Земский докторъ. Том 9. Падение

— Почтово-пассажирский поезд номер семьдесят два «Москва — Иркутск» — отправляется с третей платформы правая сторона! — гнусаво объявил репродуктор. — Повторяю! Почтово-пассажирский поезд номер…

— Вася, скорей! Ну, бежим же!

Двое подростков лет по шестнадцати — юноша с девушкой — выскочив из буфета, пулей рванули к платформам, едва не опрокинув тележку с мороженым.

— Ох, чтоб вас! — выругался вслед мороженщик, пожилой и сутулый. — Вот ведь, носятся-то! В старые-то бы времена-а-а…

— Ну, что вы так, гражданин! — расслабленно засмеялся проходивший мимо дядечка в чесучевом пиджаке и летней фетровой шляпе. — Ребята на поезд опаздывают — вот и побежали. Девочка вон, какая симпатичная! И платьице — ух!

— Больно уж коротковато, — хмыкнул сутулый. — Одно слово — срам!

— Молодежь ныне так носит… Малиновый лед по сколько у вас?

— Пятак.

— Давайте!

— Внимание! Почтово-багажный поезд «Москва — Иркутск»…

Показав проводнице билеты, ребята ворвались в вагон в последнюю секунду. Народу было немного, и подростки уселись на свободные места, поближе к окошку, наблюдая, как понемногу ускоряясь, проплывает за окном платформа с людьми, тележка мороженщика, вокзал с большими черными буквами по фронтону — «Зареченск».

— Ух, успели! — осматриваясь вокруг, девчонка радостно засмеялась.

Хрупкая, тоненькая, с солнечно-рыжеватыми локонами и чудными светло-голубыми глазами, девушка была одета в летнее светло-голубое платьице из недорогого сатина, поверх которого, несмотря на жаркий денек, накинула черную курточку из «чертовой кожи».

Мальчишка был ей под стать — худенький, востроглазый, вихрастый. Пошире в плечах, но, кажется, тихоня, в стареньких башмаках и серой сермяжной толстовке, подпоясанной настоящим кожаным ремнем с бляхою. Сняв с плеч дорожный мешок, парнишка тут же пристроил его под полкой.

— А хорошо тут, в плацкарте! — девчоночка провела ладонью по сверкающе стойке. — И народу мало.

— За такую-то цену, конечно! — шмыгнув носом, хмыкнул мальчишка.

— Ну, а что? Нам до вечера на вокзале сидеть? Да и будет ли сегодня вечерний? Ну, подумаешь… Зато вот — плацкарта!

— Никакая не плацкарта! Обычный общий вагон.

— Вот вечно ты, Васенька, наперекор говоришь! Ну, ведь — плацкарта! Ой…

— Хорошо. Пусть будет плацкарта.

Парнишка пожал плечами, с недоумением глядя, как его юная спутница принялась бить себя по бокам, словно прогоняя блох:

— Анют… Ты чего это?

— Кажется… комсомольский билет потеряла, — побледнев, прошептала девчонка. — Наверное, на платформе выронила… Когда бежала… Ой! Что же теперь будет!

Василий солидно поморщился:

— Если на платформе, так найдут и передадут дежурному.

— А, если не найдут? Ой… Как я Нюре в глаза смотреть буду? Да всем…

Девчоночка уже чуть не плакала…

— Ну ты это… не переживай, — пытался утешить мальчишка. Несмотря на пробивающийся над верхней губою пушок, выглядел он совершенно по-детски: наивно восторженный взгляд, пухлые губы…

— Да не бери в голову. Придумаем что-нибудь!

— Ага-а… придумаем…

— Еще раз-то поищи! Да с ним ты свою тужурку…

Девушка послушно сняла курточку, снова проверив карманы…

— Вот! В наружных — нету… Во внутренних… тоже нету… Ой…

— Чего-чего?

— Ой… Кажется, за подкладкой что-то… Ага! Есть! — вытащив из-под подкладки небольшую зеленоватую книжечку, девчоночка торжествующе сверкнула глазами. — Вот! Даже не запылился.

— Ага-а… — тут уже озаботился и парнишка. — А я-то свой не потерял? Сейчас проверю! Нет… здесь…

Василий вытащил из кармана штанов точно такую же книжечку… так, чтоб видели все пассажиры, чтоб знали — здесь не какая-то там мелюзга едет, а комсомольцы!

— А дай твой посмотреть… — протянула руку девчушка. — А ты — мой.

Поменялись. Глянули…

Ну, просто загляденье! Отпечатанные в настоящей типографии, на плотной бумаге с изображением серпа, молота и звезды, с большими буквами РКСМ — Российский Коммунистический Союз Молодежи! На развороте, как ив любом официальном документе — все сведения: фамилия, имя, отчество, год рождения, дата вступления… И — самая настоящая печать! А ниже — фиолетовая подпись товарища Нюры Резанович, заведующей Зареченским УКОМом РКСМ.

— Пронина, Анюта Степановна… — в полголоса прочел Василий. — Одна тыща девятьсот третьего года рождения… дата вступления в РКСМ — двадцать девятое мая сего года… И у меня так!

— Так понятно ж!

— Анют… — возвращая билет, парнишка вдруг склонил голову набок. — Все хочу спросить… Тебе в куртке-то не жарко?

— Нормально!

Анюта произнесла это тоном, вполне заменяющим выражение «не твоего ума дело».

Да, было жарковато. Но, курточку, недавно перешитую из отцовской, она надела именно из-за платья. Платье — красивое и модное — мама сшила ко Дню рождению Анюты по выкройкам из московского журнала «Вечернее платье». Журнал этот вообще-то считался легкомысленным и мещанским, как, собственно говоря, и само платьице… которое девушке очень и очень нравилось! Носить его в селе девушка стеснялась — все-таки, комсомолка, мало того — комсорг! А вот в город… в город в нем можно вполне. Только вот — курточку сверху накинуть, и — рано с утра — быстро-быстро на станцию. Бегом, чтоб никто особо не заметил, не разглядел. А то потом начнут — «комсомолка, а как фифа разряженная»! Так ведь и было бы…

В город Анюта с Васей ездили не просто так, а в УКОМ, где встречались с товарищем Нюрой Резанович. Нюра недавно была в Москве, откуда привезла материалы Первого, еще прошлогоднего, съезда РКСМ, а так же кучу иностранных газет, в которых комсомольцы Зарного должны были искать информацию о гибели пламенных революционеров — Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Именами погибших коммунистов-«спартаковцев» нынче собирались назвать Зарненскую среднюю школу. Кроме газет, в котомочке еще лежал рекламный проспект швейцарской торговой фирмы. Между прочим, на немецком языке.

— Зачем это тебе? — Анюта полезла так в сумку за газетами… наткнулась…

— Не мне — отцу, — солидно отозвался Василий. — Хочет в Швейцарии пресс заказать, для кузницы. Тогда и автомастерскую откроем — запросто. Вот, выдадут тебе в УКОМе автомобиль, а он возьмет да сломается! И что ты будешь делать?

Парнишка шутил, конечно… Только вот подружка его ничуть не рассмеялась, а, наоборот, выглядела совершенно серьезной:

— Автомобиль — вряд ли… А вот мотоциклет у нас скоро будет! В больнице старый «Дукс» списывают и нам, в комсомол, отдают! Мне Нюра по секрету сказала.

— «Дукс» наш будет? — радостно воскликнул Василий. — Вот же здорово! Я помню, на нем доктор, Иван Павлович ездил. Который меня вылечил!

— Иван Павлович нынче в Москве. Замнаркома!

— Да знаю… Отцу недавно написал! Ну, по поводу организации мастерской — отец писал, спрашивал…

Послушался протяжный гудок паровоза. Поезд замедлил ход, подъезжая к низенькой, заросшей ромашками и блеклой травою, платформе. У деревянного здания железнодорожной станции торговали пирогами в разнос. Невдалеке, у кустов сирени, оголтело дрались подростки. Похоже, кто-то кого-то бил.

— Барчука какого-то голоного лупят! — присмотрелся Василий. — Нечестно — четверо на одного!

— Барчука?

Анютка глянула в окошко… И вдруг напряглась:

— Кажется, они Юру бьют!

— Что еще за Юра?

— Ну, наш же — Ростовцев! Они ж его сейчас — в кровь… Васька! Бежим!

— Бежим!

Бывший «барчук» Юра Ростовцев давно уже стал своим, «нашим» — так что раздумывать тут было нечего. Подхватив вещички, ребята дружно выпрыгнули на платформу и понеслись к драчунам…

Ростовцев, в коротких летних штанах и легкой курточке, как мог, отбивался от наседавших на него парней. Один из нападавших, видимо — заводила — выглядел крепче и боевее других. Лет семнадцати, кругломордый, плечистый, в коротких лаковых сапогах и картузе, он чем-то напоминал типичного подкулачника с агитационного плаката группы художников-станковистов. Трое других явно были на подхвате, нанося удары исподтишка. Шакалята или, лучше сказать — подсвинки.

— Ах вы, гады! Юра, держись!

Подскочив к дерущимся, Анютка сразу же начала охаживать толстомордого курточкой, била уж от души! Парняга с удивлением обернулся и тут же попятился, не ожидая подобного напора от столь хрупкой с виду девчонки.

Между тем, Василий живенько разобрался с остальными — аккуратно поставил котомочку, сунул кулаком одному, другому… третий опасливо убежал.

Однако, пришел в себя мордатый! И даже хотел пнуть Анютку ногой… да та вовремя отскочила.

— Ах ты, щучина! — выругался мордоворот, доставая из кармана свинчатку.

— Сам ты! — рассерженная девушка вовсе не собиралась кого-то там пугаться. — Подкулачник! Шваль! Такие Либкнехта убили!

— И Розу Люксембург! — добавил Василий.

— Вы это… не очень-то! — мордастый неожиданно испугался. — Никого я не убивал! И неча тут бочку катить! А этот голоштанник еще на нашей станции появится — отоварим.

Хмыкнув, «подкулачник» наклонился и, подобрав картуз, зашагал в своей шобле.

— Не очень-то я их боюсь! — сплюнув вослед обидчикам, усмехнулся Юра.

Светлая челка его растрепалась, губа была разбита, а под левым глазом расплывался свежий синяк.

— Ой, братцы! — обернувшись на шум паровоза, Василий всплеснул руками. — А поезд-то — тю-тю!

Мимо платформы, набирая скорость, поплыли вагоны почтово-пассажирского состава «Москва — Иркутск».

— Догоним? — Вася подхватил котомку.

— Да куда там, — вздохнув, отмахнулась Анюта. — По полю, что ли, за паровозом бежать? Подождем следующего, чего уж. Главное — вещи наши при нас! Юр, ты как? Ой, кровь у тебя! На вот платок, вытрись…

— Спасибо… у меня свой.

Утерев кровь, Юра шмыгнул носом:

— Если не этот мордастый, я б им дал! Хоть бы и всей своре.

— А ты что тут делал-то? — поинтересовался Василий. — От поезда отстал?

— Да нет! — потрогав разбитую губу, мальчишка рассмеялся и неожиданно приосанился. — Пронимаете, ученики тут у меня. Обходчики с разъезда. В школу рабочей молодежи поступили. Я их по истории подтягиваю, а они мне — молоко, козье… Мне доктор давно сказал — пить! Там, на разъезде, козу держат… Ох ты ж!

У самого края платформы валялся опрокинутый бидончик с отскочившей крышкой. Теперь уже — без молока, остатки которого уже вылизывала местная кудлатая собачонка. Порыв налетевшего ветра гнал по платформе желтые фантики от ирисок. Впрочем, не только от ирисок…

— Ой! Кажется, «Мишка косолапый»! — Анюта не полнилась, нагнулась и подобрала фантик. Красивый, зеленовато-голубой, с изображением знаменитой картины Шишкина «Утро в сосновом лесу».

— Копия картины «Утро в сосновом бору», знаменитого художника Шишкина, висела в кабинете управляющего «Товарищества Эйнем»… ну, которых конфеты… — несколько смущенно пояснила девушка. — Вы не думайте, я фантик-то не себе — сестре двоюродной, младшей. Она собирает.

Сказав так, Анюта покраснела и отвернулась. Комсомольцы ведь не должны врать, но… Не рассказывать же про целую тетрадь с наклеенными конфетными фантиками! Неприлично как-то для взрослой девушки, тем паче — комсорга. Ах, какие там были фантики! И «Раковые шейки», и «Гусиные лапки», и даже дореволюционные «Попробуй, отними!» с изображением мальчишки с битой!

— Ну, что вы так смотрите-то? — несколько обиженно протянула девчонка. — Сказала же — младшей сестре.

— Анют… — неожиданно улыбнулся Юра. — У тебя такое платье красивое!

— Правда? — девчоночка смутилась еще больше, но, видно было — похвала ей пришлась по душе. Ну, а для чего еще платье-то надевала?

— Это мне мама сшила…

— Тебе очень идет, правда.

Смущенно спрятав фантик в карман курточки, рядом с комсомольским билетом, девушка посмотрела на большие часы, висевший на фронтоне станционного здания. Часы показывали без четверти двенадцать.

— А во сколько у нас теперь пригородный? — задумчиво протянула Анюта.

Василий покусал губу:

— Кажется, вечером только…

— В семнадцать пятьдесят, по понедельникам и пятницам, — подсказал Юра. — А сегодня — среда. Около полуночи поезд.

— Вот же черт! — Василий покачал головою и выругался. — Целый день тут торчать.

— А чего торчать-то? — неожиданно улыбнулась Аня. — До Зарного всего-то семь верст! Что, не дойдем, что ли? Да к обеду уже и будем. Айда!

Повернувшись, девушка быстро зашагала к вокзальчику, ни секунды не сомневаясь, что парни тот час же пойдут за ней. Ну, так ведь, сказано же — айда!

Напившись воды из зеленого жестяного бака с надписью «Кипяток», ребята на всякий случай глянули расписание, и, разочарованно подав плечами, покинули станцию.

В глянцевом ярко-голубом небе сверкало знойное солнце. Пахло сиренью и клевером. Покрытая желтой пылью узкая улочка станционного поселка вела через луг к синевшему невдалеке лесу. В кустах краснотала пели жаворонки, порхали над лугом желтые лимонницы-бабочки, проносились синекрылые стремительные стрекозы. На опушке, глухо звеня колольчиками-боталами, паслись коровы. Пастушок — парнишка лет десяти — глянув на незнакомых ребят, важно щелкнул бичом. Слева, между дорогой и лесом, виднелась приемистая изба, обитая досками. Рядом с избой стояла угловатая легковая машина светло-зеленого цвета, с поднятым тентом и запасным колесом по левому борту. Вокруг бегали-суетились какие-то люди в белой милицейской форме.

— Эй, парень! Что это там? — подойдя ближе, спросил у пастушка Юра. — Что за суета? Прочему милиция?

— Лавку у нас ограбили, — поправив на голове кепку, пастушок важно подбоченился. — Говорят, ночью еще. Жак там такой замок, что… Шутовый замок!

— А что украли-то? — ахнула Анютка. — Деньги? Керосин?

— Да не знаю, — пастушок задумчиво поковырялся в носу. — Там и красть-то нечего. Деньги продавец вечером забирает. А товар… Особо-то там товару и нету. Хлеб еще днем раскупают… Разве ландрин? Так его и не раскусишь — зубы токмо ломать.

— «Ситроен 10СВ», новенький! — глянув на автомобиль, прищурился Юра. — В милицию такой как раз недавно прислали. Товарищу Красникову. Может, пойдем да посмотрим?

— Да, — накинув на плечи курточку, кивнула Анюта. — Вдруг там наша помощь нужна? И товарищ Красников… Как думаете, он нынче сам здесь?

Вася пожал плечами:

— Посмотрим.

***

Начальника милиции товарища Красникова — худого светловолосого парня, больше похожего на гимназиста, а не начальство — ребята углядели еще издали. В летних полотняных брюках и светлой рубашке с подкатанными рукавами, тот совсем по-мальчишески сидел на перилах крыльца и что-то деловито диктовал такому же молодому милиционерику в белой летней форме, вооруженному химическим двухцветным карандашом и листом желтоватой писчей бумаги.

Подойдя, парни вежливо поздоровались, Анютка же чуть-чуть поотстала — поспешно снимала курточку.

— Осмотр места происшествия производится… при естественном освещении…начат в десять часов пятнать минут… закончен… Здравствуйте, ребята! Вы чего здесь?

Тут подоспела Анюта с курточкой на локте:

— Здравствуйте, Виктор… Андреевич… Мы вот подумали — может, помощь какая нужна?

— Нужна! — неожиданно улыбнулся начальник. — Понятые нужны. Хотя… Вы ж еще несовершеннолетние!

— Зато мы — комсомольцы! — выставив ногу вперед, с горстью произнесла девчушка. — И значит — имеем право.

Шмыгнув носом, Красников развел руками:

— Ну, раз комсомольцы… то, наверное, да… Кого писать?

— Меня… Пронину, Анну Степановну… и вот… Василия… Никодимовича…

— Хорошо… Алексей, дай протокол! Прочтите… Василий Никодимович — здесь распишитесь… И, Анна Степановна — вы…

— А что украли-то? — полюбопытничала Анюта.

Начальник милиции махнул рукой:

— Да ерунду всякую. Ириски, монпасье… А вот в Зарном — там посерьезнее.

— В Зарном?! — ахнув, переглянулись ребята.

— Да, еще и в Зарном! Лабаз обнесли… Только — тсс! — Красников приложил палец к губам.

— Да мы никому! Честное комсомольское, — округлила глаза Анюта. — А там что украли? Уже подозреваемые есть?

— Разбираемся, — покусал губы начальник. — Кассу там унесли. Сто пятьдесят рублей тридцать пять копеек — как раз продавца зарплата! Шоколад, дорогие конфеты взяли… Еще две бутылки «сельтерской». А шерстяные отрезы не тронули! Видно спугнули субчиков.

— Говорите, конфеты? Какие именно?

— «Мишка косолапый» и «Гусиные хвосты»

— Насчет «хвостов» не скажу, а вот про «Мишку»…

Анюта вытащили из кармана курточки фантик с картиной «Утро в сосновом лесу»:

— Такие?

— Та-ак! — вскинув глаза, протянул милицейский начальник. — А ну-ка, Анна Степановна, поведайте!

***

Портреты предполагаемых налетчиков составляли совместно.

Старший — крепкий, плечистый, мордатый, на вид лет семнадцать — двадцать, одет в серый, с полоской, пиджак поверх синей косоворотки, и коричневые штаны…

— Фабричные, не домотканые, — припомнила Анюта. — Еще яловые сапоги гармошкой и картуз с лаковым козырьком.

— Молодец! — Красников довольно потер ладони. — Особых примет не запомнили? Ну, там родинки, татуировки, шрамы?

— Нет, ничего такого, — покачал головой Юра Ростовцев. — Физиономия такая… наглая! И прическа… ну, деревенская, под горшок.

— То есть, дома стригли, не в парикмахерской?

— Ну да.

— Хорошо, — начальник махнул рукой. — Давайте про остальных.

А вот с остальными было хуже! Если наглого главаря все более-менее запомнили, то вот его подручных — ну, никак!

— Блеклые они какие-то, — призналась Аня. — Никакие. Лет, может, по четырнадцать… да, примерно так. Может, Юра их получше разглядел?

Ростовцев подал плечами:

— Да как-то… нет. Они все время позади держались. Да! Знаете, одежда будто в чужого плеча. Ну, не по размеру!

— Больше или меньше?

— Больше.

— Ой, и я вспомнила! — хлопнула в ладоши Анюта. — Точно! У них штаны подвернуты и рукава. И новое все! Магазины готового платья, случайно, нигде не грабили?

— Проверим, — Красников кивнул и задумался.

— Они, похоже, местные из поселка… — вспомнил Юра. — Угрожали — мол, еще у нас здесь появишься — худо будет!

— Это хорошо, что местные — поселок небольшой. Однако, и город рядом. И по лесным хуторам летом народу много.

Виктор Андреевич чуть помолчал и вдруг улыбнулся:

— Ну, спасибо, ребята! Вы в Зарное сейчас? С десяток минут обождите — мы вас отвезем, подбросим.

— Вот здорово! Конечно же, подождем.

Ребята уселись невдалеке, на пригорке. Вытащив газеты, Анютка посмотрела на Юру:

— Ты ж французский знаешь… Глянь! А мы пока — немецкие… Про Карла Либкнехта смотри, и про Розу Люксембург. И, на всякий случай, про «Спартак» тоже.

Васе с Аней достались выпуски «Берлинского ежедневника» — «Berliner Tageblatt», Юре же — по пять экземпляров «Le Stamboul» и «Le Petit Journal».

— «Желтая пресса», — глянув на «Le Petit Journal», презрительно прищурился Ростовцев. — Да и «Le Stamboul» — точно такое же бульварное чтиво! Печатается французами в Константинополе.

— Ты все же ищи! — Анюта дернула шеей. — Новость важная — везде должно быть. Январские номера смотри.

— Да тут вот свежий… Ой… Про Советскую Россию что-то… Господи! — Юра вдруг замолк и округлил глаза. — Не может быть… нет…

— Да что там такое-то? — переглянулись ребята.

— Ну, вот… объявление… Les représentants de la société des Nations et du gouvernement français rapportent avec regret… Представители Лиги Наций и французского правительства с прискорбием сообщают о трагической гибели… представителя Советской России, заместителя министра здравоохранения РСФСР, члена Совнаркома, доктора медицины Ивана…

Юра закашлялся:

— …Ивана Павловича Петрова…