Зелёный Пай

– Данечка, открой маме дверь, малыш!

Оля занесла в дом полную чашку ярко-жёлтых медовых ранеток, местами полупрозрачных от спелости. Данька проводил их восторженным взглядом, словно мама принесла целую охапку маленьких весёлых солнышек. Но это было уже давно-о-о, ещё утром.

Мама Оля хлопотала в се́нках, что гордо именовались в их семье летней кухней, когда в середине мая туда перемещалась газовая плита. Она умела делать сразу несколько дел одновременно. Например, сегодня готовила борщ, жаря картошку, раскладывая бабушкины лекарства в таблетнице и стирая бельё в переносной «Малютке», похожей на огромную кружку великана с кипящим бульоном внутри.

От улицы длинное тесное помещение застеклённой веранды отделяла открытая дверь с занавесью из старой стираной марли. Внизу в уголки марли были завязаны небольшие камешки-грузики, дабы занавеска висела прямо, не давая проникнуть в дом мошкаре и пчёлам. Любопытный ветерок бился невидимой головой в мягкую завесу, колыхая её посредине. Озорник настойчиво наблюдал за женщиной, которая колдовала в своём домашнем царстве, подобно многорукой индийской богине.

Мама Оля частенько поглядывала во двор, ища глазами сынишку, и находила его каждый раз в новом месте: то у собачьей будки верхом на Полкаше – огромном сторожевом псе, то ковыряющим прутиком землю под яблоней в поисках дождевых червей, то строящим из мелкой гальки улицы для муравьёв, спешащих по тёплым огородным дорожкам.

Сегодня мама Оля не ощущала голода, и это было удивительно, ведь есть она хотела всегда, даже во сне. Оля не хватала по привычке самые поджаристые ломтики картошки из сковороды, объясняя самой себе, что снять пробу – это святое дело. Запах борща из голых магазинных костей с добавлением свиной тушёнки казался отвратительным и вызывал тошноту.

Взгляд её упал на висящий на стене отрывной календарь. Эх, непорядок: два дня листики никто не отрывал. Сегодня уже четверг, двадцать четвёртое августа 1995 года, а на календаре всё ещё только двадцать второе. Да, именно два дня назад муж ушёл на работу и должен был вернуться вовремя. Но ни вечером, ни ночью, ни на следующие сутки он не объявился. На пейджер Олега был уже отправлен десяток сообщений, все они остались без ответа. Можно было, конечно, поднять на ноги его начальство, обзвонить друзей и коллег, можно… если бы это было в первый, третий или даже десятый раз.

Но такие загулы из редких: раз в полгода – стали сначала периодическими раз в два-три месяца, а в последнее время регулярно – каждый месяц. Пора бы уже, кажется, привыкнуть, а вот Оля никак не могла примириться с этим, ставшим будничным предательством. Исчезал Олег как-то всегда внезапно, ни в пылу ссор, коих случалось немало, как, собственно, во многих молодых семьях. Он не уходил демонстративно, крикнув напоследок обидное и громко хлопнув дверью… нет.

Беда каждый раз прокрадывалась в их маленькую семью тихо – на мягких лапах, когда, как говорится, ничего не предвещало. Старенькая Олина бабушка называла эти выпады младшего зятя – «снова новолуние», намекая, что Олег, несмотря на всю его приземлённость и расчётливость, больной «шизофренитик» и на него влияют фазы луны.

Уйдя на работу, муж совершенно неожиданно домой не возвращался, пропадая из вида на несколько дней. А после приходил как ни в чём не бывало, не приемля никаких упрёков. На допрос и возмущения реагировал агрессивно, не скрывая злобы и раздражения.

Оля демонстративно громко рыдала, театрально заламывая руки, как в немом кино, затем замыкалась в себе, пытаясь наказать гуляку молчанием. Но, по сути, истязала саму себя. Обычно после нескольких дней мытарств и психологической пытки она смирялась с его дежурной отговоркой «был на работе», и жизнь продолжала течь по своему проторённому руслу. Однако оставалось ощущение невидимой грязи, и сколько ни мой пол, ни жулькай бельё, ни тряси половики, а всё пространство, сам воздух дома словно бы изъедены невидимой скверной. Любовь – нежный бутон и расцветает лишь в чистом месте, а в нечистотах может только задыхаться и гнить.

Оля могла бы остаться гордой и одинокой, но как прожить в старой бабушкиной худой избе с печным отоплением и пресловутыми удобствами во дворе? А главное, сынишка так любит отца! Как-то даже ненормально любит. Увидев, с громким криком «папа!» бросается на шею, льнёт к нему, ходит по пятам как приклеенный, глядя во все глаза на своё божество. И что её невероятно раздражало – постоянно спрашивает: «А где папа?» За этот, казалось бы, невинный детский вопрос Даньке не раз больно и неожиданно влетало от взбешённой матери. Да кто ж знает, где его черти таскают! Мальчик не мог понять причину сей внезапной и необъяснимой ярости, громко плакал, игнорируя покаянные материнские ласки.

Данька – папина копия, вылитый Олег! Такие же большие горячие карие глаза, все движения и манеры – калька с отца. Бывало, Оля до сердечного трепета умилялась тому, что сын ещё говорить толком не умел, а уж повторял за папой его поговорки: «За всё деньги пло́чены», «Длужба длужбой, а табачок влозь», «Копейка лубель белезёт» или «Деньги к деньгам, а ганно к ганну».

Да и как тут не смириться? Если и опереться-то в жизни можно было только на него – Олега. Он и дрова вывезет, и в поликлинику с ребёнком отвезёт-привезёт. Поесть, одеть – всё теперь худо-бедно есть, а ведь только-только, кажется, из продуктовых талонов вылезли.

Родители – слабая опора. Маман сосредоточила чаяния и надежды на младшем сыне – Олином брате, а по отношению к ней никогда особым чадолюбием не отличалась. Да и зятя возненавидела люто, с первого взгляда. Увидев округлившийся живот дочери, заявила Оле прямо: «Водиться с вашим дитём не собираюсь!» И, надо заметить, обещание своё выполнила: первый раз приехала в их избушку лишь на бабушкин день рождения, только в июле, когда Даньке уже исполнилось полгодика.

Приехав, села за стол как гостья, а в разгар застолья вместо поздравления радостно устроила скандал, с наслаждением сообщив родственникам, что Петрович (так она величала супруга) опустился до того, что в вытрезвитель загремел. В ответ отец, конечно, кратко, но ёмко послал её куда подальше и ушёл. После чего праздник, к которому Оля с большими надеждами тщательно готовилась, скоропостижно увял.

Кроме этого скандального празднества мать, правда, заглядывала пару раз. Первый, чтобы забрать из сарая старые рассохшиеся ящики для рассады, второй же раз выдался только в сентябре, когда весёлые родители привезли с лесной прогулки целый кузов грибов, потому что по дороге в город маме вдруг резко расхотелось их чистить.

А отец? Добрый мягкий человек в основном пропадал на работе, а всё свободное от службы время беспробудно пил. Хоть конченым алкашом не считался, держался же как-то на должности – числился исполнительным начальником средней руки, но в быту был совершенно бесполезен. Деньгами не баловал, только если крадучись от жены удавалось сунуть дочери в руку припрятанную заначку: «Бери скорей, пока мать не видит!» Он даже внука навещал втайне.

Маман же редко отказывала себе в удовольствии провести отдых на море, да и вообще редко себе в чём-либо отказывала. О том, как и на какие средства существовала дочкина семья вместе с её старенькой матерью, ей узнать было недосуг.

Даже от бабушки после двух её инсультов было больше пользы. Она как могла одной рукой, а всё ж помогала: и картошку почистить, и с ребёнком понянчиться. Благо родилась левшой, а злой паралич частично задел только правую часть тела.

Признаться, и с бабулей иной раз тоже приходилось возиться, точно с малым дитём. После закрытия общественной бани, в которую они ходили с самого раннего Олиного детства, встал вопрос: как мыть полупарализованную старушку? Олины мама и папа жили в благоустроенной квартире, но каждый раз туда не наездишься, да и общение с матерью всегда приносило лишь озлобление, ввергая в острую безысходность.

Оля придумала свой метод: убирала с пола на кухне самотканые дорожки, расстилала целлофан в несколько слоёв, чтобы в погреб вода не натекла, и, вскипятив на газе ведро воды, мыла бабушку в тазике. А куда деваться? Газ был привозной, в больших баллонах, но выручал всегда. Летом на плите варилось варенье из крупной, как виноград, смородины и резаных ранеток, осенью стерилизовались банки под соленья, а зимой чаще в ходу была печка, выложенная ещё дедушкой собственноручно.

В метаниях между стиральной машинкой и плитой Оля на несколько минут упустила сынишку из внимания. Даньки не было ни у собачьей будки, ни под яблоней, ни в полыхающем астрами и гладиолусами палисаднике. Тревожно приоткрытые ворота однозначно намекали на то, что ребёнок самостоятельно отправился познавать большой мир.

Мама Оля погасила газ и в охватившей её панике побежала в огород. Но ни в теплице, ни в смородиновых кустах, где любил прятаться Данька, ни за бочками с водой никого не было. Только матёрый котище Проша вальяжно развалился на крышке погреба и грел на солнышке полосатый живот. Это сигнализировало о том, что Данька сюда даже не заявлялся, ведь в присутствии озорного мальчишки кот всегда прятался в каком-нибудь дальнем укромном уголке и вообще находился в напряжении, готовый убегать-спасаться в любой миг.

Забыв снять фартук и переобуться, мама Оля как была в домашнем халате и рваных тапках, так и побежала по улице, точнее, заметалась по посёлку. Сначала завернула в проезд, где осёдло жило несколько цыганских семей. Данька очень любил играть с чернявыми детишками и, несмотря ни на какие родительские запугивания и запреты, каждый раз рвался именно туда. Проезд был пуст, лишь разросшиеся выше дырявых заборов заросли конопли и полыни едва колыхались на ветру.

Оля сбе́гала к «зелёненькому сельпо», так бабуля называла единственный на весь микрорайон продуктовый магазин, облепленный коммерческими киосками. Здесь Данька всегда надолго застревал, вглядываясь в витрины, заваленные сокровищами: шипучими ядовито-яркими напитками, разноцветными жвачками с вкладышами, киндер-сюрпризами с всегда волшебно-неожиданным содержимым. Но даже воздвигнутый среди пёстрых обёрток игрушечный робот-трансформер не привлёк сюда потеряшку. Даньки не было нигде…

Чтобы позвонить в милицию, нужно было вернуться назад к телефонной будке, то есть бежать почти всю автобусную остановку к дому. В Олином горле жёстким песком царапалась пустыня. Сердце глухо билось в грудную клетку, как пьяный в дверь, жаждущий прибить жену, восстановив тем самым мировую справедливость.

Не преуспев в выездке мохнатого коня, коим Данька назначил сегодня пса Полкашу, разочарованный наездник побрёл в огород. Там, в гуще ароматных кустов, где полным-полно чёрной, словно пластмассовые бусины, ягоды, ждал его тайный друг – волшебный полупрозрачный мальчик, сотканный из зелёного дыма. Казалось, он был с Данькой с самого рождения – витал в мыслях, незримо нашёптывал на ухо странные сказки, приходил во снах. В реальной жизни он проявлялся лишь в особо горькие минуты или когда накрывала сильнейшая скука, именно такая, как сегодня.

Впервые зелёный мальчик пролез в реальность год назад, когда Даньку несправедливо наказал отец, поставив в угол. Ну подумаешь, подстриг кота! Что тут такого?! Пребывая под сильным впечатлением от недавнего посещения парикмахерской, Данька решил поиграть в мастера. Усадив полосатого Про́шу на детский стул, Данька повязал тому мамину косынку вместо накидки. Удерживая клиента одной рукой, смочил ушастую голову водой из кружки. Вооружившись маникюрными ножницами и бабушкиной гребёнкой, стал «подравнивать» причёску, приговаривая точно, как добрая тётенька из салона: «Ох ты, смотри-ка, как оброс! Сейчас мы тебя оформим в лучшем виде».

Папе отчего-то новая Прошина стрижка не понравилась, хотя Данька очень старался. Вместо похвалы отец сильно его отругал, отшлёпал тапкой и приказал не выходить из угла, пока не разрешит. После чего ушёл в свой любимый гараж, в котором проводил почти всё свободное время. Данька стоял долго-долго, а потом ещё по несколько раз также долго-долго. Выходить было нельзя, даже поворачиваться, ведь это папа так сказал. Прикажи ему, например, мама, то он давно бы убежал во двор, но папино слово было неоспоримым законом.

От скуки и слабости Даньку даже стало подташнивать. Тогда он решил вглядываться в то, что доступно взгляду: в угол белёной стены и край узорчатого ковра. Он глядел битый час, так, что перед глазами завертелись туманные круги, которые складывались в узоры. Данька терпел – не моргал, боясь нарушить волшебство. Затаив дыхание, он всматривался в ожившую извёстку, по которой прошла рябь, как по поверхности воды.

Вскоре Данька разглядел, что белые известковые волны, образовавшиеся на ожившей стене, бьются об яркий пёстрый берег ковра. Вот тогда-то впервые и показался ему зелёный мальчик. Он то крошечным муравьишкой бегал по яркому океанскому берегу, то из белых туманных «вод» стены высовывалось наружу его большеротое лицо, похожее больше на мультяшного Питера Пэна, чем на живого ребёнка. Данька ничуть не испугался и даже попытался пальцем нажать на вздёрнутый нос пришельца, словно на кнопку дверного звонка, как делал иногда папа, когда пребывал в хорошем настроении: пи-биб!

Тогда маленький незнакомец не представился и с тех пор посещал Даньку не слишком часто. Но этим летом, когда папа совсем редко стал бывать дома, зелёный мальчик начал наведываться чуть ли ни через день и даже сказал, что его зовут Пай. Обычно он вырисовывался в смолистом воздухе старого сарая-дровяника, куда папа однажды запер Даньку, потому что тот канючил и мешал отцу чинить его вишнёвую «девятку».

Но когда в смородиновых зарослях на ветках вылупились первые душистые листочки, Пая можно было всегда найти там. Кроме того, под самым дальним и большим кустом они вместе с зеленолицым другом закопали тайный клад: коробку из-под конфет, в которой хранились несколько смятых бумажных рублей, что они вместе стащили из маминого кошелька; игрушечный автомобильчик сопливого соседского карапуза, забытый им в песочнице, и настоящая золотая серьга цыганской девочки Лили, подаренная ею Даньке в знак нерушимой любви и будущей скорой свадьбы.

Вот и сегодня – стоило только Даньке нырнуть под запашистую смородиновую тень, как его тихонько окликнул друг:

– Данька, привет! Зырь, чего у меня есть!

Мальчик из зеленоватых дымных завитков тихонько засмеялся, и из его огромных глаз брызнули веером тонкие радужные лучики, как от маминых стеклянных бус. Играя, Данька случайно их порвал, и теперь они тоже покоились в коробке из-под конфет в том же секретном месте.

В полупрозрачные ладони друга тихо упал смородиновый лист и тут же свернулся, как подожжённая бумага, превратившись в маленький изумрудный парусник. Данька вытаращил глаза от удивления. Пай велел другу раскрыть ладошку, и на неё тоже тихо лёг живой лист, который тут же сам собой сложился в такой же кораблик с тонкими мачтами и парусами.

Недолго посовещавшись, друзья решились совершить поход к железнодорожной насыпи – это был самый дальний пункт всех Данькиных путешествий. За спешащими куда-то электричками и товарняками словно и не существовало больше никакого мира. Но именно там бурлил мутный поток с таинственным названием Пивоварка, маня запускать волшебные кораблики в кругосветные странствия. Чтобы добраться до тех дремучих берегов, нужно было идти далеко-далеко: мимо проулка, ведущего в Данькин детсад, мимо большого цыганского дома без забора, где бродили большие кони, и ещё дальше – к громадному мосту.

Не доходя виадука, они чуть замешкались. Там под возвышением, по которому идут по рельсам поезда, имелся другой – небольшой деревянный мосток из трухлявых переломанных досок. Под ним кипел бурый зловонный ручей, больше похожий на сток канализационных вод. По его берегам можно было найти много чего ценного: россыпь копеек, бутылочные крышки, недопитые бутылки пива, недокуренные сигареты и ещё немало разных интересных штук.

Зелёные кораблики, скрученные из живых листьев, едва коснувшись бурых вод, встрепенулись, как утята, и вдруг превратились в два почти настоящих парусника величиной с две детские ладошки. Всё волшебным образом переменилось. Пивоварка из вонючего изгаженного ручейка вдруг стала разрастаться и, подхватив судёнышки в сильные хищные лапы, понесла их по волнам в тревожную даль. По бортам, словно жуки-пожарники, забегали малюсенькие, но смелые матросы, натягивая канаты и меняя направления парусов.

Словно в дебрях дождевых лесов Амазонии, запели, застрекотали яркие райские птицы. На лианах покачивались, гортанно перекликаясь, компании маленьких смешных обезьян, похожих на ожившие игрушки. На другом берегу охотники воинственного племени аборигенов в боевой раскраске и юбках из травы нацелили острые копья на притаившегося ягуара.

– Хочешь, возьму тебя в мою Летнюю страну? Там всегда июнь, никого не тащат в детсад, все летают, как птицы, а желания исполняются моментально, сто́ит лишь загадать.

Данька согласно закивал, а в его карих, папиных, глазах зажглись восторженные золотые искорки.

Вдруг, словно гром среди ясного неба, загрохотало оглушительно и раскатисто где-то наверху. Словно разбушевался в небе всесильный демон разрушения, и земля закачалась от его беспощадного рыка. Это по насыпи мчал бесконечный товарняк, сотрясая мироздание. Через несусветный грохот вагонов едва различимо пробивался истошный женский крик:

– Данька-а-а! Данька-а-а!

Круглое лицо матери, словно бледная луна из-за туч, выплыло из густых зарослей. Глаза зелёного друга стали огромными, как чайные блюдца, он коротко вдохнул и обречённо констатировал:

– Бли-и-ин! Засекла!

В ту же секунду он растворился, как дымок папиной сигареты, что вьётся струйками и тут же тает. В воздухе остался лишь едва уловимый мятный запах.

Земля накренилась, а всё видимое пространство в один миг словно покрылось ржавчиной, кораблики стали смятыми комками зелёной биомассы, полноводная Амазонка съёжилась до серо-бурого ручья, а его берега оказались загажены банальным мусором.

Сквозь дебри, царапая ноги и руки, как разгневанная лосиха, проламывала себе дорогу мать. Данька завяз в вонючей жиже, казалось, что его засасывает смертельное болото. Он трепыхался, как пойманный в силки птенец, тщетно пытаясь вылезти на твёрдую поверхность. В испуге мальчик стал цепляться за колкие ветки кустарника, до крови раня ладони. От ужаса не стало хватать воздуха. Казалось, небо над ним сжалось в точку. Но даже сейчас, в этот жуткий момент, матери он боялся гораздо больше, чем угрозы быть поглощённым ядовитой городской топью.

Мама Оля, не помня себя от страха и ярости, вытащила сына за шиворот из смердящей трупами ловушки. Мерзкой трясине удалось сожрать лишь его левую сандалию.

Всю дорогу она шпыняла сына хворостиной, как нашкодившего щенка, грязного и напуганного. В Данькиных глазах стыли злые слёзы, но не из-за того, что его с позором гонят по родному посёлку, не потому, что потеряна сандалия и ему грозит неминуемая взбучка, а потому, что его единственный друг наверняка обиделся и теперь вряд ли захочет взять его в свою Летнюю страну.

Мама Оля усадила непослушника в старую пластмассовую ванночку, в которой его купали в младенчестве, решив в этот раз не лупить сына ни тапкой, ни ремнём. Что-то этот метод на шкодника уже не действовал. Она придумала нечто пострашнее…

Данька долго сидел в воде, тёр мылом коленки, но так и не смог их отмыть от въевшегося мазута. Его больше забавляло сдувать с пальцев образовавшуюся пену из сверкающих пузырьков.

Наконец, у мамы Оли кончилось терпение. С трудом отшоркав сорванца жёсткой мочалкой от омерзительной зловонной грязи, она поставила Даньку перед фактом:

– Все твои игрушки ушли от тебя! И вернутся только тогда, когда ты научишься слушаться и вести себя хорошо.

Данька, второпях натянув трусы, забежал в свою комнату, зыркая по сторонам. И действительно, в его уголке не было ни одной машинки, ни ракеты, ни конструктора, ни двух любимых роботов; даже пушистый Мишутка, с которым он всегда засыпа́л, исчез.

– Из комнаты тебе выходить запрещаю! Понятно?! – угрожающе прикрикнула мать.

Данька обречённо опустился на ковёр, а мама Оля вернулась к своим оставленным делам. Вновь на маленькой кухне всё ожило: заурчала стиральная машина, закипел борщ, зашкворчало масло на сковороде.

Переделав всё, что было намечено, она вдруг осознала, что сынишка сидит в закрытой комнате уже более трёх часов. С потаённым страхом подкралась к двери. Неизвестно, что неуёмный негодник вытворил на сей раз. Вознамерившись застать Даньку врасплох за каким-нибудь непотребным деянием, она, боясь спугнуть, решила осторожно глянуть в замочную скважину.

То, что она там увидела, одновременно удивило и растрогало. По ковру ползал увлечённый игрой малыш. Рядом с ним валялся ворох изрезанной бумаги, ножницы и фломастеры. Из газет и журналов сын вы́резал маленькие автомобили и автобусы. Да, в периодике их оказалось изобилие: на фото и на рекламах транспортных перевозок. Ещё он вырезал множество человечков, домиков, деревьев и даже несколько собак.

Там, где ему не хватило персонажей, построек и техники, он нарисовал их на газетных обрывках. Ковёр представлял собой целый бумажный микрорайон: улицы, вереницы машин и автобусов, группы людей. Вон «зелёненький магазин» и перекрёсток, их улица и остановка «автобуса-восьмёрки» напротив до́ма.

Сердце матери сжалось от жалости и умиления, но она решила, несмотря ни на что, не отменять наказания.