Землеродок

Раннее утро на лесном озере было тихим, почти хрустальным. Воздух, ещё не согретый солнцем, звенел от морозца, и первый луч, пробившийся сквозь сосны, упал на абсолютно гладкую воду, превратив её в зеркало из жидкого золота. Егерь Асмаловский стоял неподвижно, как старая коряга, у самого уреза воды, проверяя следы на песке. И вот тогда-то он впервые увидел краснокнижного гостя.

Вспышка. Казалось, само небо уронило в прибрежные кусты кусочек лазури. На сухой ветке ольхи, склонившейся над водой, сидела птица. Небольшая, размером с воробья, но такая яркая, что глаз не оторвать. Спинка и крылья — переливчато-синие, с изумрудным отливом, будто чешуя дракона. Грудка — рыжая, тёплая, как осенняя глина. А клюв — длинный, прямой и острый, как шило.

Асмаловский затаил дыхание. Он знал, кого видит. Зимородок. Самая редкая, самая сказочная птица этих мест. Для Ленинградской области — почти миф, случайный гость. А этот… этот сидел здесь, как хозяин.

Птица не заметила человека. Она была сосредоточена. Её чёрные, круглые как булавочные головки глаза впились в воду. Не шелохнувшись, охотница ждала. И вдруг — молниеносный бросок. Синяя вспышка метнулась с ветки, едва ли не коснулась крыльями воды, и в следующее мгновение уже была обратно на своём посту. В клюве трепыхалась маленькая, серебристая рыбёшка. Один точный удар о ветку — и добыча проглочена. Чисто, быстро, без суеты. Снова длинный клюв был устремлен в сторону озера.

«Вот ведь аристократ, — подумал Асмаловский с профессиональным восхищением. — Не как серая цапля — часами в камышах топчется. Выбрал позицию, рассчитал, ударил. Холодный расчёт».

С этого дня наблюдение за зимородком стало его тайным ритуалом. Старые егерь приходил на озеро на рассвете и замечал, что птица не улетает. Значит, где-то здесь и гнездо. Но где? Зимородки не вьют гнезд на деревьях. Ответ пришёл, когда он однажды проследил за её полётом. Птица, поймав рыбу, умчалась к противоположному берегу, где вода за тысячелетия подмыла высокий, песчано-глиняный обрыв. Исчезла у самого его подножия.

Тогда Асмаловский позвал на помощь другого егеря, Егора. Вместе они осторожно, чтобы не обвалить, обследовали обрыв. И нашли: на высоте около двух метров, в почти отвесной стене, аккуратное круглое отверстие. Из него тянулся едва заметный, рыбный дух.

— Нора, — констатировал Егор. — Живёт в норе. Как ласточка-береговушка, только… синяя.

— Не «как», — поправил Асмаловский, снимая фуражку и потирая лысину. — Это и есть его дом. Он в земле птенцов выводит. Знаешь, как его в старину звали?

Егор покачал головой.

— Землеродок. Потому что род в земле. Зимородок — это уже позже, народ придумал, наверное, оттого, что зимой, мол, родятся. А они как раз летом. А землеродок — точно.

Егеря устроили засадную вышку из веток в отдалении и стали ждать. Через пару недель заметили: птицы носятся к норе с рыбёшками в клюве беспрестанно. Значит, птенцы.

В один из тёплых дней конца мая они стали свидетелями чуда. Из отверстия норы показался первый неуклюжий, пушистый комочек. Птенец, ещё не имевший и доли ослепительной синевы родителей, нерешительно ковылял по уступу обрыва. За ним — второй, третий. Всего пятеро. Родители сновали туда-сюда, поднося им мелких карасей и уклеек, учили смотреть на воду и бояться тени ястреба.

— Гляди, — тихо сказал Асмаловский, передавая бинокль Егору. — Сидит себе синяя молния на ветке. А вокруг — наши северные сопли, грязь, комары. Красота-то какая, а? Откуда здесь, в наших болотах, такая тропическая краска взялась?

— Я как-то читал, — вспомнил Егор. — Что у него на самом деле перья не синие. Они коричневые. Но структура такая, что свет преломляется, и нам кажется синим. Оптическая иллюзия.

— Вот как? — Асмаловский усмехнулся. — Хитрец. Обманывает вселенную. И себя красивым делает, и врагов с толку сбивает. А живёт там, где, казалось бы, выжить нельзя. Хуже клеста. Тот хоть шишками питается, ему холод нипочём. А этот — рыбу ловит. Вода ледяная, а он — синий, как южное небо. Характер, значит.

Наблюдая за землеродками, Асмаловский был рад. Эта птица была олицетворением упрямого противоречия. Хрупкая, но невероятно выносливая. Яркая, но скрытная. Домосед, живущий в норе, и при этом — виртуозный охотник, чья стихия вода и воздух.

Еще, делясь впечатлениями с фермером Пустышкиным, Асмаловский сказал:

— Вот, Василий, тебе как художнику. Видишь синеву зимородка? Её на самом деле нет. Это свет играет. Но красота-то — настоящая. И норка в обрыве — настоящая. И птенцы, что из земли, как картошка, лезут, — настоящие. Раньше умно звали — землеродок. Не от зимы, а от земли. Самое точное имя.

— Землеродок… — повторил Пустышка, задумчиво помешивая краску на палитре. — Синяя птица, что из земли выходит. Хороший сюжет. Парадокс.

К концу лета молодые зимородки разлетелись. Старые, видимо, тоже откочевали на более богатые рыбой водоёмы. Нора в обрыве опустела. Но Асмаловский знал — они могли вернуться. И даже если нет, он теперь всегда будет видеть этот берег иначе. Как место, где под грубой, бурой кожей земли может таиться самое невероятное, синее чудо. Чудо, которое не только живёт, а намеренно, с вызовом, вопреки логике и цветовым палитрам, селится там, где ему, казалось бы, совсем не место. И в этом весь землеродок. Вся его дерзкая, хрупкая и прекрасная суть.