том парне? Забей. Он тварь. Его поймали. Твоя работа сделана. Моя — тоже. Теперь отдыхаем. Играем. Живем.

Орк приносил ей «трофеи» с помойки возле гаража: какой-нибудь странный, но целый болт, отполированную до блеска стекляшку, раз один — почти новую коробку цветных мелков.

— Для творчества, — бубнил орк.

Это были его дары. Немного жуткие, но искренние.

Сашенька, уже почти привыкшая к его присутствию, спросила:

— Ухрюк, а что там, в твоем мире? Ты же оттуда, откуда…

Орк задумался, поскреб когтем подбородок.

— Шумно. Пахнет дымом, грибами и кровью. Постоянно кто-то дерется. Скучно, если честно. А здесь… — он посмотрел в окно на вечерний город. — Здесь тихо. Странно. Много железа и света. И еда… ваша еда интересная. Чипсы, например. Хрустят.

Так зеленый страж стал частью жизни девушки. Странной, секретной, невозможной частью. Но, что удивительнее всего, исчезла та гнетущая тревога, что съедала ее раньше. Мир снова обрел краски. Сашенька снова могла смеяться. Потому что Ухрюк был ужасно смешным в своей серьезности. Он пытался разобраться в реалиях нашего мира, и это порождало шедевры.

— Зачем вы кладете маленькую штуку (пульт от телевизора) рядом, чтобы переключать большое говорящее окно (телевизор)? Нелогично.

— Почему ваши воины (полицейские) носят такие темные одежды? Их же сразу видно!

— Этот «интернет» — он как коллективный разум шаманов? Или как проклятый свиток, который все знает?

Сашенька объясняла, как могла. И училась у него. Училась не бояться. Училась смотреть страху в лицо — как учило другое лицо, зеленое и с клыками. Училась понимать, что сила бывает разной: мамина — в кисти и любви, отца — в обеспечении и заботе, ее собственная — в карандаше и наблюдательности, а Ухрюка — в простой, грубой верности и желании защищать.

Однажды, когда они вдвоем смотрели какой-то фэнтезийный фильм, где орков показывали тупыми злодеями, Ухрюк фыркнул:

— Ерунда. Никакой тактики. И зачем они рычат, перед тем как ударить? Только цель предупреждают. Тупицы.

Сашенька рассмеялась. И поняла, что счастлива. Так-то впервые в жизни. По-новому, по-другому. Не так, как в детских фантазиях, и не так, как в тихой рутине с красками. А как-то… по-настоящему. Со всеми сложностями, с секретом в заброшенном гараже, с зеленым другом-телохранителем, который ненавидел эльфов и обожай чипсы со вкусом краба.

И когда мама, видя ее хорошее настроение и здоровый румянец, говорила: «Ну вот, видишь, как хорошо, что ты бросила эти свои сказки! Реальность куда лучше!», Сашенька только таинственно улыбалась и кивала.

Эх, если бы мама только знала, насколько ее «реальность» теперь была насыщена самым настоящим, самым что ни на есть осязаемым волшебством. Пахнущим кожей, бенгальской пылью металла и слегка — чипсами.