Зеркало измены

ГЛАВА 1. Арбузы

Виктория

Амур стреляет, где ему вздумается. И целится, мелкий паршивец, тоже в кого ему вздумается, не взирая на то, какие проблемы он этим создаёт ни в чём не подозревающим людям.

Подъезжаю к дому.

Опять указателя нет! Да что ты будешь делать! У нас в СНТ «Дельфин» завёлся какой-то неадекват. Как только поставят указатель, где сворачивать к нам с шоссе, так этот указатель и дня не может простоять. Неизвестный придурок его обязательно выроет и бросит рядом. А проехать поворот — как воды напиться: деревья стоят плотно, не заметишь и проскочишь, особенно вечером. Потом пилить до перекрёстка, потому что двойная сплошная и камеры на ёлках. Не иначе какой-нибудь дед-физкультурник часа в четыре утра от бессонницы не знает, куда себя деть. Я подозреваю двоих, но некогда этим заняться вплотную.

Заезжаю на территорию посёлка — на участках цветение. Июнь. У меня тоже начинают цвести пионы. Аромат необыкновенный. Так пахнет только в раю, если там есть запахи, конечно, и они там нужны бестелесным сущностям.

Обычно июнь в нашей полосе дождливый, но в этом году не особо.

Настроение всё равно дрянное, никакие цветы не спасают. Даже пионы. Даже когда их целый сад.

На море опять не поеду. Похудеть не получилось. Задница, как была два астраханских арбуза, так и осталась. Только комплексы растить и следить за тем, как Вовка на пляже будет пялиться на разных там молодых длинноногих Даш и Вероник. В прошлый раз почти всё время одна под зонтом у моря просидела, а он то на водных лыжах, то в пляжный бар — поближе к девкам. Разговоры разговаривал.

Весь отпуск себе испортила. Да ещё кормили, как на убой, не отказываться же от такой жратвы, которую у нас только в ресторанах дорогих подают. А там свежак — рыбка, морепродукты.

Разве что с Ленкой поехать Митюхиной, разведёнкой из сорок второго дома. Вот только… Ленка баба добрая, но такое трепло, что потом год ходить отнекиваться от её историй, которые она насочиняет.

Я бы с Наташкой поехала, так она сейчас на мели по-крупному — ремонт, муж не работает, в творческом кризисе, двое детей подростков. Не, она не сможет. У неё сейчас такая жизнь, что даже думать о море — это как думать о полёте на Марс вместе с Илоном Маском. Кстати, я бы не отказалась.

Подъезжаю к дому, открываю ворота, паркуюсь, захожу.

Наливаю на кухне стакан минералки и выпиваю залпом. Замечаю оставленные Вовкой солнечные очки на столе. Рассеянный какой стал, много работает.

Я смотрела на него сегодня утром и пыталась понять, когда он перестал меня видеть.

Он сидел напротив, пил кофе, листал телефон. Лицо у него было такое, как всегда перед выходом: сосредоточенное, слегка раздражённое, будто он уже решает задачи, которые возникнут через три часа.

Он не смотрел на меня. Он вообще перестал на меня смотреть. Смотрел сквозь, мимо, в сторону. Как будто я не человек, а предмет интерьера. Диван, который всегда на месте. Картина, которую перестали замечать после третьего года.

— Я на объект, — сказал, не поднимая головы.

— Понятно.

— Задержусь, наверное.

— Понятно.

Взял ключи, пошёл к выходу. В прихожей остановился, будто вспомнил что-то. Обернулся. Посмотрел на меня. Нет — сквозь меня.

— Ты что-то хотела? — спросил.

«Да, — подумала я тогда. — Хотела, чтобы ты посмотрел на меня. По-настоящему. Как раньше. Хотела, чтобы ты спросил не "ты что-то хотела", а "как ты". Чтобы ты увидел, что я здесь. Что я ещё есть».

— Нет, — сказала я. — Всё нормально.

Он кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Я сразу посмотрела на своё отражение в стекле духовки. Отражение было расплывчатым, но я и так знаю, что там: круги под глазами, появившийся второй подбородок, проклятая шея, которая выдаёт возраст быстрее всего, а дальше — задница. Живота вот нет, но талия почти пропала. И это не от родов, Гришке уже восемнадцать, а Стасику вообще скоро двадцать четыре, у него уже девушка есть.

Это потому что мне сорок пять и ещё потому, что я… Что я? Да в чём я виновата, блин? Вырастила двух сыновей, заботилась о муже, доме — вон сад какой, можно кино про него снимать, работаю периодически, если есть клиент. Я дизайнер интерьеров. В чём меня обвинять? В том, что я стала старше? В том, что жизнь — это не рекламный ролик средства от морщин, где всем женщинам вечно тридцать?

Опять смотрю в это стекло. Провожу рукой по волосам.

Когда-то я носила короткие стрижки, смеялась громко, запрокидывала голову. Когда-то Вовка смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете. Когда-то я верила, что так будет всегда.

Потом пришли дети, ипотека, бизнес, дом. Потом я перестала замечать, когда он перестал меня замечать. Может, это случилось одновременно. Может, мы просто разучились смотреть на друг друга.

Подхожу к большому зеркалу в прихожей. Я не люблю в него смотреться. Оно большое, в полный рост, с красивой рамой — моя работа, десять лет назад. Я тогда проектировала этот дом, думала, что буду жить в нём счастливо. Дом получился. Счастье не очень.

Смотрю на себя. По-настоящему. Как смотрят на незнакомого человека, которого нужно оценить. Или как смотрят на себя в примерочной. Страшное место.

— Дура, — говорю своему отражению. — Ты думаешь, он смотрит на твой вес? Он вообще на тебя не смотрит. Хоть ты похудей, хоть лопни.

Отражение молчит. Отражения вообще не любят, когда им говорят правду. Они предпочитают, чтобы их хвалили. Или чтобы их вообще не трогали. Мудрые создания.

Отхожу от зеркала, иду на кухню, сажусь, беру телефон и звоню Митюхиной.

— Лен, привет.

— О, Викуля, здравствуй! — голос у Митюхиной такой, будто она только и ждала звонка. И она его ждала. Она всегда ждёт звонка. У неё телефон — это орган чувств. — А я тут как раз...

— Т-сс. Я просто хотела спросить... как ты? Как дела?

Митюхина на секунду замолкает. Переваривает неожиданный поворот. Обычно ей звонят с новостями, а тут такой вопрос. Философский почти. Экзистенциальный.

— Да нормально, — говорит она наконец. — Живу. А ты?

— Живу. Не скажу, что радостно.

— Вик, — Митюхина понижает голос до конспиративного шёпота. Так говорят, когда делятся тайной или когда обсуждают, сколько скидка на оливковое масло первого отжима в соседнем магазине. — Ты чего? Голос странный.

— Всё нормально, Лен. Правда. Просто подумала... может, на море съездим? Вдвоём?

— Вдвоём?

— Ну да. Ты же одна, я... ну, может, я тоже одна поеду. Отдохнуть.

Митюхина снова замолкает. На этот раз дольше. В её голове сейчас происходит тектонический сдвиг. Сплетни сталкиваются с сочувствием. Любопытство борется с деликатностью.

— А Вовка?

— Вовка, наверное, работать будет.

— А-а-а, — тянет Митюхина. Она явно что-то понимает. Или думает, что понимает. Скорее второе. Но спорить с ней бесполезно, у неё уже готов заголовок: «Скандал в Дельфине: жена уезжает на море без мужа — что происходит в семье известного строителя?». У нас, кстати, несколько мужиков-строителей живут в посёлке, но все поймут, что это про нас, меня и Вовку. — Ну, давай. Я за. Только ты... ты только ни о чём не думай. Отдых — он отдых и есть.

— Я ни о чём не думаю, Лен.

— Конечно-конечно.

Договариваемся созвониться на неделе. Отключаюсь и знаю, что Митюхина уже, наверное, строчит сообщения всем подругам: «У Вики из двадцатого что-то с Вовкой, она на море одна собралась». Интересно, сколько времени пройдёт, пока это дойдёт, к примеру, до председателя? Часа два? Три? Меньше. Надо ставить таймер.

Но я не злюсь. Митюхина — она такая. Трепло, но душа нараспашку. В прошлом году, когда Гришка болел, а мне надо было к клиентам, она всю неделю около него сидела, кормила, поила, убиралась и даже обиделась, когда я ей хотела что-то за это подарить — духи какие-то. Не взяла. Сказала: «Я не за подарки, я по-человечески». И это правда. Она трепло, но человеческое в ней сильнее.

Снова подхожу к зеркалу. Смотрю. Делаю глубокий вдох.

— Ладно, — говорю вслух. — До августа ещё два месяца. За два месяца можно... ну, попробовать…

Беру телефон, нахожу в интернете программу тренировок для начинающих. Смотрю на упражнения. Потом думаю и закрываю. Потом открываю снова. Потом звоню в студию йоги, которая в соседнем посёлке. Он побольше, там и магазины есть, и почта, и даже храм.

— Здравствуйте, у вас есть места в группу для начинающих?

— Для женщин после сорока? — уточняет девушка на том конце.

Я хочу возмутиться, но не возмущаюсь.

— Да, — говорю я. — Для женщин после сорока.

Записываюсь на среду.

— Посмотрим, — говорю я зеркалу. — Посмотрим, кто кого.

Зеркало молчит. Но, кажется, одобрительно.

ГЛАВА 2. Стяжка

Владимир

Сейчас, оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему. Может, потому что утром Виктория так невыносимо смотрит на меня на кухне, то есть в её взгляде читается что-то такое, от чего хочется выйти на свежий воздух. Не злое, не обвиняющее. Просто усталое. Как будто она уже знает всё, что я скажу, и всё, что я не скажу, и всё, что произойдёт, и ей просто скучно. Я не выдерживаю этого взгляда. Хватаю ключи, и обычно говорю: «На объект». Выхожу, не дождавшись ответа.

Я увидел её в понедельник.

В понедельник я вообще не должен был там быть. Объект на Новой Риге сдавали в пятницу, приёмка прошла без замечаний, заказчик пожал руку, сказал: «Володя, ты красавчик», и укатил на своём «Мерседесе» куда-то в сторону Рублёвки. Я должен был развернуться и поехать в офис. Или домой. Или куда угодно, только не на этот объект.

Но в понедельник утром позвонила бригадирша по чистовой отделке, сказала, что подрядчики от заказчика залили стяжку в гостевой спальне и теперь сохнет не так, как надо. Я мог отправить прораба. Мог позвонить Виктории и сказать, что задерживаюсь. Мог сделать тысячу вещей, которые были бы правильными, удобными, логичными.

Но я поехал сам.

В гостевой спальне действительно была проблема. Стяжка стояла, но по краям пошли микротрещины — пересушили, дураки. Я стоял посреди комнаты, слушал прораба, кивал, давал указания, а сам краем глаза смотрел в окно. За окном был сад. Не «Дельфина» — чужой сад, дорогой, вылизанный, с идеальными газонами и молодыми берёзками, посаженными так, чтобы казалось, что они тут всегда росли.

В саду стояла девушка.

Она стояла к мне спиной, смотрела куда-то в сторону леса. Шоколадные волосы, короткая стрижка, открытая шея. Белая рубашка, джинсы, босиком на траве. Просто стояла. И смотрела. Как будто ждала чего-то. Или кого-то.

Я смотрел на неё и не мог оторваться. Не потому что она была красивой — на своём веку я видел очень много красивых женщин, которые меня не трогали внутренне. И не потому что молодая — молодых кругом полно. Дело было в том, как она стояла, в ней было что-то до боли знакомое. Поза. Наклон головы. То, как она заправила волосы за ухо — одним движением, будто отмахиваясь от назойливой мысли.

— Владимир Сергеевич? — прораб смотрел на меня вопросительно.

— Да, — сказал я ему. — Давай так. Стяжку переделывать. Всю. К вечеру чтобы было готово.

— Но это же...

— К вечеру, — повторил я.

Прораб вздохнул, понял, что спорить бесполезно, и ушёл звонить бригаде.

Я остался у окна. Девушка повернулась. Я увидел её лицо.

И чуть не вскрикнул.

Это было лицо Виктории. Не Виктории сегодняшней — той, другой. Той, которую я встретил семнадцать лет назад на дне рождения общего знакомого. Той, которая смеялась так громко, что люди оборачивались, и запрокидывала голову, и говорила что-то смешное, и смотрела на меня так, будто я — самый интересный человек на свете.

Та же родинка на шее. Те же чуть прищуренные глаза. Та же линия губ.

Девушка заметила, что на неё смотрят. Посмотрела в окно. Я отступил в тень, но было поздно. Она кивнула. Вежливо, как кивают незнакомому человеку, который случайно встретился взглядом. Потом развернулась и пошла к дому.

Я стоял у окна, смотрел, как она идёт по идеальному газону, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Как будто много лет я носил в себе эту картинку — девушка в белой рубашке идёт по траве, — и вот она стала реальной.

Я вышел на крыльцо. Сказал себе: «Я просто хочу познакомиться. Это же объект, она наверняка из подрядчиков, надо знать, кто работает с заказчиком». Врал себе, конечно. Но в тот момент мне было всё равно.

Я догнал её у входа в дом.

— Доброе утро, — сказал я. Голос звучал ровно, спокойно. Я умею так говорить — по-деловому, без лишних эмоций. Это моя работа.

Она обернулась. Вблизи сходство было ещё сильнее. И ещё больнее.

— Доброе, — ответила она. — Вы от подрядчика?

— Да. Владимир. — Я протянул руку.

— Алина. — Рука у неё была прохладная, тонкая. — Я дизайнер. Заказчик нанял меня для ландшафта. И интерьеров гостевого дома.

— Ландшафт — это ваша работа? — я кивнул в сторону сада.

— Моя. А что, не нравится?

— Нравится, — сказал я. И подумал: «У тебя такие же интонации. Тот же поворот головы, когда ты спрашиваешь "а что"».

— У вас проблемы со стяжкой? — спросила она. — Я слышала, прораб ругался.

— Рабочие вопросы. Решим.

Она кивнула, сделала шаг к двери, потом остановилась. Посмотрела на меня внимательно, как-то по-своему.

— Вы недалеко живёте? В каком-нибудь СНТ? Да? — спросила она.

Владимир удивился. Что за вопрос? Что она хочет сказать?

— Почему вы так решили?

— Вы не городской. И вообще... — она чуть усмехнулась, — у вас лицо человека, который живёт в СНТ в этом районе.

— А какое лицо у человека, который живёт в СНТ в этом районе?

— Усталое, — сказала она.

Я рассмеялся. Первый раз за последние, наверное, полгода я рассмеялся не потому, что надо было поддержать разговор, а потому что было смешно. Как эти девушки мыслят — загадка.

— А вы, — сказал я, — откуда? Вы не похожи на местную.

— Я из города. Здесь по работе.

— И часто бываете?

— По мере необходимости, — она снова усмехнулась. — Заказчик капризный.

— Это я знаю.

Мы помолчали. Она смотрела на меня. Я смотрел на неё. Внутри у меня что-то щёлкало, как будто включался старый, давно забытый механизм. Механизм, который заставлял меня чувствовать себя живым.

— Ну, — сказала она. — Мне пора.

— Да, конечно, — я отступил, давая ей пройти. — Приятно было познакомиться.

— Взаимно.

Она ушла в дом. Я остался стоять на крыльце, смотрел на идеальный газон, на молодые берёзки, на сосны вдалеке, и думал: «Она — та же. Как будто время повернуло вспять».

Я знал, что это неправильно. Знал, что надо сесть в машину и уехать. Знал, что если я останусь, начнётся что-то, что я не смогу контролировать. А я не люблю то, что не могу контролировать.

Но я не уехал.

ГЛАВА 3. Одна девушка

Виктория

Поздно. Я слышу, как въезжает машина, закрываются ворота, как он открывает дверь и проходит в дом. Ужин на плите, но он не идёт на кухню вообще. У нас стоит кулер в спальне с водой, так что попить водицы он всегда может наверху, и если он не голодный, а он, по всей видимости, такой и есть, то на кухне ему делать нечего.

Я в спальне в кровати. Не выхожу. Не потому, что боюсь разговора. Чего мне бояться, он часто приезжает поздно. Просто не хочу смотреть на его усталое лицо и слышать дежурное: «Устал, на работе аврал».

Входит в спальню, идёт в душ, потом с полу сухой головой ложится в кровать. Жарко. А кондиционеры я не люблю, только в исключительных случаях. Молчит с минуту и потом говорит:

— Вик.

— Мм?

— Ты спишь?

— Нет.

— Я сегодня... познакомился на объекте с одной девушкой. Дизайнер.

Я замираю. Сердце стукнуло раз, другой. Потом забилось ровно. Спокойно, Виктория!

— Хорошо, — говорю. — Работаете вместе?

— Да. По ландшафту.

— Понятно.

Он замолкает опять на минуту, потом говорит:

— Она похожа на тебя.

— В каком смысле?

— В молодости.

Открываю широко глаза. В темноте я не вижу его лица, но чувствую, что он смотрит в потолок. Пялится, и спать ему не хочется.

— Ты поэтому задержался? — спрашиваю.

— Нет. Работа.

— Понятно.

Поворачиваюсь на бок, спиной к нему. Лежу, и тоже пялюсь, только в стену. Внутри всё кипит, но я не даю этому выхода. Не сейчас. Сейчас глупо, потому что он впервые за много месяцев сказал мне что-то, что не связано с бытом.

«Похожа на тебя в молодости», — прокручиваю я в голове. Что это? Признание? Предупреждение? Или он просто делится офигенной мыслью, потому что больше не с кем?

Я не знаю. И это хуже всего.

— Вик, — говорит он через минуту.

— Что?

— Ты злишься?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

Я не злюсь. Я боюсь. Боюсь, что он нашёл то, что потерял. Или то, что я сама потеряла.

Он тянется ко мне, обнимает со спины. Рука тяжёлая, знакомая, родная.

— Я просто так сказал, — произносит он. — Ничего такого.

— Я знаю.

Но я ничего не знаю. И он не знает. Никто из нас не знает, что это «просто так» может повернуть нашу жизнь в другую сторону.

Я лежу, чувствую его дыхание на своей шее, и думаю: «Два месяца до отпуска. Два месяца, чтобы стать другой. Или чтобы вернуть себя».

Я не знаю, какой вариант правильный. Но знаю, что больше не могу смотреться в зеркало и себя не узнавать.

— Вовка, — говорю.

— Мм?

— Я записалась на йогу.

— Зачем? — спрашивает он. И я слышу в его голосе удивление. Не злое, не ироничное — простое человеческое удивление.

— Хочу быть здоровой, — а сама думаю: «Хочу, чтобы ты меня увидел».

Он ничего не отвечает. Просто гладит меня по плечу. Или по руке. Я уже не разбираю.

За окном шумят сосны. Где-то лает собака. Обычный вечер в «Дельфине». Обычная жизнь, которая вдруг становится не такой уж и обычной.

Кто-то опять вырвал указатель, я не сомневаюсь. И теперь никто не знает, как свернуть туда, где дом.

Наступает четверг.

Сижу на кухне, пью чай и смотрю в окно на свои пионы. Они уже отцветают. Точнее, отцветают наполовину — лепестки начинают осыпаться, обнажая жёлтые сердцевины. Красиво по-своему, но с оттенком увядания. Я смотрю на них и думаю, что мы с пионами сейчас в одной фазе: ещё держимся, но уже сыплемся.

В доме тихо. Вовка на объекте с утра. Сказал, что будет допоздна. Сказал это как-то особенно, с лёгкой ноткой в голосе, которую я не могла определить. Вину? Радость? Ожидание?

Я тогда не придала значения. А теперь сижу и перебираю в голове его интонации, как чётки.

Звонит Митюхина.

— Вик, ты где? — голос у неё такой, будто она нашла клад и теперь не знает, как его нести.

— Дома. А что?

— А то! — делает паузу, набирает воздуха. Я буквально слышу, как он заполняет её лёгкие, готовясь выплеснуться наружу. — Я сейчас в соседнем посёлке, на заправке. И видела твоего!

— Вовку?

— Ну да! Он там с какой-то девкой! Молодой. Шатенка, короткая стрижка. Стояли у его машины, он ей что-то показывал на телефоне, а она смеялась. Смеялась, Вик! Как дура!

Дождалась.

— Ты там? — Митюхина повышает голос. — Вик, ты слышишь?

— Слышу, — звучу. Слишком ровно.

— Ты чего? Заходи, я тебе всё расскажу...

— Лен, — перебиваю я. — Это его подрядчик. Дизайнер по ландшафту. Я знаю. Он говорил.

— Говорил? — в голосе Митюхиной смешиваются разочарование с облегчением. — Ну, тогда ладно. А я-то думала...

— Что ты думала?

— Ну... мало ли. Всякое бывает.

— Всякое бывает, Лен. Но не в этот раз.

Я отключаюсь. Кладу телефон на стол. Смотрю на него. Он лежит, чёрный, гладкий, как камешек, и молчит. Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Не ломается — меняется. Как в старом доме, когда сносишь одну стену, а за ней оказывается не пустота, а свет.

Митюхина своим звонком сняла последнюю защиту, за которой я пряталась, не хотела верить. Спасибо, Ленка. Ты трепло, но иногда трепотня — это лучший катализатор правды.

Встаю. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. На свой второй подбородок, на шею, на плечи, которые когда-то были острыми, а теперь стали покатыми. На всё, что я называла «арбузами» и ненавидела.

— Он строит не дом, — говорю я своему отражению. — Он строит иллюзию. А ты? Ты что строишь?

Отражение молчит. Но на этот раз его молчание не уклончивое, а вопросительное.

Подхожу к своему рабочему столу в углу гостиной. Там лежат мои профессиональные вещи: альбомы с образцами тканей, каталоги светильников, папки с проектами. Всё для чужих домов и для чужих жизней.

Сажусь за стол. Беру чистый лист бумаги. Сверху пишу: «ПРОЕКТ "Я"». Начинаю писать. Не на компе, а вручную.

Четыре пункта: демонтаж, проектирование, отделка, освещение. Это то, что мне предстоит сделать с собой.