Земля в спектре эмоций

– Ты, если честно, немного не вовремя.

– Не понял? – удивился я. – Вчера же договорились, что я зайду.

– Да? – удивился уже мой друг. – Хм, ладно, извини.

Марат отпер калитку и вяло пожал мне руку.

– Поставь тут, – кивнул он на принесённую мной бензокосу, когда мы подошли к крыльцу, – я потом уберу.

– Сам-то косить не думаешь?

Марат рассеянно поглядел на садовые дорожки, поглощаемые высокой и сочной травой.

– Да некогда всё. И вообще, всё это хозяйство мне – сам знаешь... Взялся за одну вещь, и чего-то не идёт. Вернее, трясина какая-то... Муки творчества, словом.

– Заказ?

– Нет, тут я сам... – Он усмехнулся. – Взглянешь?

– Спрашиваешь!

Вслед за Маратом я вошёл в его деревянный домик, состоявший из одного этажа, поделённого на прихожую, кухню, спальню, ванную и гостиную – всё весьма тесное, кроме последней: просторная гостиная играла роль художественной мастерской, которой достался максимум пространства.

Широкое трёхстворчатое окно гостиной смотрело прочь от города на извивы речной глади, поблёскивавшей вдали между тёмно-зелёными лесистыми берегами. Не совсем посередине комнаты стоял длинный овальный стол тёмного дерева, на котором Марат аккуратно раскладывал свои кисти, карандаши и другие художественные принадлежности, так что, когда он работал у мольберта, всё у него было в буквальном смысле под рукой. Второй стол, поменьше, тоже овальный, стоял ближе к окну и служил исключительно для трапезы. Третий стол (как выражался Марат: "У столов особая энергетика"), уже прямоугольный, занимал компьютер.

Эта гостиная мне особенно нравилась на закате, когда уходящее солнце наполняло её мягким красноватым, как от камина, светом, от которого на душе становилось уютно, покойно и, по-своему, романтично.

– Вот, этюдная выработка. – Марат указал на листы на большом столе.

Я по очереди просмотрел все акварельные рисунки, аккуратно складывая их рядом. Постараюсь изобразить их словами.

Сцена, выступают музыканты, причём в очень необычном составе: часть, в строгих костюмах, видимо, из оркестра классической музыки, со струнными и духовыми инструментами; тут же – эпатажная рок-группа с огненными спецэффектами и ударной установкой с черепами; дальше – певица в круге света; рэпер – одна рука, с микрофоном, прижата ко рту, другая вызывающе выброшена вперёд; какой-то национальный ансамбль в ярких одеждах, сидящий на коврах, и, наконец, поп-звезда с подтанцовкой.

Нагромождение музыкальных инструментов: рояль, арфа, виолончель, барабан, синтезатор, саксофон, труба, аккордеон, волынка, гитары нескольких видов, ещё что-то со струнами и смычками, чему я даже не знаю названия. К инструментам примешаны граммофон, магнитофон, пара динамиков, кассетный плеер, дисковый и что-то смартфонообразное. В одном месте раскрытые ноты обрамлены виниловой пластинкой, аудиокассетами и компакт-дисками. Всё лежит и стоит одно на другом, но в живописном порядке (или, может, наоборот – беспорядке).

Человеческие силуэты: фрагмент, наверное, концертного зала, где публика чинно сидит в креслах; снова концерт, но теперь все на ногах, прыгают и всячески беснуются; стол с бутылкой и сидящей за ним одинокой сгорбленной фигурой; двое танцуют, тесно прижавшись друг к другу; шеренга марширующих солдат; снова двое, но уже в постели; снова одинокая фигура, уже без бутылки, но так же сгорбившись, сидит у окна на подоконнике. Дальше смена фокуса и техники – несколько человеческих лиц карандашом: растроганная девушка со слезами на глазах, обращённых куда-то вверх; парень в наушниках: голова наклонена, глаза закрыты, губы плотно сжаты, выражение лица в целом жёсткое и напряжённое; женщина средних лет: глаза широко раскрыты, брови как-то восторженно приподняты, несколько складок на лбу, руки вместе прижаты к подбородку.

Огромный шкаф с огромными же книгами, целое величественное здание, стоящее немного в отдалении и словно подёрнутое дымкой. Из-под "библиотеки" в сторону зрителя выходит водный канал с дорожками по обеим его сторонам и переброшенными через него мостиками. Канал достигает круглой площади, где вода падает в зияющее отверстие вроде колодца, но в нём виднеется колесо водяной мельницы. Вокруг площади разбросаны здания поменьше, и только через секунду-другую понимаешь, что это на самом деле телевизоры и компьютеры разных моделей да один экран кинотеатра под открытым небом. Площадь уставлена скамейками, креслами и стульями, развёрнутыми наружу: тут сидят две человеческие фигурки, тут одна, тут десяток в два ряда; некоторые расхаживают туда-сюда.

Речная набережная городского парка, а под ней, чуть в стороне, платформа станции метро, обозреваемые как бы параллельно, под одинаковым углом. Сверху велосипедисты, семья на прогулке, – родители поддерживают малыша за ручки, – дети бегут друг за другом вокруг клумбы, кто-то сидит на бетонном парапете, опёршись локтями на колени и спрятав лицо в ладони, человек ведёт собаку на поводке, обнявшаяся пара смотрит на реку. Внизу к станции подходит поезд, человек катит за собой чемодан, а рядом двое бросаются в порыве навстречу кому-то третьему, наверное, их ожидавшему и так же спешащему к ним.

Я положил последний лист.

Марат стоял ко мне спиной и смотрел в открытое окно.

– Это какая-то серия? – спросил я.

– Серия? Нет. – Он медленно обернулся. – А, слушай, может, лучше и серию...

Я секунду подождал, но он так и не договорил.

– Ну, задам классический вопрос – что хотел сказать автор?

Марат неопределённо махнул рукой.

– Автор, кажется, сам ещё не знает. Это, кстати, совершенно естественно.

– Но ведь есть какая-то начальная идея?

– Идея есть... Земля в спектре эмоций.

– Ого! – удивился я. – Масштабно.

– Масштабно... наверное. И, похоже, неосуществимо.

– Почему?

– Да вот, как попробовал сейчас начать саму планету, так вдруг и парализовало. Кажется, рановато я так высоко хватил.

– Планету? – переспросил я, взглянув на этюды.

Марат показал за моё плечо, и я обернулся к мольберту, на который я как-то и не обратил внимания. Там стоял холст с имприматурой: чёрная основа, чуть пронизанная бледно-золотыми разводами и густо-синяя в центре, где несколько белёсых мазков намечали окружность земного шара.

– А как вообще понять – спектр эмоций?

– Это я смотрел фото с нового телескопа, – слабо улыбнулся Марат, разваливаясь в кресле. – Галактики, туманности... Мне нравится эта космическая пестрота – помню, немало огорчился, когда узнал, что действительные цвета, видимые, не совсем такие, а фото – условные, в разных спектрах – инфракрасном, радиолучи, или как там ещё. Впрочем, маленькие художественные вольности жизнь только украшают, согласен?

Это часть первая.

Часть вторая – слушал музыку, и попалась песня, такая, знаешь, песня с воспоминаниями. – Он снова слегка улыбнулся, глядя в сторону. – И подумалось: вот, люблю я одну-две-двадцать песен – каждая для меня овеяна своими переживаниями, окружена своим ореолом. И кто-то ещё их наверняка любит, но по-своему, а ещё кому-то, наоборот, от них же тяжко – у него с ними не радость сопряжена, а грусть, что-то дурное из прошлого… Хотя мрачного вводить не хочется. – Он поморщился. – Мрачного всегда вдоволь… И ведь так не только с музыкой! Чуть ли не каждая пядь земли, миллионы мелочей, безделушки, вокзалы, проспекты, дома, сады, картины, книги, фильмы, видеоигры, действительное, выдуманное, живое и... – Марат запнулся, потом лицо его осветилось широкой улыбкой. – Если так подумать, мы можем одушевить что угодно... Словом, все и всё на свете лежит в эмоциональном поле... или полях... или узорах. И это в настоящем, а ведь нельзя не прибавить и прошлого, правда?

И вот смотрел я фото, и вдруг мысль: а вот навести бы такой телескоп на эмоции и снять Землю в таком спектре – какова была бы картина? Наука, кажется, говорит, что ничего из ниоткуда не берётся и в никуда не пропадает?

Сейчас Маратом прямо нельзя было не залюбоваться: воодушевлённо делясь своими мыслями, он словно озарялся каким-то сдержанным внутренним пламенем, лицо его разглаживалось и прояснялось, в глазах вспыхивал радостный блеск, а в волнующемся голосе явственно отдавалось вдохновение.

Марат заложил руки за голову, мечтательно глядя в потолок.

– Замысел как будто недурен, – продолжал он, – но, верно, силёнок у меня мало на такую махину.

– А я даже не представляю, как это всё средствами живописи передать, – высказал я соображение. – Если только множеством каких-то миниатюр или чем-то вроде исторических картин – что-то из Средневековья или Возрождения. Хотя такой сюжет больше подобает чему-то модернистскому, нет?

– Что-то наверняка есть, – пробормотал Марат, отвечая то ли мне, то ли своим мыслям; чувствовалось, что минутный возвышенный прилив в нём уже спадает. – Если математическую функцию можно дать трёхмерно, то и тут должно быть решение.

– Зато эмоцию нельзя уложить в функцию.

– Не стал бы утверждать. Под лупой мир выглядит одинаково и подчиняется неизменным законам, а, значит, и переживаем мы по этим законам.

– Это, мне кажется, тоже ещё нельзя утверждать.

Мы помолчали. За окном убаюкивающе шумела листва.

– Ладно. Пойду я. Оставлю тебя думать над решением.

Марат проводил меня до ворот.

– Или просто яркая точка среди черноты? – сказал он, задумчиво покачивая калитку и словно вслушиваясь в её короткое поскрипывание, когда я уже вышел на улицу. – Может, в своём спектре мы будем поярче какого-нибудь сверхгиганта.

Я улыбнулся и пожал плечами.