Землянка

Ветер воет над степью, как раненый зверь. Вход в старую охотничью землянку прикрыт тяжёлой кожей, но даже сквозь неё слышно, как завывает буран. Где-то над головой, в дымовом отверстии, позвякивает отвязавшаяся заслонка — монотонно и навязчиво.

Здесь, на нейтральной полосе между Золотыми Пастбищами и землями Северного клана, где даже духи предков не могут поделить эту землю, встречаться безопаснее всего.

Илиса приезжает первой. Она всегда приезжает первой — так ей кажется, что она всё ещё контролирует то, что происходит в этом проклятом месте. Коня привязывает с подветренной стороны, укрывает попоной и треплет по холке. Лошадь фыркает, мотнув головой, а после утыкается мордой в плечо. На миг Илиса позволяет себе улыбнуться — коротко, одними уголками губ.

Она откидывает тяжёлый кожаный полог, прикрывающий вход, и спускается по трём земляным ступеням.

Внутри пахнет землёй, старой золой и прелой травой. В углах, где дым от очага не выжигает сырость, на стенах поблёскивает иней. В темноте Илиса привычно нащупывает низкий столик, вырезанный из спрессованного дёрна, зажигает масляный светильник. Пламя вздрагивает, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Она садится на скамью, покрытую вытертой до дыр овчиной, и замирает, глядя на огонь.

Почему она здесь?

Она спрашивает себя об этом каждый раз, когда забирается на коня и мчится в эти безымянные земли. Каждый раз, когда степь бьёт в лицо колючим снегом, а сердце колотится где-то в горле — то ли от быстрой скачки, то ли от предчувствия. И каждый раз ответ ускользает, тает, как снег на тёплой коже.

Информация? Смешно. Она могла бы передать любые сведения через десяток надёжных хелврасов, не рискуя ни своей жизнью, ни своей репутацией. Для этого не нужно мёрзнуть в седле и трястись от каждого шороха по дороге.

Ненависть? Да, она кипит в ней каждый раз при виде него. Закипает в груди, подкатывает к горлу, требует выхода. Но ненависть не гнала бы её сюда верхом по морозу, рискуя быть замеченной, преданной или убитой.

Илиса закрывает глаза на мгновение, и перед внутренним взором встаёт его лицо. Обветренное, жёсткое, с вечно нахмуренными бровями. Руки, пахнущие дымом. Голос — низкий, рычащий, от которого у неё всё сжимается внутри.

Двадцать лет. Двадцать лет вражды, стычек и взаимных потерь. Двадцать лет она убеждает себя, что ненавидит его. Что ненавидит этот клан, этих голодных северных волков, которые вечно суются на её пастбища. Что ненавидит его отца, убившего её брата. Что ненавидит его самого.

Так почему же она здесь?

Почему каждый раз, когда луна становится полной в четвёртый раз, у неё начинают дрожать руки? Почему выбирает самое красивое платье, самые дорогие серьги, хотя знает — в землянке будет темно, он всё равно не увидит, а если и увидит — не оценит?

Или оценит?

Она зло усмехается своим мыслям. Глупость. Слабость. Она столько лет строила себя, свои положение, и власть — и всё это может рухнуть в один миг, если кто-то узнает. Если кто-то увидит, как старейшина Меддэлл, вдова трёх мужей, мать троих мёртвых детей, тайно скачет на край земли, чтобы встретиться с врагом.

С врагом.

Слово, которое она повторяет как заклинание. Как попытку защититься от того, чему нет имени.

Ведь если он враг, то всё правильно. Вражду можно объяснить. Вражда — это чисто, понятно, в ней есть правила и границы. А то, что происходит здесь, в этой проклятой землянке, не укладывается ни в какие правила.

Илиса встряхивает головой, отгоняя мысли. Бесполезно. Бесполезно спрашивать себя, зачем. Бесполезно искать ответы, которых нет. Всё, что у неё есть, — это твёрдая земля под ногами, вой ветра над головой и знание, что вскоре он войдёт.

Коня она слышит задолго до того, как Моран спешивается. Тяжёлый, злой топот — по‑другому он не умеет. Много лет назад он ворвался в её жизнь, точно таран, не спрашивая разрешения и не думая о последствиях.

Кожаный полог, закрывающий вход, надрывается с креплений, и в землянку врывается морозный воздух, смешанный с колючей снежной крупой, — и он. Огромный, яростный, заполнивший собой всё пространство. С его бороды сыплется иней, меховая шапка сдвинута на затылок, глаза горят чистым неподдельным гневом.

— Ты! — в этом рыке нет ни крупицы радости.

— Очевидно, — Илиса не поднимается, только вскидывает подбородок, позволяя свету упасть на лицо. Серебряные серьги качнулись, тихо звякнув. — А ты врываешься сюда, словно на вражескую крепость. Впрочем, мне не следует удивляться. Твое безрассудство неизменно стоит мне серебра.

Моран сдёргивает с головы шапку и швыряет её на земляной пол. Снег с неё тут же начинает таять, растекаясь грязной лужей.

— Серебро? Ты думаешь о плате? Да я пол-урдэ гнал коня, чтобы успеть до темноты. Говори, что узнала, и я уйду.

— Узнала, — Илиса медленно встаёт. С присущим ей достоинством поправляет тяжёлую безрукавку, расшитую серебряными бляшками. — Люди с Северных земель снаряжают большой караван. Товары пойдут мимо твоих земель, через Перевал спустя три ночи. Тридцать голов. Ты можешь их взять. Если успеешь.

Моран недоверчиво смотрит на Илису, сузив глаза.

— С чего вдруг такая щедрость? Хочешь, чтобы моих парней перебили, пока твои наёмники будут грабить наши стойбища?

— Если бы я хотела твоей смерти, — голос Илисы становится тише, но острее, — я бы не приезжала сюда. Я бы послала стрелу с твоим родовым знаком в тот караван. И люди бы решили, что это ты их ограбил.

— Это очень похоже на тебя, — Моран усмехается, — Твои снова сунулись на мои земли и украли то, что принадлежит мне.

— Ты обвиняешь меня в том, что твои же голодные псы перешли границу в поисках корма? — Илиса вдруг смеется, и в этом смехе столько фальши, что Моран кривится точно от зубной боли. — Я не слежу за глупцами из других кланов. Уволь.

— Не лги! — он делает шаг к ней. От него пахнет морозом, потом и застарелым дымом костров. — Их видели. С таврами твоего клана на лошадях. Они угнали четырёх кобыл! Четырёх!

— Ах, кобылы! — голос Илисы взлетает вверх, теряя ледяное спокойствие. — Теперь понятно. Ради четырёх кобыл ты готов сорвать встречу, ради которой я рисковала жизнью, тайно выбираясь из стойбища! Четыре кобылы, Моран! В прошлый раз я отдала тебе десяток в качестве откупных за потраву![1].

— Откупных?! — рявкает он. — Ты мне их вернула, потому что боишься большой войны! Ты, Ил, трусливая лиса, которая прячется за спинами наёмников!

Воздух в землянке накаляется, становится вязким, как смола. Илиса подходит к Морану вплотную, задрав голову, чтобы смотреть в глаза. Она значительно ниже, но сейчас в ней кипит такая всепоглощающая ярость, что Моран невольно делает шаг назад.

— Трусливая? Я? — шипит она. — Это я, когда твой никчемный отец прирезал моего брата, не пошла войной, а заключила сделку, стиснув зубы, которая спасла наши кланы от взаимного истребления! Это я терплю твои выходки год за годом, потому что уважаю силу, даже когда она обёрнута в вонючую потертую шкуру!

— Не смей говорить о моём отце! — Моран хватает её за запястье. Пальцы сжимаются так, что серебряный браслет впивается в кожу, оставляя красные следы.

— А ты не смей трогать меня! — Илиса вырывает руку, но в глазах мелькает что-то похожее на страх. — Твой отец — жалкий убийца, и ты его достоин! Говорят, ты собственноручно прирезал пленного, который просил пощады. Не так ли?

Моран бледнеет. Даже в полумраке видно, как заходили желваки на его скулах.

— Он был враг.

— О, он был безоружен, Моран. — Илиса улыбается. — И ты убил его не в бою, а после, когда он лежал связанный. Поступок истинного воина, не правда ли? Грязный трус...

— Замолчи! — он снова хватает её, на этот раз за плечи, с силой встряхнув. Смоляные волосы тяжёлыми локонами падают на плечи, обрамляя искажённое злобой лицо. Илиса носит траур. Снова. Лишь это может быть причиной того, что её волосы не в плену тугих кос, а свободно струятся по спине.

— Не замолчу! — она пытается ударить его, но он перехватывает её руку. — Думаешь, сила в твоих руках? Думаешь, если можешь убить беззащитного, ты великий воин? Ты никто, Моран! Ты жалкий и нищий. Голодный пёс, который лает на луну, потому что не может её достать!

— Нищий?! — он отшвыривает её от себя, Илиса ударяется спиной о стену, но держится на ногах. — У меня есть всё! Воины, честь и клан, который не продаёт своих дочерей за приданое как скот!

— О да, твои воины, — Илиса поправляет сбившуюся безрукавку, тяжело дыша, и откидывает волосы за спину. — Твои голодные воины зимой грызут кору и спят вповалку у костра, потому что у них нет войлока! А мои наёмники едят мясо каждый день и спят на шкурах! Кого ты пытаешься обмануть?

— Лучше грызть кору и быть свободным, чем жрать мясо и быть твоей шавкой! — он снова подходит к ней, так близко, что своим телом вдавливает Илису в стену. — Я смотрю на тебя, Ил, и вижу не женщину, а пустое место, обвешанное серебром. Ты родила троих детей и пережила всех. — Моран усмехается, приподнимая ее подбородок. — Случайно ли? Или ты их сама в могилу свела, чтобы табуны не делить?

Илиса дёргается, как от пощёчины. Её глаза наполняются такой болью, что Моран на мгновение замирает. Он видит то, чего не должен был видеть. То, что прячется за серебром и холодной усмешкой, — незаживающую рану, кровоточащую даже спустя годы.

— Не смей, — голос её садится до хриплого шёпота. — Не смей говорить о моих детях. Ты не знаешь, какого это хоронить их.

— А ты пережила не только их, — не унимается он, чувствуя, что задевает за живое. — Ты похоронила всех: брата, родителей и мужей. Говорят, твой род проклят. Говорят, земля не принимает ваших мёртвых, потому что вы продали душу за золото.

— Замолчи! — она упирается ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но Моран не сдвигается с места, лишь сильнее сжимает пальцы на подбородке. — Замолчи, или я…

— Или что? — он наклоняется к самому её лицу, чувствуя горячее дыхание, пахнущее полынью и мёдом. — Позовёшь своих наёмников? Так они далеко. А я здесь. И я убью тебя прямо сейчас, Ил, если захочу. Убью и закопаю в степи, и никто не узнает.

— Так чего же ты медлишь? — выдыхает она, глядя ему в глаза. — Убей, и тогда точно никто не узнает, почему ты каждую четвёртую луну гонишь коня на эти земли. Почему ты, о, великий воин, — на последней фразе Илиса повышает голос, — не можешь забыть никчемную женщину из враждебного клана.

Моран замирает.

В землянке становится тихо. Вдруг стихает вой ветра снаружи, перестаёт звенеть заслонка, даже огонь в светильнике замирает, не смея шелохнуться. Только их дыхание — сбившееся, горячее — и грохот сердца, который, кажется, слышен даже вдали.

Пальцы Морана, сжимавшие её плечо и подбородок, дрогнули. Он смотрит на Илису — на её лицо без единого изъяна, выбившиеся пряди с седыми нитями, искажённые в яростном оскале губы, умеющие сладко лгать, и глаза, в которых горит что-то, чему он боится дать имя.

— Я не… — начинает он, и голос его звучит глухо, незнакомо.

— Лжёшь, — обрывает его Илиса. — Ты такой же, как я. Ненавидишь меня, но и жизни своей без меня не мыслишь. Признай это, Моран.

— Чушь, — выдыхает он, но в этом слове нет прежней уверенности. — Ты лживая, холодная, расчётливая змея. Ты думаешь, что всех и всё можно купить! Ты торгуешь даже собой! Пустая внутри, Ил. Там, где у хелврасов сердце, у тебя — серебряная монета.

— Пусть так, — шепчет она, и в этом шёпоте слышна такая усталость, что Морану становится почти страшно.

Он раздражённо поджимает губы. Ярость всё ещё клокочет в груди, руки мелко подрагивают. Илиса смотрит на него снизу вверх, прижатая спиной к стене, и в её глазах больше нет огня. Только усталость и безразличие, которое бьёт сильнее любых оскорблений. Она сдалась. Не ему — вообще. И от этого почему-то хочется выть.

Не так. Это не его Ил.

Он не замечает, как его рука отпускает плечо и ложится ей на шею. Пальцы смыкаются на тёплой коже — не душат, но держат крепко, приковывают к стене.

— Смотри на меня, — хрипит он. — Не смей отворачиваться.

Она смотрит. В её глазах — ни страха, ни вызова. Только отражение его самого — растерянного, злого, потерянного.

В темноте, когда глаза уже привыкли к полумраку, Илиса видит только его лицо — жёсткое, с глубокими рубцами, с глазами, в которых больше нет злости. В них что-то другое — древнее, как сама степь, тёмное, не имеющее имени.

Моран накрывает её губы своими. Это не поцелуй — крушение. Он сминает их с такой яростью, словно пытается поглотить её дух, разорвать и уничтожить всю её суть. Разрушить до основания, оставив лишь руины. Илиса отвечает тем же — больно впивается зубами, и Моран чувствует на языке вкус крови.

В этом нет ни нежности, ни тем более любви.

Борьба. Отчаянная, многолетняя, не знающая конца.

Не разрывая поцелуя, Моран задирает тяжёлую ткань её юбки, пальцы грубо впиваются в обнажившиеся бёдра. Он отрывает Илису от пола, прижимая к себе, и она послушно обвивает его ногами.

Мир сужается до его горячего, сбившегося у виска дыхания, до стен под лопатками, до грубых, граничащих с болью прикосновений.

Светильник догорает, бросая последние отблески на сплетённые тени, и почти гаснет.

В густом полумраке звуки становятся громче. Сбитое дыхание, шорох одежды, глухой стук затылком о стену, когда Моран прижимает её сильнее. Короткий вскрик, сразу приглушённый — она вгрызается в ребро собственной ладони, чтобы не кричать. Илиса крепко жмурится, до белых пятен под веками, чувствуя жгучую боль, и шепчет яростно:

— Ненавижу тебя… Как же я ненавижу тебя.

Моран словно не слышит. Пропускает руку под её бедро, закидывая ногу на сгиб локтя, двигается быстрее, глубже. Его зубы прихватывают кожу на шее, и голос Илисы срывается на хрип. Это происходит в каждую их встречу, когда слова перестают что-либо решать. В какой-то момент их накрывает волной слепой, разрушительной страсти, в которой тонет всё: ненависть, годы вражды и даже боль потерь.

Где-то над головой позвякивает заслонка, и этот звук смешивается с их дыханием, с тихими проклятиями, с шорохом осыпающейся земли.

А после — тишина.

Это никогда не длится долго. Всё заканчивается так же внезапно, как и начинается.

— Зачем? — хрипло спрашивает Моран, прижимаясь лбом к её плечу. Он всё ещё держит её на весу — крепко, почти до боли, будто боится, что Илиса исчезнет, растворится в темноте, точно дым.

— Что — зачем? — голос её звучит отстранённо, бесцветно.

— Зачем мы это делаем? Зачем ты приходишь, Ил?

Она не отвечает. Только отводит голову в сторону, кладет ладони на его плечи отстраняя. И Моран, понимая ее без слов, медленно опускает её на пол.

Илиса поправляет одежду — неторопливо, привычными движениями. Поднимает с земляного пола серьгу, вдевает в ухо. Пальцы не дрожат. Выражение лица вновь становится безразличным, почти пустым.

— Караван через три ночи, — говорит она ровно, словно степь в безветрие. — У Перевала. Тридцать голов. Охрана — люди, десятка полтора.

— Я понял с первого раза, Ил.

— Если опоздаешь — пеняй на себя.

— Не опоздаю, — отвечает Моран. — Те кобылы…

— Они мои, — обрывает его Илиса. — Ты всё ещё за них не заплатил. Я просто вернула своё.

— Ил…

Она замирает у входа, уже отодвинув край кожаного полога, но не оборачивается.

— Что?

Слова ворочаются в горле, колючие и тяжёлые. «Останься». «Не уходи». «Кто мы друг для друга?» «В следующий раз ты снова придешь?» Но он так и не находит их.

— Ничего. Ступай.

Она кивает — один раз, коротко — и выходит в ночь. Тяжёлая кожа падает за ней, приглушая вой ветра.

Моран остаётся один. Стоит, прислонившись спиной к стене, тяжело дышит. Растирает ладонями лицо, чувствуя запах ее волос. Где-то наверху, сквозь завывание бурана, он слышит короткое ржание её коня. Потом топот копыт стихает вдали, растворяется в снежной мгле.

Он с тихим вздохом закрывает глаза.

В землянке тихо. Только позвякивает заслонка да ветер завывает в дымовом отверстии. И тишина. Такая густая, что нечем дышать. Моран не знает, сколько проходит времени. Он нагибается, поднимает с пола шапку, отряхивает от земли. Надевает. Смотрит на груду шкур в углу, на стену, к которой прижимал Илису, на земляной пол, хранящий следы их сапог. А после подходит к столу и задувает светильник.

— Это больше не имеет смысла, Ил, — говорит он в пустоту. — Больше нет.

И выходит в ночь.

Ветер бьёт в лицо, залепляет глаза снегом. Он идёт к своему коню не оглядываясь.

А за спиной остаётся только вой бурана и позвякивание заслонки — монотонное и навязчивое, словно считающее удары глупого сердца.

_____

[1] потрава — это порча, истребление или уничтожение посевов, травы, кормов скотом. Если чей-то скот (в нашем случае — лошади, табуны) заходит на чужие пастбища и выедает траву, вытаптывает её, это называется потравой