Зеркала Времени

Мама всегда говорила, что тишина — это когда боги думают. Я был маленьким тогда, семь лет от роду, сидел на её коленях в старом кресле возле иллюминатора, а она расчёсывала мои непослушные волосы. За стеклом плыли звёзды — медленные, равнодушные к нашим маленьким проблемам на станции "Центавр-7".

— А зачем богам так долго думать, мам? — спросил я тогда, прижимаясь к её тёплому боку.

— Может, они решают что-то очень важное, — ответила она и поцеловала меня в макушку. — Что-то, от чего зависят все миры.

Теперь, спустя двадцать три года, я знаю: они не думали. Они умирали. А может, это мы умирали для них. И мама... мама тоже умерла, когда мне было пятнадцать. От лёгочной болезни, которую не смогли вылечить даже лучшие врачи станции. Последние слова, которые она прошептала, были: "Не бойся тишины, Саэн. Иногда в ней прячутся самые важные звуки."

Бред, думал я тогда. Какие звуки в тишине?

Теперь понимаю — она знала что-то такое, чего не знал я.

Последний звук, который я слышал в тот день, был смех Лиры.

Она бежала по коридору станции "Центавр-7", её металлические каблучки выстукивали знакомый ритм на титановом полу. Тук-тук-тук-тук. Неровно — правая нога чуть подволакивалась после старой травмы. Лира стеснялась этого, а я... я полюбил именно этот звук. По нему всегда знал — это идёт она, не кто-то другой.

— Саэн, ты где? — её голос эхом прокатился по коридорам, отскакивая от переборок. В интонации слышалось что-то новое. Возбуждение? Страх? — Мне нужно... нужно тебе кое-что показать! Это важно!

Я сидел в Зоне Эхо, в самом дальнем углу станции, там, где гравитационные поля работали неправильно уже лет пять. Администрация обещала починить, но руки так и не дошли. А мне нравилось. Здесь можно было висеть в воздухе, обхватив колени руками, и смотреть на звёзды через огромный иллюминатор.

Звёзды молчали. Они молчали всегда, но в тот день их молчание показалось мне особенно тяжёлым. Словно они тоже ждали чего-то. Или боялись.

— Саэн! — голос Лиры стал ближе. — Я знаю, что ты здесь! Выходи, не дури!

Я не отвечал. Не хотел, чтобы она видела меня таким — с красными глазами после очередного "разговора" с Советом станции. Полчаса назад мне в очередной раз объяснили, что я не такой, как все. Что моя кровь другая — в ней есть примеси генов расы, которая пришла из-за Вуали. Из тех мест, которые в приличном обществе лучше не упоминать.

"Ты же понимаешь, Саэн," — говорил председатель Совета, старый Григсон с его вечно недовольным лицом, — "мы не можем допустить тебя к работе с основными системами станции. Безопасность превыше всего. Ничего личного."

Ничего личного. Как будто можно сделать что-то более личное, чем сказать человеку, что он изначально ущербен. Что его предки — враги. Что он сам — потенциальная угроза просто по факту рождения.

— Вот ты где, — Лира влетела запыхавшись, волосы растрепались, выбились из обычной аккуратной причёски. Лицо раскрасневшееся, глаза горят. В руках она сжимала что-то, что переливалось в тусклом свете зоны.

Кристалл. Небольшой, размером с куриное яйцо, ограненный так, что каждая грань ловила свет по-своему. Внутри что-то мерцало — не просто отражение, а что-то живое.

— Смотри, что нашла в архивах! — она протянула мне кристалл, пальцы дрожали от возбуждения. — В самом дальнем отсеке, за теми файлами, которые все считали пустыми!

Я неохотно спустился из невесомости, ноги коснулись пола с лёгким металлическим стуком. Лира всегда умела вытащить меня из самых мрачных настроений. Просто приходила и... была рядом. Без расспросов, без утешений. Просто была.

— Лира, у меня сейчас не лучшее...

— Забудь про Григсона и его идиотов, — она махнула рукой. — Это важнее. Намного важнее.

Когда я коснулся кристалла пальцем, в голове неприятно зазвенело. Как будто кто-то настраивал радиостанцию на чужой частоте, и все сигналы смешались в один пронзительный вой.

— Это что? — я поворачивал кристалл на свету, и грани отбрасывали странные тени на стены зоны. Тени двигались не синхронно с кристаллом — у них была своя жизнь.

— Память, — Лира села рядом со мной на край гравитационной аномалии, ноги болтались в воздухе. — Чья-то старая память. Там записано... Саэн, там то, что было до Молчания.

Молчание. Она произнесла это слово так, как другие произносят имена мёртвых — с осторожностью, со страхом. Все на станции говорили об этом шёпотом, когда думали, что дети не слушают. Время, когда звук исчез из целых секторов галактики. Когда планеты замерли в абсолютной тишине, а люди сходили с ума от её тяжести.

— Это невозможно, — я попытался вернуть ей кристалл, но Лира отстранилась. — Лир, Молчание было больше ста лет назад. Никто не помнит...

— Послушай его, — сказала она тихо. Её голос дрожал. — Просто послушай. И тогда поймёшь.

Я сжал кристалл в ладони и закрыл глаза. Сначала ничего — только звон в ушах и далёкий гул вентиляторов станции. Потом... шёпот. Слова на незнакомом языке, который почему-то понимался без перевода. Потом голос — не Лиры, не мой. Чужой, незнакомый, идущий откуда-то из глубины времени.

«Сегодня семнадцатый день Молчания. Звук исчез не сразу — это важно понимать. Сначала пропали высокие частоты. Пение птиц стало тише, потом исчезло совсем. Смех детей превратился в беззвучное движение губ. Потом ушли средние частоты — голоса, музыка, шум дождя по крышам.

В конце остались только удары сердца да скрип металла под ногами. И даже они звучали как-то неправильно, приглушённо, словно доносились из-под воды.

А потом замолчало и это.

Но самое страшное не отсутствие звука. Самое страшное — что мы начали слышать другое. То, что было всегда, но маскировалось шумом нашего мира. Мысли других людей. Их эмоции. Страхи. Сны.

И что-то ещё. Что-то, что приходит из зеркал. Что-то, что шепчет без слов и смотрит без глаз.

Кто-то стучится в наш мир. И я боюсь, что мы скоро откроем дверь».

Кристалл выпал из моих рук и медленно поплыл в невесомости Зоны Эхо, переворачиваясь, отбрасывая движущиеся тени на стены. Сердце колотилось так сильно, что казалось — весь звук мира свёлся к этому бешеному ритму.

— Лира, — голос прозвучал хрипло, — где ты это...

Но её уже не было рядом. То есть была. Стояла у дальней стены зоны, спиной ко мне. Перед чем-то. Перед зеркалом.

А зеркала там не было. Никогда не было.

Большое, в металлической раме, поцарапанное — словно кто-то когтями царапал по стеклу. Отражение в нём было мутным, нечётким. Лира стояла перед ним и смотрела на себя. Улыбалась.

Её отражение улыбалось в ответ. Но... позже. На долю секунды позже.

— Лира? — я встал, сделал шаг к ней. В ногах появилась странная слабость. — Лир, что ты делаешь?

Она не оборачивалась. Продолжала смотреть в зеркало, и её губы беззвучно шевелились. Словно она разговаривала с кем-то. С тем, кто смотрел на неё оттуда.

Но в зеркале была только она сама. Только она... и ещё кто-то.

Я потянулся к ней, хотел коснуться плеча, и тут с губ сорвался крик ужаса.

Звука не было.

Как отрубили. Как выключили звук во всём мире разом.

Лира резко обернулась. Лицо белое как мел, глаза широко раскрыты. Она что-то кричала — рот двигался, но ни звука. И по её щекам текли слёзы.

А потом я понял, почему она плачет.

Она видела меня в зеркале.

Но меня там не должно было быть. Я же стоял справа от неё, а в зеркале отражался слева. И не просто отражался — стоял там, как живой. Как отдельная личность.

У этого другого меня были те же черты лица, те же волосы. Но глаза... глаза были другие. Старше. Печальнее. Усталые глаза человека, который видел слишком много и слишком многое понял.

И в них было знание. Знание чего-то такого, чего я ещё не знал, но должен был узнать.

Отражение посмотрело прямо на меня — не на моё отражение, а на меня самого — и произнесло беззвучными губами одно слово:

«Беги».

В следующую секунду зеркало треснуло. Сначала тонкая линия посередине, как трещина во льду. Потом паутина трещин разбежалась по всей поверхности. А потом — взрыв.

Осколки разлетелись и повисли в воздухе Зоны Эхо, медленно поворачиваясь в невесомости, как острые звёздочки. Каждый осколок ловил свет по-своему, и в каждом было отражение. Моё отражение.

Десятки меня смотрели на меня из осколков разбитого зеркала. И все они были разными. Один выглядел напуганным. Другой — злым. Третий плакал. Четвёртый улыбался жуткой улыбкой.

«Поздно», — прочитал я по губам одного из отражений.

«Слишком поздно», — согласилось другое.

«Но ещё не всё потеряно», — добавило третье.

«Цикл начинается», — произнесло четвёртое.

Лира схватила меня за руку. Её пальцы были холодными, как космический вакуум за бортом станции. Она тащила меня к выходу из Зоны Эхо, и я видел, как её губы формируют слова, которых никто не мог услышать:

«Нужно уходить! Сейчас же! Они идут!»

Кто идёт? Хотел спросить я, но звука по-прежнему не было.

И тут понял — уходить некуда. Потому что когда мы выбежали в коридор, там нас ждали новые зеркала. И ещё. И ещё.

Зеркала росли на стенах станции, словно металл превращался в отражающую поверхность. Прямо на глазах. Сначала появлялось маленькое пятно, потом оно расширялось, принимало прямоугольную форму, обрамлялось металлической рамой.

В каждом зеркале — наши двойники. Но не наши копии. У них была своя жизнь, свои намерения. Они двигались не синхронно с нами. Когда я поднимал руку, мои отражения могли скрестить руки на груди. Когда Лира делала шаг вперёд, её двойники оборачивались и шли в противоположную сторону.

А ещё у них был звук.

Я видел, как мой двойник из ближайшего зеркала открывает рот и что-то говорит. Его губы двигались, горло вибрировало — он определённо издавал звуки. И хотя я не слышал ни единого звука, я каким-то образом понимал смысл его слов. Слова формировались прямо в голове, минуя уши:

«Добро пожаловать в Молчание, Саэн. Мы так долго тебя ждали. Так долго надеялись, что ты найдёшь дорогу к нам».

Звуковые волны проносились мимо меня, не касаясь. Я был в пузыре абсолютной тишины, но мир вокруг продолжал звучать — я просто потерял способность это слышать.

Или мне её отняли.

Лира остановилась посреди коридора. Слёзы текли по её щекам ручьями, а губы по-прежнему беззвучно повторяли одно и то же: «Прости. Прости. Прости меня. Я не знала. Не знала, что это случится.»

— За что? — хотел спросить я, но понял, что и свой голос не слышу. Губы двигались, горло напрягалось, но звука не было.

И тогда Лира указала дрожащей рукой на зеркало позади меня.

Я обернулся и понял, почему она просит прощения.

В зеркале стояла не она.

Там стоял я. Но не тот я, который был сейчас. Взрослее лет на десять. В странной одежде, которую я никогда не носил — длинный плащ из материала, который переливался как вода. С выражением лица, которое говорило: я знаю, как всё это закончится. И мне это не нравится.

Этот взрослый я смотрел на меня сквозь зеркало печальными глазами и медленно качал головой.

«Не в этот раз», — понял я его слова без звука. «Не в этот раз, Саэн. Но скоро. Очень скоро ты поймёшь, что должен сделать.»

Коридор вокруг нас начал меняться. Металлические стены станции становились прозрачными, как стекло. Не исчезали — просто теряли плотность. Сквозь них я видел космос, но не тот космос, который был снаружи «Центавра-7».

Это был другой космос. Чужой. Звёзды располагались по-другому, созвездия имели незнакомые формы. Планеты висели в небе, подчиняясь иным законам физики — некоторые были кубическими, другие выглядели как огромные кристаллы.

А в центре этого чужого космоса медленно вращалось огромное зеркало размером с планету. Оно отбрасывало отражения света от чужих солнц, и в этих отражениях мелькали образы миров, которые я никогда не видел.

И в одном из отражений я увидел мир, который показался мне до боли знакомым.

Мир, где я уже был, хотя никогда там не был.

Мир, в который мне предстояло попасть.

Мир, где тишина имела голос, а звук — цвет и вкус.

Лира взяла меня за руку в последний раз. Её ладонь была тёплой, живой — единственное реальное ощущение в мире, который превращался в иллюзию. Она улыбнулась сквозь слёзы и произнесла беззвучными губами слова, которые я запомнил навсегда:

«Что бы ни случилось — помни, что я верила в тебя. Всегда верила.»

Потом она исчезла. Не растворилась, не ушла — просто перестала быть. Как звук несколько минут назад. Как будто её никогда и не существовало.

А я остался один в коридоре, полном зеркал, каждое из которых показывало свою версию моей жизни. Жизни, которая была. Жизни, которая могла бы быть. Жизни, которая будет.

И все эти версии говорили одно:

«Цикл начинается, Саэн. И на этот раз ты должен его разорвать. Или умереть, пытаясь».

Но как разорвать то, что началось раньше твоего рождения?

Как разорвать то, что, возможно, и есть причина твоего рождения?

Я сделал шаг к ближайшему зеркалу. Поверхность была холодной под пальцами, но не твёрдой. Как вода. Как граница между мирами.

Протянул руку глубже...

И провалился сквозь стекло, как сквозь воду в озере.

В последний момент, когда реальность окончательно рассыпалась вокруг меня, я услышал звук. Всего один. Тихий и печальный, но настоящий.

Это было моё собственное сердцебиение.

Но оно звучало не из моей груди.

Оно звучало из зеркал. Из всех зеркал сразу.

И в этом ритме я услышал музыку. Странную, тревожную музыку, которая говорила мне:

«Добро пожаловать домой, Саэн. Добро пожаловать в место, где ты всегда должен был быть.»