Зигмунд, сын Грорна

Книга первая. Тень

Глава 1. Затмение

Жил да был один гном. Звали его Зигмунд, сын Грорна, правнук Зигрона Третьего.

Как-то раз он зашёл в трактир, а там полный кавардак: пьяный пианист под роялем спит, а у скрипача скрипка разбита. Зигмунд не обратил на это внимания — такое случалось сплошь и рядом. Он подошёл к стойке и сказал:

— Рому!

Трактирщица сразу же налила ему кружку. Она вообще побаивалась гномов и прочих соседей людей.

Гном залпом осушил кружку и повторил:

— Рому!

Трактирщица налила снова. Зигмунд опорожнил и вторую, поблагодарил за угощение и направился к выходу.

Он вышел из трактира и зашагал в сторону города, где правил очень добрый, но справедливый король Рони Джеймс Третий.

• • •

Гном перешёл каменный мост и уже шёл по базарной улице, как вдруг небо почернело. Солнце застелила чёрная точка. Сначала светило стало похоже на месяц, потом — на глаз. Луна закрыла солнце, но люди об этом не знали.

Все, кто был на базарной улице, сразу попрятались по укрытиям. Женщины и дети плакали и рыдали от страха. Мужчины приготовились драться. А наш главный герой спокойно стоял и смотрел на это зрелище. Потом громко сказал:

— Люди! Не бойтесь, это солнечное затмение! Тут нет ничего плохого!

Люди прислушались к гному. Правда, не все. Женщины и дети продолжали сидеть в укрытиях, а мужчины уже начали уговаривать своих жён и детей выйти наружу.

Солнце постепенно показывалось из-за луны. Над городом снова стало светло и тепло. Люди выбрались из укрытий. Мужчины подхватили Зигмунда на руки и понесли к королю.

— А-а-а! Что вы делаете?! — закричал гном, но его не слушали.

Все радостно выкрикивали его имя. Называли спасителем. Через некоторое время его принесли во дворец. Зигмунд присел на одно колено и поклонился.

— О великий Рони Джеймс Третий! — поздоровался он с королём.

Тут же все люди наперебой загалдели:

— Он наш спаситель! Он наш спаситель!

Гном немного смутился и покраснел.

— Ну что вы. Я не спаситель. Солнечное затмение — это проказы природы…

Но горожане его перебили…

---

Глава 2. Гном и великаны

Дело было так.

Зигмунд решил прогуляться по лесу. День выдался солнечный. В лесу пахло хвоей и дождём. Гном шёл по тропинке и наткнулся на кусты с ягодами. Он сразу набросился на них — гномы очень любят ягоды. Зигмунд мигом стал похож на помидор от ягодного сока. Он утёрся рукавом и пошёл дальше.

На пути он запнулся об корень дерева. И так ругался, что земля задрожала:

— Чтоб ты провалилась, проклятая коряга!

Поднялся, отряхнулся и пошёл дальше.

Идёт гном, а перед ним стоит громадный великан, поросший мхом и лишайником. На макушке у него красовался целый куст. Зигмунд сначала испугался.

— Ты меня разбудил, гном, — сказал великан.

Зигмунд испугался, что слишком громко кричал на корягу, и упал на колени:

— О великий хозяин леса! Помилуй меня!

— Ничего страшного, — ответил великан. — Я давно хотел проснуться, да ничего не получалось. Я благодарен тебе. Теперь я твой должник.

Зигмунд немного удивился и спросил:

— А ты один в этом лесу?

— Нет. Все валуны здесь — мои братья. Помоги мне их разбудить.

Гном сразу воодушевился:

— Правда?

— Пойдём со мной, путник, — позвал великан.

Зигмунд последовал за ним.

Через некоторое время они пришли в центр леса. Гном взобрался на камень и закричал во всё своё гномье горло:

— Великаны! Проснитесь! Великаны! Проснитесь!

Деревья в лесу закачались. Птицы разлетелись во все стороны. Животные попрятались по норам. Все валуны зашевелились. Вскоре по лесу пронёсся дружный топот громадных ног. Через пару минут вокруг гнома стояли все великаны этого леса. Даже из окрестностей пришли на зов.

— Спасибо тебе, благородный гном! — хором ответили великаны.

Зигмунд тотчас покраснел:

— Ну что вы, вы меня смущаете…

Но великаны, не дослушав, дружно двинулись по своим делам. Они не были очень умны — это и так понятно, потому что у каждого всего одна извилина в голове. Гном немного разозлился, но вспомнил, что обижаться не на что, и пошёл дальше гулять по лесу.

---

Глава 3. Гном и тайные руны

Да, совсем забыл рассказать, где и как живёт гном. Гномы обитают в горах, в глубине пещер, под землёй. В такой пещере и жил наш главный герой.

После прогулки по лесу он решил пойти домой. Шёл около часа, а то и полтора. По пути Зигмунд заглянул в гости к своему старому другу — волшебнику Горогерну. Осторожно постучал и после одобрительного «войдите» зашёл в дом.

За столом сидел Горогерн и что-то писал в своей толстой-претолстой книге. Гном подошёл к волшебнику и спросил грубовато, но вежливо:

— Здравствуй, Горогерн. Какой вопрос тебя мучает?

— А, это мой дневник, — ответил волшебник. — Записываю сюда все события, которые приключились со мной за день. Веду его с четырнадцати лет.

Горогерн сбился со счёта своих лет примерно лет двадцать назад. А прошло с того времени сто девяносто семь лет. Он был длиннобородым, седовласым, довольно активным старичком очень преклонного возраста. В молодости волшебник победил двух опасных драконов и тем самым спас множество людей. Сейчас Горогерн жил у подножия горы Ривердэйл — самой высокой в этих краях. По утрам он поднимался на вершину и пел песню утра, а по вечерам — песню вечера. Его голос разносился по всей стране. Под этот голос просыпались и засыпали все люди, и те, кто жил рядом с ними. Даже гномы тушили печи и отправлялись на покой до утра.

Вернёмся к разговору Зигмунда с волшебником. Гном немного удивился, услышав, сколько лет прожил Горогерн. За разговором друзья засиделись до поздна. Полусонный Зигмунд вернулся домой, сел за стол, чтобы выпить чего-нибудь крепкого и взбодриться. Налил в кружку пиво, осушил её залпом — в глазах гнома загорелся пьяный огонёк. Он встал из-за стола, направился в свой кабинет, сел за стол и уснул до утра.

• • •

Проснувшись, гном поспешил умыться и попить воды, чтобы окончательно проснуться. А потом отправился гулять по лесу — это было его любимое занятие. Он был уже приличного возраста, и работа в шахте ему порядком наскучила.

Зигмунд шёл по тропе и вдруг наткнулся на очень странный артефакт. Это была каменная плита с таинственными рунами. Гном удивился — раньше он такого не встречал — и со всех ног побежал к Горогерну.

Волшебник, как всегда, сидел за столом и что-то писал в своей толстой-претолстой книге. Гном ворвался без стука, красный, сбитым дыханием.

— Зигмунд, что случилось? Откуда ты так бежишь? — спросил Горогерн.

— Горогерн, срочно… Там… В лесу… — выдохнул гном, метнулся на кухню, выпил ведро воды, вернулся, схватил волшебника за подол мантии и потащил в лес.

Горогерн удивился, но пошёл следом.

Когда они пришли, Зигмунд показал волшебнику артефакт. Горогерн поохал, покрехтел, задумался. Наконец сказал:

— Эти руны означают… — и замолчал. — Это нельзя произносить вслух.

Зигмунд немного разозлился, но сразу успокоился, вспомнив, что он взрослый гном.

— Почему?

— Это руны не наших волшебников. Тёмная магия. Я не осмелюсь произнести их — мало ли что случится.

Гном нервно закурил трубку. Он ходил из стороны в сторону в раздумьях.

— А ты раньше это видел? — спросил волшебник. — Или только сегодня заметил?

— Клянусь своей бородой, только сегодня!

Горогерн покачал головой. Помолчал, потом сказал:

— Я скажу тебе, но только между нами. Понял?

Зигмунд одобрительно кивнул.

— Это древние тёмные руны. Их нанёс на камень тёмный волшебник. Точно не могу сказать кто, но он явно пытался призвать великанов к себе на службу. Он хотел набрать сильнейшую армию существ, чтобы уничтожить людей. Да не только людей — всех, кто живёт на белом свете. Зигмунд, будь осторожен в следующий раз. Я знаю твоё рвение к загадкам и тайнам, но прошу: не читай эти руны. Это может кончиться твоей смертью — или ещё хуже, для всех нас.

Небо заалело красным закатом. Пора было расходиться по домам и ложиться спать. Скоро волшебник начнёт свою вечернюю песню.

Наши герои вместе пошли домой. А позже над лесом, горами, лугами, прудами и реками разнеслась вечерняя песня Горогерна. Все слушали затаив дыхание.

Слушали до самого утра.

---

Глава 4. Гном и медоварня

После той истории с великанами Зигмунд, сын Грорна, правнук Зигрона Третьего, сделался в окрестностях человеком известным. Вернее, гномом известным. Даже те, кто раньше шарахался от него на базарной улице, теперь здоровались первыми.

— Здрав будь, Зигмунд! — кричал мясник.

— Спаситель наш! — вторила ему торговка яблоками.

Гном каждый раз краснел и бурчал что-то про «проказы природы». Но в глубине души ему было приятно.

Особенно приятно стало, когда его пригласили на медоварню к старику Хмурю.

Хмурь был не человеком и не гномом. Он был тварфом — низеньким, коренастым, с длинными руками и круглой головой без единого волоска. Тварфы — древний народ, который жил в этих лесах ещё до людей и умел говорить с камнем и корнями. Сам Хмурь про это не рассказывал. Он вообще был неразговорчив. Зато мёд варил такой, что пальчики оближешь.

— Пришёл? — спросил Хмурь, когда Зигмунд появился на пороге его домишки, вросшего в землю по самую крышу.

— Пришёл, — ответил гном.

— Садись.

Зигмунд сел на чурбак у длинного дубового стола. Внутри пахло травами, воском и чем-то сладким — густым, тягучим, как само время.

Хмурь поставил перед ним деревянную кружку. Мёд в ней был тёмный, почти чёрный, с густой пеной.

— Это — осенний, — сказал Хмурь. — Из последних трав. Попробуй.

Гном отхлебнул. И закрыл глаза.

Такого он не пил никогда. Мёд был тёплым, обволакивающим, он растекался по горлу медленно, как ласка. Во вкусе было всё: и лес, и солнце, и дождь, и тихий вечер у костра, и чей-то далёкий смех.

— Хорошо, — выдохнул Зигмунд.

— Хорошо, — кивнул Хмурь. — Пей ещё.

Они пили молча. Иногда Хмурь подкладывал в печь полешко. Иногда Зигмунд крякал от удовольствия. За окном смеркалось. Где-то в лесу ухал филин.

— Слышал про твои дела, — наконец сказал Хмурь. — Великанов разбудил. Солнце от смерти спас.

— Какое там солнце, — отмахнулся гном. — Затмение это было. Проказы природы.

Хмурь покачал головой.

— Природа, она проказничает, когда её не трогают. А когда трогают — она кусается.

Он поднял свою кружку, зачем-то посмотрел на свет.

— Ты хороший гном, Зигмунд, сын Грорна. Не теряй этого.

Гном хотел спросить, что тот имеет в виду, но Хмурь уже налил ему добавки и уткнулся в свою кружку.

Так они и сидели до глубокой ночи — двое молчаливых существ у горящей печи, под завывание ветра за стеной.

Уходя, Зигмунд оставил на столе горсть серебряных монет. Хмурь посмотрел на них, потом на гнома, потом убрал деньги в карман и сказал:

— Если что — приходи. Мёд для тебя всегда найдётся.

Зигмунд кивнул и шагнул в темноту.

Он не знал, что это был последний спокойный вечер в его жизни.

---

Глава 5. Гном и осенняя ярмарка

Через три дня в городе Рони Джеймса Третьего открылась осенняя ярмарка.

Зигмунд, как человек — то есть гном — занятой, собирался на ярмарку нехотя. Работа в шахте ждала, дома печь не топлена, а тут ещё эти праздники с их шумом и суетой.

Но Горогерн настоял.

— Ты слишком много сидишь взаперти, — сказал волшебник, когда заглянул к гному в гости. — Тебе нужно быть среди людей. Это полезно для души.

— Моей душе полезно, когда я пью ром в трактире, — проворчал Зигмунд.

— Вот и выпьешь рома на ярмарке. Только сначала поможешь мне выбрать свечи.

— Свечи?

— Магические, — таинственно шепнул Горогерн. — У одного купца из-за моря. Говорят, они горят целый год и не коптят.

Гном вздохнул, надел свой лучший пояс (с серебряной пряжкой) и поплёлся за волшебником.

Ярмарка шумела ещё издалека. Пахло жареным мясом, карамелью, мокрой шерстью и осенними листьями. Люди толпились у лотков. Жонглёры бросали в небо факелы. Один тощий менестрель играл на дудке так плохо, что Зигмунду захотелось зажать уши.

— Вот он, — сказал Горогерн, указывая на пёструю палатку с вывеской «СВЕЧИ ВОСТОКА».

Купец оказался высоким смуглым человеком с длинными усами и хитрыми глазами. Он говорил на ломаном наречии, но очень быстро — слова перегоняли друг друга.

— О, почтеннейший, драгоценнейший! Свечи у меня особенные, небесные, земные, подземные! Эта — для богатства, эта — для здоровья, а эта — для защиты от тёмных сил!

— А эта? — спросил Зигмунд, показывая на самую маленькую свечку, чёрную как уголь.

Купец вдруг побледнел.

— Эта, — сказал он тихо, — не продаётся.

— Почему?

— Потому что её привезли не мы. Она пришла сама. В коробке с другими. Мы не знаем, откуда она. Не знаем, как её зажечь. И, честно говоря, не хотим знать.

Зигмунд взял свечу в руки. Она была холодной — слишком холодной для воска. На донышке была выцарапана крошечная руна. Такая же, как на каменной плите в лесу.

— Сколько? — спросил гном.

— Забери даром, — ответил купец, крестясь тремя пальцами. — Только унеси её отсюда.

Горогерн посмотрел на свечу, потом на гнома. Его лицо стало серьёзным.

— Зигмунд, — сказал он, — брось это.

— Нет, — ответил гном. — Я хочу знать, что это.

Он сунул свечу за пазуху и пошёл к лотку с ромом.

Горогерн покачал головой, но ничего не сказал. Только вздохнул — тяжело, как человек, который знает, что его не послушают.

А вечером, когда Зигмунд вернулся домой и положил чёрную свечу на стол, ему показалось — или только показалось? — что пламя в очаге на мгновение пожелтело, а потом стало снова красным.

Гном перекрестился — впервые в жизни — и лёг спать.

Но спал он плохо. И во сне ему всё чудился голос. Тихий. Шипящий. Который звал его по имени.

---

Глава 6. Гном и подземный родник

На следующее утро Зигмунд решил, что ему нужно проветрить голову. Чёрная свеча лежала в сундуке под замком, но мысли о ней не выходили из головы.

— Пойду-ка я в гору, — сказал он сам себе. — Давно не проверял старые штольни.

Гном взял кирку, фонарь (обычный, масляный) и отправился к восточному склону Ривердэйл. Здесь, в отличие от западной штольни, всё ещё работали гномы — добывали железную руду для королевских кузниц.

Но Зигмунд пошёл не к ним. Он пошёл в заброшенную ветку — туда, где когда-то был подземный родник.

В детстве отец водил его к этому роднику. Вода там была прозрачной, как слеза, и холодной, как первый снег. Говорили, что тот, кто напьётся из родника, весь год болеть не будет.

Отец умер уже много лет назад. А родник остался.

Зигмунд спускался всё глубже. Туннель сужался, потом снова расширялся. В одном месте пришлось ползти на четвереньках — старый обвал перегородил проход, но гном помнил лазейку.

Наконец он услышал звук воды.

Тоненький, серебряный — как будто кто-то перебирал струны арфы.

— Здравствуй, — сказал гном роднику.

Родник ответил привычным журчанием.

Зигмунд опустился на колени, зачерпнул воду горстью и выпил. Она была именно такой, как он помнил — живой, чистой, с лёгким привкусом камня и времени.

Он сидел у родника долго. Смотрел на то, как вода переливается в свете фонаря, как на влажном камне растут маленькие серебряные мхи.

— Знаешь, — сказал он вслух, — я недавно нашёл в лесу одну штуку. Плиту с рунами. Горогерн сказал, что это тёмная магия. А потом купил свечу — она тоже с руной. И мне кажется… мне кажется, что это не просто так.

Родник молчал. Но вода вдруг пошла быстрее — заволновалась, забилась о камни, как испуганный зверь.

— Ты что? — спросил гном.

Вода выплеснулась ему на руки. Холодная. Острая. И когда капли упали на каменный пол, Зигмунд увидел, что они складываются в знак.

В ту самую руну.

Ту, что была на плите.

Ту, что была на свече.

Гном отшатнулся. Фонарь упал, масло разлилось, и на секунду всё погрузилось во тьму. А когда он поднял фонарь и снова зажёг фитиль, знака уже не было.

Вода текла спокойно. Родник снова пел свою серебряную песню.

— Мне показалось, — сказал Зигмунд вслух. — Просто показалось.

Но когда он поднимался на поверхность, ему всё чудилось, что кто-то идёт за ним следом. Не по камню — по самой горе. Глубоко. Там, где даже гномы никогда не ходили.

Он вышел из штольни уже в сумерках.

И увидел, что небо над горой Ривердэйл почернело.

Не туча — чернота. Плотная, тяжёлая, как занавес перед представлением.

Зигмунд вспомнил солнечное затмение. Тогда он сказал людям: «Не бойтесь». Но сейчас ему самому было страшно.

Он побежал к дому Горогерна.

---

Глава 7. Гном и пропавший волшебник

После той странной находки в лесу и чёрной свечи, и знака в роднике Зигмунд несколько дней ходил сам не свой. Он почти не выходил из дома, всё курил свою трубку и что-то бормотал себе под нос. Работа в шахте совсем забросилась — да и какая работа, когда тёмная магия лезет отовсюду?

На четвёртый день гном не выдержал.

— Нет, так нельзя, — сказал он сам себе, натягивая сапоги. — Сидеть сложа руки — это не по-гномьи. Пойду-ка я к Горогерну, может, он ещё что-нибудь вспомнил.

Зигмунд вышел из своей пещеры и зашагал к подножию горы Ривердэйл. День был хмурым. Небо затянули низкие облака. В воздухе пахло грозой.

Гном постучал в дверь волшебника. Никто не ответил. Он постучал ещё раз — тишина.

— Странно, — пробормотал Зигмунд. — Обычно он дома в это время.

Он толкнул дверь, и та со скрипом отворилась. Внутри было темно. Толстая-претолстая книга Горогерна лежала раскрытой на столе, но самого волшебника нигде не было.

— Горогерн? — позвал гном. — Ты здесь?

В ответ — ничего. Только ветер завывал в печной трубе.

Зигмунд нахмурился. Его гномье чутьё подсказывало: случилось что-то неладное. Он подошёл к столу и заглянул в книгу. Страница была исписана торопливым, почти нечитаемым почерком. Гном с трудом разобрал последние строчки:

«…руны оживают. Он вернулся. Если ты читаешь это, Зигмунд, сын Грорна, ищи меня в…»

Дальше шло какое-то слово, но оно было зачёркнуто чёрными чернилами, а поверх нарисован странный знак — точно такой же, как на той каменной плите в лесу.

По спине гнома пробежал холодок.

— Ну держись, нечисть, — прошептал Зигмунд, сжал кулаки и направился к двери.

• • •

Он вернулся домой уже затемно. На душе скребли кошки. Гном зажёг свечи, сел за стол и попытался обдумать случившееся. Но мысли путались. Волшебник пропал. Руны оживают. «Он вернулся» — кто вернулся? Тот самый тёмный волшебник?

Зигмунд налил себе кружку эля, выпил, потом ещё одну. Это немного успокоило нервы, но не прояснило ума.

Гном уже собрался ложиться спать, как вдруг в дверь постучали.

Тук. Тук. Тук.

Три размеренных удара.

Зигмунд насторожился. Кто мог прийти в такую позднюю пору? Он подошёл к двери, приоткрыл её и выглянул в щёлку.

На пороге стоял незнакомец в длинном чёрном плаще. Лица его не было видно — глубокий капюшон скрывал всё до самого подбородка.

— Зигмунд, сын Грорна, правнук Зигрона Третьего? — спросил незнакомец тихим, шипящим голосом.

— Ну, допустим, я, — ответил гном, не отпирая двери. — А ты кто такой и чего тебе в ночное время?

— Меня послал тот, кто знает тайну твоего друга. Я могу помочь найти волшебника. Но времени мало. Решайся.

Сердце гнома заколотилось. С одной стороны — пахло ловушкой. С другой — Горогерн мог быть в опасности, а он, Зигмунд, так и не сдвинулся с места.

— Докажи, — сказал гном. — Скажи что-нибудь, что знает только Горогерн и я.

Незнакомец помолчал. Потом прошептал:

— Он победил двух драконов в молодости. Третьего дракона он пожалел и отпустил. Этого никто не знает, даже люди, которых он спас.

Зигмунд вздрогнул. Это была правда. Старый волшебник рассказывал ему эту тайну много лет назад, в минуту откровения.

Гном отодвинул засов и распахнул дверь.

— Заходи, — сказал он. — Но имей в виду: если ты врёшь, я лично оторву тебе голову и скормлю лесным великанам.

Незнакомец шагнул через порог. Капюшон упал, и Зигмунд увидел… себя. Перед ним стоял второй гном — точная копия Зигмунда, сына Грорна, только глаза у него были чёрные, без зрачков, и пахло от него сырой землёй и плесенью.

— Что за… — выдохнул главный герой.

— Я — твоё отражение, — ответил двойник. — То, что осталось от гнома, который когда-то прочитал те руны вслух. И поверь, другого такого шанса спасти Горогерна у тебя не будет.

Зигмунд схватился за секиру, висевшую у пояса.

— Говори, где он, или я…

— В горе, — перебил двойник. — В той самой, где ты работал когда-то. Тёмный волшебник устроил там свою мастерскую. И твой друг всё ещё жив. Но с каждым часом его сил остаётся всё меньше.

Гном замер. В горе. В его горе. Он знал каждую пещеру, каждый туннель и каждый закуток.

— Я пойду, — твёрдо сказал Зигмунд. — Один. А ты… ты останешься здесь. Если ты обманул, я вернусь и придумаю для тебя такое наказание, что позавидуют самые злые демоны подземелий.

Двойник молча кивнул и исчез — прямо на глазах растаял, словно утренний туман.

Зигмунд тяжело вздохнул, накинул плащ, проверил секиру и запасной кинжал. Потом взял со стола факел, налил на прощание ещё одну кружку эля — для храбрости — и вышел в ночь.

Луны не было. Звёзды тоже куда-то попрятались. Над лесом висела густая, липкая тьма.

Гном зашагал к горе. Сердце его колотилось, как кузнечный молот, но шаг был твёрдым.

«Держись, Горогерн, — думал он. — Держись, старый колдун. Твой гном уже в пути».

---

Глава 8. Спуск

Ночь встретила Зигмунда, сына Грорна, правнука Зигрона Третьего, как встречают того, кто уже одной ногой в могиле.

Ветер стих. Даже деревья перестали шелестеть — будто сам лес затаил дыхание перед чем-то неизбежным. Факел в руке гнома отбрасывал жидкий, дрожащий свет, который едва доставал до следующего шага. Всё остальное тонуло в черноте. Смола на факеле шипела и потрескивала, но тепла почти не давала — холод был сильнее.

Гора Ривердэйл высилась перед ним, как надгробный камень.

Старая штольня, где Зигмунд когда-то добывал руду вместе с другими гномами, находилась с западной стороны. Вход давно забросили — после того, как в глубине начали пропадать люди. Слишком глубоко ушли, говорили старики. Разбудили то, что должно было спать.

Зигмунд тогда не верил. Теперь — верил.

Он подошёл к входу. Деревянные подпорки сгнили и покосились, но чёрный провал всё ещё зиял, как старая рана. Изнутри тянуло холодом — не обычным, подземным, а каким-то живым, липким холодом, который пробирался под одежду и сжимал сердце.

— Горогерн, — прошептал гном в темноту. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, старик.

Он шагнул внутрь.

Сразу же стены сомкнулись. Сырая глина и камень давили на плечи, хотя до них оставалось ещё по локтю с каждой стороны. Воздух пах окисью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Так пахнет мёд, когда он застоялся, но здесь этот запах был неправильным. Мёртвым.

Факел чадил. Дым тянулся к низкому потолку, скапливался там, как туман.

Зигмунд прошёл около сотни шагов, когда туннель раздвоился.

— Чтоб тебя, — выругался он.

Он не помнил здесь никакой развилки. В его время шахта шла прямо, как копьё. А теперь — два чёрных проёма, и оба одинаково молчаливые, одинаково злые.

Гном замер. Прислушался.

Слева — ничего. Только капала вода где-то далеко-далеко. Кап… кап… кап… — как отсчёт времени до чьей-то смерти.

Справа — шорох. Не мыши, не крысы. Кто-то крупный. Кто-то, кто дышал медленно и тяжело, притворяясь спящим.

Зигмунд снял с плеча секиру. Широкое лезвие тускло блеснуло в свете факела. Секира была тяжёлой — её ковал ещё его дед, Грорн, для рубки камня. Но сегодня она будет рубить другое.

— Не бойся, — сказал он сам себе. — Ты сын Грорна. Твой прадед Зигрон Третий дракону в пасть заглядывал и не моргнул. А ты боишься какой-то…

Договорить он не успел.

Из правого туннеля выкатилось что-то маленькое, быстрое и влажное. Оно вцепилось гному в сапог и взвизгнуло — тонко, остро, как зазубренный нож по стеклу.

Зигмунд ударил вслепую. Секира чавкнула, разрубив тварь пополам. Что-то чёрное брызнуло на стены. Гном отшвырнул останки ногой и поднёс факел.

Это был грызун. Но не крыса. Нечто серое, без шерсти, с длинным хвостом и с десятком крошечных лапок. Пасть у него была круглая, полная игл, а глаз не было вовсе. Из перерубленного тела не шла кровь — сочилась какая-то чёрная слизь, которая шипела на камне.

— Проклятье, — выдохнул Зигмунд.

Он вытер секиру о штанину — слизь не хотела стираться, въедалась в ткань — и свернул налево. Наугад.

Левый туннель оказался уже. Воздух здесь стоял плотный, спертый. Факел начал гаснуть — пламя съёжилось до синего язычка, словно кто-то душил его невидимой рукой. Гном остановился, подождал. Огонь окреп, но ненадолго.

Через минуту стены расступились. Зигмунд вышел в круглый зал.

Здесь когда-то была общая камера — гномы складывали инструменты, обедали, отдыхали. Теперь зал выглядел как алтарь.

Пол был залит чем-то тёмным и липким. Зигмунд наступил — сапог увяз по щиколотку. Кровь? Не похоже. Слишком густая. Слишком холодная. Она тянулась за подошвой, как патока.

Посреди зала стоял каменный стол. На столе — Горогерн.

Старый волшебник лежал на спине, руки скрещены на груди, глаза закрыты. Борода его поседела ещё сильнее, лицо осунулось, будто из него высосали все соки. Под глазами залегли чёрные впадины. Но грудь поднималась и опускалась — еле-еле, раз в минуту.

— Горогерн! — Зигмунд рванулся вперёд.

И тут же отлетел назад.

Невидимая стена ударила его в грудь, как тараном. Гном пролетел два шага, рухнул на спину, выронил факел. Тот покатился по полу, замер у стены, но не погас — пламя жадно лизало камень, выхватывая из тьмы чьи-то тени на стенах.

— Не подходи, — раздался голос.

Не Горогерна. Другой. Глубокий, тягучий — будто говорила сама гора. В голосе этом не было злобы. Было что-то хуже — спокойствие палача, который знает, что жертва никуда не денется.

Из тени за столом вышел человек. Высокий, тощий, в чёрном балахоне, который волочился по грязному полу. Лица не было видно — под капюшоном клубилась тьма плотнее, чем в любом углу этой штольни. Руки у него были длинные, неестественно тонкие, с пальцами, похожими на корни.

— Ты тот самый гном, — сказал он. — Тот, кто будит великанов и успокаивает толпу. Я ждал тебя.

Зигмунд встал, отряхнулся. Секира валялась в двух шагах от него. Лезвие блестело в свете факела.

— Отпусти его, — сказал гном. — И мы разойдёмся по-хорошему.

— По-хорошему? — волшебник засмеялся. Сухой, трескучий смех, как треск костра. — Ты не понимаешь, гном. Я не держу его. Я его перерождаю. Когда я закончу, от доброго Горогерна не останется и следа. Будет только мой слуга. Мой инструмент. Мой голос в этом мире.

Зигмунд почувствовал, как в груди закипает злость. Не та, от которой он ругал коряги и пил ром. Другая. Глубокая. Гномья. Она поднималась из самой глубины крови, из камня, из памяти предков.

— Мой прадед, Зигрон Третий, — медленно сказал он, — убил первого тёмного волшебника этой горы. Прямо здесь. Своей секирой. Секирой, которую я уронил, потому что ты дешёвыми фокусами испугал меня.

Он шагнул к секире. Стена ударила снова, но Зигмунд устоял. Только пошатнулся, стиснул зубы до скрежета и сделал ещё шаг.

— Не смей, — прошипел волшебник.

В его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на страх.

— А то что? — спросил гном. — Убьёшь меня? Попробуй. Но знай: у нас, у гномов, память длинная. Даже если я упаду здесь, через сто лет придёт другой. И ещё через сто — третий. А ты, колдун, смертен. Я чую это за версту. Ты воняешь смертью, как гнилое мясо.

Волшебник молчал. Тьма под его капюшоном шевелилась, перетекала, как живая.

Гном сделал ещё шаг. И ещё.

На третьем шаге стена исчезла. Горогерн на столе дёрнулся, открыл глаза — мутные, белые, невидящие. Из его рта вырвался чёрный пар.

— Зигмунд… — прохрипел он. — Беги… Ты не понимаешь… он не один…

— Заткнись, старик, — сказал гном. — Я пришёл за тобой. А остальных я порублю.

Тёмный волшебник поднял руку. В ней загорелся чёрный огонь — не грел, не освещал, только пожирал свет вокруг. Пламя факела съёжилось до точки. Воздух в зале стал тяжёлым, как свинец.

— Ты пожалеешь, гном.

— Гномы не жалеют, — ответил Зигмунд, сжимая рукоять секиры. — Гномы мстят.

Он прыгнул.

Воздух перед ним затвердел — невидимая стена встала на пути, как и в прошлый раз. Но гном не остановился. Он ударил в неё всем весом, всем телом, всей своей короткой коренастой мощью.

Стена не пускала.

Она давила на грудь, на лицо, на вытянутые вперёд руки. В ушах зашумело. Глаза защипало, будто в них насыпали песка. Где-то на грани сознания Зигмунд услышал смех тёмного волшебника — тихий, уверенный, торжествующий.

— Глупый гном, — прошелестел голос. — Ты не сильнее камня.

Зигмунд зарычал.

Не человеком. Не гномом даже. Зверем. Тем, кто живёт в самой глубине гор, кто грызёт гранит зубами и пьёт расплавленную руду. Рык этот родился не в горле — в груди, в костях, в каждой клетке.

— Я — сын Грорна! — закричал он. — Правнук Зигрона Третьего! Моя семья дышит камнем! А ты — всего лишь червь, который прячется в чужих тенях!

Секира в его руке дрогнула.

Зигмунд почувствовал это — лёгкую вибрацию, едва уловимую, как дальний подземный гул. Лезвие начало теплеть. Сначала чуть-чуть, потом всё сильнее, пока железо не стало почти горячим.

Дедовская секира.

Грорн ковал её не из простой стали. Он сплавил три металла: железо, упавшее с неба в огненном камне; серебро из жил, где спали первые драконы; и медь, пропитанную кровью горного великана, который добровольно отдал свою жизнь, чтобы секира получила душу.

Грорн никогда не рассказывал об этом Зигмунду. Не успел. Но секира помнила.

Она помнила руку, которая её ковала. Помнила жертву. Помнила клятву, произнесённую над лезвием: «Рубить только то, что достойно смерти. И никогда — без ярости».

Зигмунд никогда не был по-настоящему в ярости. Злился — да. Ругался — сколько угодно. Но той самой ярости — древней, холодной, которая не кричит, а действует, — у него не было.

До этой ночи.

Ярость пришла, когда он увидел Горогерна — старого, раздавленного, с чёрным паром изо рта. Пришла, когда тёмный волшебник назвал друга «инструментом». Пришла из глубин, где спят все обиды его рода, все павшие гномы, все заваленные штольни и несбывшиеся клятвы.

Секира взвыла.

Не звон металла — настоящий вой, низкий, протяжный, от которого задрожали стены. Лезвие вспыхнуло тусклым красным светом — таким же, какой бывает в глубине вулкана за миг до извержения.

— Что это? — тёмный волшебник отшатнулся. — Откуда у тебя это?

— Это, — сказал Зигмунд, — моё наследство.

Он ударил снова.

На этот раз секира не встретила преграды. Невидимая стена лопнула, как яичная скорлупа. Гном услышал треск — не звук даже, а ощущение, всем нутром почувствовал, как что-то неправильное, сотканное из чужой воли, рассыпается под ударом древнего железа.

Волшебник вскрикнул. По-настоящему вскрикнул — высоко, тонко, почти по-звериному.

Зигмунд ворвался в круг света, отбрасываемого догорающим факелом. Секира была поднята для нового удара. Красное свечение на лезвии осветило лицо тёмного мага — и гном наконец его увидел.

Под капюшоном не было лица.

Была пустота. Гладкая, серая, как необожжённая глина. Только две щели вместо глаз — и в них копошилось что-то живое, мелкое, похожее на червей.

— Ты… ты не человек, — выдохнул Зигмунд.

— Я был им, — ответила пустота. — Очень давно. Теперь я больше.

— Нет, — сказал гном. — Ты меньше. Меньше червя. Меньше пыли. Меньше ничего.

Секира полыхнула в последний раз — и Зигмунд рубанул.

Он не целился. Он просто рубил — раз, другой, третий, как рубят дрова, как рубят камень, как гномы рубят всё, что встаёт между ними и их домом.

Первый удар снёс капюшон. Второй — рассек пустоту пополам. Третий — разнёс алтарь, на котором лежал Горогерн, в щепки.

Тёмный волшебник не закричал. Он просто… исчез. Растаял в воздухе, как не бывало. Осталась только чёрная лужа на полу — та самая сладковатая, мёртвая жидкость, что покрывала весь зал.

Горогерн упал с разрушенного стола и закашлялся — хрипло, надрывно, но живьём.

Зигмунд опустил секиру. Красное свечение погасло. Лезвие снова стало просто старым, потёртым металлом.

— Живой? — спросил гном, тяжело дыша.

Волшебник приподнял голову. Глаза его снова стали человеческими — серыми, усталыми, но живыми.

— Живой, — прохрипел он. — Благодаря тебе, Зигмунд, сын Грорна.

Гном вытер секиру о плащ и сунул её за спину. Потом подошёл к другу, протянул руку.

— Вставай, старик. Это ещё не конец.

Горогерн с трудом поднялся, опираясь на плечо гнома.

— Что ты имеешь в виду?

Зигмунд посмотрел на чёрную лужу, которая медленно впитывалась в камень, уходила глубже, в недра горы.

— Он сказал, что ты не один, — тихо ответил гном. — И я ему поверил. Мы только заглянули в нору. А норы бывают глубокими. Очень глубокими.

Он поднял факел — пламя снова разгорелось, будто и не гасло — и повернулся к выходу.

— Идём. Расскажешь мне всё по дороге. Кто это был. Откуда взялся. И главное — как его убить по-настоящему.

Они шагнули в туннель.

Сзади, из глубины горы, донёсся глухой, далёкий звук — будто что-то огромное перевернулось во сне.

Гора не спала.

---

Книга вторая. Сердце

Глава 9. Тишина перед бурей

Они вышли из штольни под утро.

Небо над горой Ривердэйл было бледным, как старая простыня. Звёзды погасли, солнце ещё не взошло, и мир висел в серой пустоте между ночью и днём.

Горогерн еле волочил ноги. Зигмунд поддерживал его под локоть, а второй рукой сжимал секиру — на всякий случай. Факел догорел ещё в туннеле, и последние сотни шагов они шли почти на ощупь.

— Дойдём? — спросил гном.

— Дойдём, — прохрипел волшебник. — Я не затем сто девяносто семь лет жил, чтобы сдохнуть на пороге собственного дома.

Зигмунд усмехнулся. Даже обессиленный, с чёрными кругами под глазами и дрожащими руками, Горогерн оставался собой — ворчливым, упрямым, живучим, как горный корень.

До дома волшебника добрались уже в полном рассвете. Солнце поднялось над лесом, разогнало остатки ночной тьмы, и мир снова стал обычным — зелёным, золотым, почти уютным.

— Раздевайся, — сказал Зигмунд, усадив друга на кровать.

— Я ещё не умер, чтобы меня раздевали, — проворчал Горогерн, но послушно стянул мантию.

Гном осмотрел его. Ни ран, ни ссадин. Но цвет лица был землистым, а вены на шее чернели тонкими нитями — как будто под кожей у волшебника текла не кровь, а та самая чёрная слизь из зала.

— Ты выглядишь… — начал Зигмунд и замолчал, подбирая слово.

— Как покойник? — закончил Горогерн. — Ничего. Это пройдёт. Тёмная магия не уходит сразу. Она оставляет следы. Но я сильнее.

— Ты уверен?

Волшебник посмотрел на гнома долгим, усталым взглядом.

— Нет. Но другого выхода у нас нет.

• • •

Зигмунд решил остаться у Горогерна на ночь — мало ли что случится. Волшебник сначала возмущался, мол, я не беспомощный младенец, но быстро сдался, потому что даже дойти до кухни без одышки не мог.

— Чай будешь? — спросил гном, хозяйничая у печки.

— Буду. И булочку. Вон там, в шкафчике.

Зигмунд открыл шкафчик и чуть не зарыдал. Там лежали четыре чёрствые корки, кусок сыра с зелёной плесенью и дохлая муха.

— Это булочки? — спросил он, поднимая корку.

— А что не так? — обиделся Горогерн. — Я один живу. Зачем мне много булочек?

Гном вздохнул, достал из своего рюкзака краюху свежего хлеба, кусок сала и флягу с ромом.

— Ты ром в чай будешь добавлять? — оживился волшебник.

— Не в твоём положении.

— А в каком положении? Я, между прочим, побеждал драконов! Я видел, как горы рождаются! Я…

— Ты — старый и больной, — перебил Зигмунд, но без злобы. — Пей чай, молчи и не умничай.

Горогерн фыркнул, но чай выпил. И даже съел половину хлеба с салом.

— Слушай, — сказал он, когда Зигмунд мыл кружки. — А как там Хмурь? Живой ещё?

— Живой. Я у него мёд пил недавно.

— Всё свой мёд хвалит?

— Ага. Сказал, если что — приходи. Мёд всегда найдётся.

Волшебник крякнул.

— Тварфы, они такие. Варят мёд — молчат. Пьют мёд — молчат. А как скажешь что не то — обижаются и опять молчат.

— Ты бы его не обижал. Он хороший.

— Я и не обижаю. Просто… — Горогерн замялся. — Просто когда-то мы с ним поспорили. Кто лучше сварит медовуху. Я проиграл. С тех пор он меня дразнит.

— Он с тобой вообще не разговаривает.

— Вот! — обрадовался волшебник. — Это и есть самое обидное молчание!

Зигмунд не удержался и засмеялся. Смех получился хриплым, усталым, но настоящим.

— Ладно, старик. Спи. Завтра поговорим.

— А ты?

— А я у двери посижу. Мало ли кто захочет навестить старого волшебника в полночь.

Горогерн хотел возразить, но зевнул так широко, что чуть не вывихнул челюсть. Через минуту он уже спал и тихонько похрапывал — низенький, смешной, в колпаке со свисающей кисточкой.

Зигмунд сидел у двери, сжимая секиру, и смотрел на тени, которые плясали на стенах от догорающей свечи.

Ночь была тихой. Слишком тихой.

• • •

А наутро, едва рассвело, в дверь постучал королевский гонец.

— Зигмунд, сын Грорна! — прокричал мальчишка в огромной шапке. — Король Рони Джеймс Третий велит тебе явиться во дворец! Дело важное!

Горогерн подскочил на кровати, уронил колпак и заморгал спросонья.

— Опять? Чего ему надо?

— Гора зовёт, — ответил гонец и убежал.

Волшебник и гном переглянулись.

— Гора зовёт? — переспросил Горогерн. — Это что ещё за новости?

— Не знаю, — сказал Зигмунд, натягивая сапоги. — Но узнаю.

— Я с тобой.

— Ты остаёшься.

— Это ещё почему?

— Потому что ты еле ходишь. И потому что, — Зигмунд покосился на колпак с кисточкой, — ты смешной, и король будет ржать.

Горогерн обиженно надул губы, но спорить не стал. Только буркнул в бороду:

— Сам ты смешной. И секира у тебя дурацкая.

— Моя секира, — ответил гном, — вчера спасла тебе жизнь. Не забывай.

Волшебник замолчал. Потом, уже когда Зигмунд взялся за дверную ручку, тихо сказал:

— Будь осторожен, сын Грорна.

— Буду, — ответил гном. — Приглядывай тут за домом. И не вздумай колдовать, пока меня нет.

— А если нападут?

— Отобьёшься колпаком.

Горогерн запустил в закрывшуюся дверь подушкой, но промахнулся.

---

Глава 10. Гном и королевский приказ

Дворец короля Рони Джеймса Третьего стоял на холме в центре города — белокаменный, с синими черепичными крышами и флагами, на которых был вышит золотой дракон. Дракон улыбался. Король считал, что серьёзные драконы — это скучно.

Зигмунд поднялся по широким ступеням, кивнул стражникам — те его уже знали после истории с затмением — и вошёл в тронный зал.

Внутри было светло и просторно. Высокие окна пропускали утреннее солнце, на полированном каменном полу играли зайчики. Трон — дубовый, резной, без единого драгоценного камня — стоял в глубине зала. Король не любил роскошь. Говорил, что от золота только спина болит и подданным завидно.

— А, спаситель пожаловал! — раздался бодрый голос.

Король Рони Джеймс Третий соскочил с трона и зашагал навстречу гному. Был он невысоким, круглолицым, с рыжей бородой, заплетённой в три косички, и веснушками на носу — как у мальчишки, хотя ему уже перевалило за пятьдесят.

— Ваше величество, — Зигмунд присел на одно колено.

— Встань, встань, — король махнул рукой. — Терпеть не могу эти поклоны. Колени болят. И мои, и твои. Давай лучше сразу к делу.

Он хлопнул в ладоши, и слуга принёс два стула — один обычный, другой низенький, специально для гномов.

— Садись. Будешь завтракать? У меня тут остались пирожки с капустой. И компот.

— Ваше величество, я…

— Рони. Просто Рони. Мы же не на параде.

Зигмунд растерянно моргнул.

— Ну… Рони. Спасибо. Пирожок, пожалуй, съем.

Он взял пирожок, откусил. Вкусный. С мясом, а не с капустой. Король врал про капусту, чтобы казаться проще.

— Так вот, — сказал Рони Джеймс, жуя свой пирожок. — Дело у меня к тебе, Зигмунд, сын Грорна. Дело серьёзное. И опасное. И неприятное.

— Гора зовёт? — вспомнил гном слова гонца.

— Именно. — Король отставил тарелку и стал серьёзным. — В западной штольне, той самой, заброшенной, уже три дня пропадают люди. Сначала один стражник пошёл проверить — не вернулся. Потом двое смельчаков вызвались — пропали. Вчера отправили пятерых. Тишина.

— Я там был вчера ночью, — тихо сказал Зигмунд.

Король поднял бровь.

— И?

— И встретил там тёмного волшебника. Точнее, то, что от него осталось. Я его… победил. Но не уверен, что окончательно.

— А Горогерн? Говорят, он с тобой ходил?

— Он в плохом состоянии. Его чуть не убили. Сейчас отлёживается дома.

Король вздохнул, погладил свою рыжую бороду.

— Вот что, Зигмунд. Мне нужен кто-то, кто знает эти штольни. Кто не боится тьмы. И кто уже доказал, что умеет справляться с нечистью. — Он посмотрел гному прямо в глаза. — Я не приказываю. Прошу. Сходи в гору. Посмотри, что там происходит. Если увидишь пропавших — выведи их. Если увидишь ещё одного колдуна — сделай с ним то же, что с первым.

— А если увижу то, с чем не справлюсь?

Король помолчал.

— Тогда возвращайся. Мы пошлём армию. Или подорвём эту штольню к чертям. Но я не хочу терять людей просто так.

Зигмунд допил компот, вытер усы.

— Когда идти?

— Сегодня вечером. Я дам тебе четверых лучших стражников. И фонарей, и припасов. И карту старую — у тебя ведь нет?

— Есть, в голове. Я там каждый камень знаю.

— Тогда тем более. Ты проводник, они — сила. И ещё… — Король замялся, как будто не решался сказать. — Возьми с собой Горогерна.

— Он болен.

— Знаю. Но он волшебник. А вы идёте туда, где магия может понадобиться.

— Он еле ходит.

— Так посади его на носилки. Или неси на плече. — Рони Джеймс улыбнулся. — Ты же гном. Ты сильный.

Зигмунд хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. Король был добрым и справедливым, но упрямым — как все рыжие.

— Хорошо, — сказал гном. — Уговорили. Сегодня вечером я иду в гору. С Горогерном. И с вашими стражниками.

— С четырьмя, — уточнил король.

— С двумя, — ответил Зигмунд. — Четверо — это слишком много шума. Двое — в самый раз.

Король подумал и кивнул.

— Двое. Выбирай сам.

— Вот их и выберу. Когда они будут у входа в штольню?

— К закату.

— Значит, на закате встретимся у западной штольни. Если опоздаем — не ждите. Если не вернёмся через сутки — подрывайте гору к чертям.

Король протянул руку. Зигмунд пожал её — крепко, по-мужски.

— Спасибо, сын Грорна, — тихо сказал Рони Джеймс. — Береги себя.

— Я берегу, — ответил гном. — А вы берегите пирожки с мясом. И не врите про капусту — это нехорошо.

Король расхохотался. Его смех разнёсся по всему тронному залу, и даже стражники у дверей улыбнулись.

А Зигмунд вышел из дворца и зашагал к дому Горогерна.

Старику предстояло услышать новость, которая ему точно не понравится.

• • •

— Ты с ума сошёл! — заорал волшебник, подпрыгнув на кровати. Колпак с кисточкой съехал набок, борода взметнулась. — Я больной! Я старый! Я не могу идти в эту проклятую гору!

— Можешь, — спокойно сказал Зигмунд. — Я понесу тебя на плече.

— А если мне станет плохо?

— Выпьешь моего рома.

— А если я умру?

— Тогда выпью рома я.

Горогерн побагровел.

— Ты издеваешься!

— Немного. Но король прав: без твоей магии нам не справиться. Тем более ты уже там был. Знаешь, чего ждать.

— Я ничего не знаю! Я лежал на алтаре и почти превратился в чёрную лужу!

— Вот и расскажешь, как не превратиться. По дороге.

Волшебник тяжело вздохнул, снял колпак, вытер им вспотевший лоб.

— Ладно, — буркнул он. — Но если я умру, я тебя прокляну. Тысячей геморроев.

— Это я уже слышал, — усмехнулся гном. — Собирайся. И возьми свою толстую книгу.

— Зачем?

— Чтобы я знал, кому писать благодарность, если мы выживем.

Горогерн хотел запулить в гнома колпаком, но промахнулся — во второй раз за утро.

---

Глава 11. Гном и подземный город

К закату Зигмунд и Горогерн стояли у входа в западную штольню.

Волшебник кутался в три мантии (одну поверх другой), держал в одной руке посох, а в другой — свою толстую-претолстую книгу. Из-под мантий торчали его короткие ноги в валенках. Он выглядел как рассерженный гриб.

— Холодно, — пожаловался Горогерн.

— В горе будет ещё холоднее, — ответил гном. — Держи.

Он протянул волшебнику флягу. Тот сделал большой глоток, закашлялся, но сдал флягу обратно.

— Ром? — спросил он, вытирая слёзы.

— Самый лучший. Из трактира, где я бываю.

— Надо было раньше предложить.

— Ты болел.

— Я всегда болею, когда нет рома.

Из-за поворота тропы показались двое стражников. Один — высокий, плечистый, с длинной косой и серьгой в ухе. Второй — низенький, круглый, с добрым лицом и огромным мечом за спиной.

— Зигмунд, сын Грорна? — спросил высокий. — Меня зовут Эрик. Это мой брат — Берн.

— Близнецы? — удивился гном, глядя на разницу в росте.

— Ага, — кивнул Берн. — Он в меня, а я в маму.

Горогерн фыркнул.

— Ты что смеёшься? — обиделся Берн. — Мама была очень доброй женщиной. Просто невысокой.

— Я не смеюсь, — сказал волшебник. — Я кашляю. От холода.

Эрик и Берн переглянулись, но ничего не сказали. Король предупредил их, что волшебник — странный. Теперь они поняли, насколько.

— Всё, — сказал Зигмунд, зажигая факел. — Дальше только вперёд. Всем держаться рядом. Никуда не сворачивать. Ничего не трогать. И если увидите чёрную лужу — не наступайте.

— А что с ней будет? — спросил Берн.

— Попробуй — узнаешь, — ответил гном.

Берн попробовать не захотел.

• • •

Они вошли в штольню.

Сразу стало темно, тесно и сыро. Факел выхватывал из тьмы только ближайшие стены — неровные, влажные, покрытые какими-то блестящими разводами. Пол хрустел под ногами — мелкие камешки, соль, старая руда.

— Здесь раньше гномы работали? — спросил Эрик.

— Давно, — ответил Зигмунд. — Ещё мой дед. Потом бросили. Слишком глубоко.

— А почему слишком глубоко?

— Потому что снизу кто-то жил.

Горогерн вздрогнул и прижался к гному.

— Ты мог этого не говорить, — прошептал он.

— Правда, она такая. — Зигмунд пожал плечами. — Лучше знать заранее.

Они прошли ещё немного. Факел начал чадить — дым тянулся к низкому потолку и скапливался там, как туман.

— Чую запах, — сказал Берн, шмыгая носом. — Сладкий. Как…

— Как мёд, когда застоялся? — закончил Зигмунд.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Потому что я здесь уже был. Неделю назад. И этот запах — плохой. Он значит, что рядом тёмная магия.

— Ох, — сказал Берн. — А я думал, это у меня насморк.

— Заткнитесь оба, — прошипел Горогерн. — Я слышу шаги.

Все замерли.

Тишина. Только вода капает где-то далеко. Кап… кап… кап…

— Никого нет, — сказал Эрик.

— Есть, — ответил волшебник. — Просто он ждёт.

— Кто — он?

— Не знаю. Но он здесь.

Зигмунд поднял факел повыше. Свет упал на стену — и гном увидел то, что не видел в прошлый раз.

Дверь.

Не проход, не расщелина. Настоящая дверь — каменная, с ручкой в виде звериной головы. Голова была похожа на волка, только с длинными ушами и круглыми глазами.

— Что это? — спросил Берн.

— Это, — сказал Горогерн, — вход в подземный город.

— Какой ещё город?

— Тот, что был здесь до людей. До гномов. До всех.

Волшебник подошёл к двери, потрогал ручку. Звериная голова открыла пасть — но не укусила, а прошептала:

— Кто ищет древних?

— Мы ищем, — ответил Горогерн. — Открой.

— Пароль.

— Какой пароль? — растерялся волшебник.

— Скажи слово, которое было сказано первым.

Все переглянулись. Эрик пожал плечами. Берн почесал затылок. Горогерн задумался так глубоко, что из его ушей пошёл пар (магический, от напряжения).

Зигмунд вздохнул, отодвинул волшебника в сторону и сказал прямо в волчью морду:

— Мёд.

Дверь застонала, заскрипела и медленно отворилась.

— Как ты догадался? — изумился Горогерн.

— Хмурь говорил, что тварфы варят мёд дольше, чем живут люди. Значит, это самое древнее слово.

— Гениально, — прошептал Берн.

— Примитивно, — поправил Эрик. — Но работает.

За дверью открылся огромный зал. Такой большой, что свет факела не доставал до стен. В темноте угадывались колонны, арки, лестницы, уходящие вверх и вниз. И тишина — такая глубокая, что звон в ушах казался громким.

— Это и есть подземный город? — спросил Зигмунд.

— Нет, — ответил Горогерн. — Это только прихожая. Город дальше. И глубже.

— Сколько мы будем спускаться?

— Всю ночь. И ещё половину дня.

— А обратно?

— Обратно — быстрее. Если побежим.

Гном посмотрел на волшебника. Тот стоял, опираясь на посох, и улыбался — бледно, вымученно, но улыбался.

— Ты как, старик? — спросил Зигмунд.

— Держусь, — ответил Горогерн. — Но если через час я не выпью рома, то начну кусаться.

— Ром будет. А теперь идём. И чтобы никто не ныл.

— Я не ною, — обиделся Берн. — Я просто тяжело дышу.

— Ты тяжело дышишь уже полчаса. Это называется нытьё.

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Тихо, — сказал Эрик. — Слышите?

Все снова замерли.

На этот раз тишина была другой. В ней кто-то дышал. Медленно, тяжело, как будто лёгкие были размером с пещеру.

— Это не человек, — прошептал Горогерн.

— А кто? — спросил Берн, хватая свой огромный меч.

— Не знаю. Но он большой. И очень старый.

Факел моргнул — и на секунду погас.

А когда загорелся снова, в дальнем конце зала стояла тень.

Огромная тень. С двумя рогами. И с глазами, которые горели жёлтым.

— Бежим? — спросил Берн.

— Бежим, — ответил Зигмунд.

И они побежали.

---

Глава 12. Гном и сердце горы

Они бежали долго. Спускались по каменным лестницам, перепрыгивали через трещины в полу, сворачивали в узкие проходы, где факел едва не гас от недостатка воздуха. Тень с жёлтыми глазами не отставала. Она не приближалась — но и не отдалялась. Держалась на границе света, как напоминание: я здесь. я жду.

— Не могу больше! — взмолился Берн, падая на колени. — Сердце выскочит.

— Встань, — приказал Эрик, хватая брата за шиворот. — Встань, или я тебя поволоку.

— Он прав, — сказал Горогерн, еле переводя дух. — Мы все на пределе. Нужно остановиться.

Зигмунд огляделся. Они были в небольшой пещере — потолок низкий, стены сухие, пол чистый. И главное — всего один вход. Широкий, но один.

— Здесь, — сказал гном. — Здесь переждём. Факел погашу — будет темно. Тварь, может, пройдёт мимо.

— А если не пройдёт? — спросил Берн.

— Тогда будем драться.

Он затушил факел. Темнота навалилась сразу — плотная, липкая, как одеяло из чёрной шерсти. Горогерн тихонько забормотал что-то — то ли молитву, то ли заклинание.

— Тихо, — прошептал Зигмунд. — Слушайте.

Тишина. Даже капли воды замолчали.

А потом раздался голос.

Не извне. Изнутри. Из самой горы. Низкий, древний, такой тяжёлый, что камни задрожали.

— Вы пришли. Я чувствую вас. Трое смертных и… один, кто помнит.

— Кто это? — одними губами спросил Берн.

— Сердце горы, — ответил Горогерн. — То, что мы думали победить в прошлый раз. Но мы убили только слугу. Хозяин остался.

— Верно, старик. Ты умнее, чем кажешься.

— Спасибо, — буркнул волшебник. — Я вообще-то всегда был умным.

— Тогда ты знаешь, что я хочу.

— Знаю. Ты хочешь выйти наверх. В мир людей. В мир солнца.

— Я хочу дышать. Я спал слишком долго. Гномы разбудили меня, когда копали слишком глубоко. А теперь я проснулся и хочу жить.

— Жить за счёт других? — спросил Зигмунд.

Тишина. Потом голос стал ближе — как будто кто-то присел на корточки рядом с гномом.

— А ты смелый, маленький каменный человек. Твой прадед тоже был смелым. Зигрон Третий. Я помню его. Он обещал вернуться и закончить дело. Но не вернулся. Умер от старости, да?

— От старости, — твёрдо ответил Зигмунд. — Но перед смертью он сказал: «Если гора проснётся, не бойся. Ударь в самое сердце. Секира справится».

— Секира… — голос усмехнулся. — Да, я чувствую её. Грорн хорошо сковал. Но одной секирой меня не убить. Я — не волшебник. Я — сама гора.

— Тогда чего ты хочешь? — спросил Эрик, сжимая меч.

— Жертвы.

— Какой? — выдохнул Берн.

— Одной жизни. Чистой. Доброй. Той, что сама предложит себя. Тогда я успокоюсь. Уйду обратно в сон. Может быть, навсегда. Может быть, нет. Но вы получите время. Много времени.

— Ты врёшь, — сказал Горогерн.

— Старик, я гора. Я не умею врать. Я умею только ждать и брать.

— А если никто не согласится?

— Тогда вы все умрёте здесь. Потом выйду я. Потом умрут люди. Потом умрут гномы. Потом умрут тварфы. Всё. Ничего не останется.

Зигмунд молчал. Он слышал биение своего сердца — гулкое, частое. Рядом всхлипывал Берн. Эрик что-то шептал — наверное, молитву. А Горогерн…

Горогерн вдруг засмеялся.

Тихо, надтреснуто, как старый колокольчик.

— Ты чего? — спросил гном.

— Я понял, — сказал волшебник. — Я понял, кто должен стать жертвой.

— Нет, — быстро сказал Зигмунд. — Даже не думай.

— А кто думает? — Горогерн похлопал себя по карманам, нащупал флягу, отхлебнул рома. — Мне сто девяносто семь лет. Я старый. Больной. Смешной. И моя магия почти не работает после той чёрной лужи. Зато я прожил хорошую жизнь. Победил драконов. Спас деревни. Выпил тонны рома. И даже колпак у меня — самый лучший в королевстве.

Он снял колпак, расправил кисточку.

— Я согласен.

— Нет! — закричал Зигмунд. — Я не позволю!

— Ты не позволишь? — волшебник поднял бровь. — Ты, Зигмунд, сын Грорна, правнук Зигрона Третьего, который всего-навсего гном? А я — волшебник. Я сам решаю.

Он поднялся на ноги — шатаясь, но твёрдо.

— Ты серьёзно, старик? — спросила гора.

— Серьёзнее не бывает. Забирай меня. Только остальных отпусти.

— И секиру. Секира останется здесь.

— Зачем она тебе?

— Чтобы никто не повторил подвиг Зигрона.

Горогерн посмотрел на Зигмунда. В его глазах стояли слёзы — но он улыбался.

— Прощай, друг, — сказал он. — Береги колпак. На память.

Он шагнул в темноту.

Зигмунд рванулся за ним, но невидимая стена — новая, ещё более сильная — отбросила его назад. Секира зазвенела, ударившись о камень, но красное свечение не зажглось.

— НЕЕЕЕТ! — заорал гном.

А Горогерн всё шёл. Маленький, смешной, в трёх мантиях и валенках. С кисточкой колпака, которая весело подпрыгивала на каждом шагу.

Он шёл к сердцу горы.

Шёл умирать.

• • •

Горогерн дошёл до центра зала.

Там, где в прошлый раз стоял алтарь, теперь зияла чёрная воронка — глубокая, бездонная, пульсирующая в такт чьему-то огромному сердцу. Из воронки тянуло жаром — не живым, а мёртвым, как из печи, где сожгли последние дрова.

— Ты пришёл, старик, — сказала гора. — Ты смешной. Маленький. Ты думаешь, твоей жизни хватит?

— Хватит, — ответил Горогерн. — Я, знаешь ли, не простой. Я драконов побеждал.

— Ты победил двух. Третьего пожалел.

— Откуда знаешь?

— Я — гора. Я всё вижу. И всё помню.

Волшебник вздохнул.

— Тогда ты помнишь, почему я его пожалел?

Тишина.

— Он был похож на тебя. Старый. Смешной. И умирал.

— Вот именно, — Горогерн улыбнулся. — И я подумал: если я убью того, кто похож на меня, то когда-нибудь кто-то убьёт и меня. А мне не хотелось умирать. Хотелось жить. Долго. Счастливо. Пить ром и петь песни.

— И что? Получилось?

— Получилось, — волшебник кивнул. — Сто девяносто семь лет. Не каждый может похвастаться.

Он подошёл к краю воронки.

— Ну что, бери. Я готов.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — честно сказал Горогерн. — Но я старый волшебник. Мы умеем бояться лучше, чем кто-либо. Просто делаем своё дело, даже когда страшно.

Он закрыл глаза.

— Прощайте, дураки, — крикнул он в сторону Зигмунда и стражников. — Хорошо выпили, хорошо съели, хорошо… ну, вы поняли.

— Не смей! — заорал гном.

Но Горогерн шагнул в воронку.

И в тот же миг весь зал взорвался светом.

Не чёрным. Не красным. Белым — таким ярким, что Эрик и Берн зажмурились, а Зигмунд заслонил глаза рукой.

А когда свет погас, воронки не было.

Вместо неё на каменном полу сидел Горогерн — живой, целый, без единой царапины. Колпак съехал набок, из-под мантий торчали валенки. Он выглядел так, будто только что проснулся после хорошего сна.

— Что? — спросил он, моргая. — Я жив?

— Жив, — сказал Зигмунд, не веря своим глазам.

— А гора?

Голос из глубины — тихий, почти ласковый:

— Ты победил, старик. Не силой. Не магией. Добротой. Ты пожалел дракона — и он пожалел тебя. Я помню. И я отпускаю.

— А жертва? — спросил Берн.

— Жертва — это не всегда смерть, — ответила гора. — Иногда жертва — это отдать то, что дороже жизни. Он отдал свою память. Он не будет помнить последние сто лет. Ни драконов, ни битв, ни вас. Ничего.

Горогерн замер.

— Это правда? — спросил он у гнома.

— Не знаю, — тихо ответил Зигмунд. — Ты помнишь, как мы познакомились?

Волшебник наморщил лоб, подумал, потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Но чувствую, что ты мне друг. И что твоя секира… — он посмотрел на оружие, — что она очень важная. И что я люблю ром.

— Это главное, — усмехнулся гном. — Остальное расскажем по дороге.

• • •

Они выбрались из штольни только к полудню следующего дня.

Солнце стояло высоко, лес шумел, птицы пели. Мир был живым, тёплым и почти обычным.

Горогерн, опираясь на плечо Зигмунда, щурился от света и улыбался.

— Красиво, — сказал он.

— Ага, — ответил гном.

— А ты кто?

— Друг.

— А почему у тебя секира такая здоровенная?

— Чтобы рубить врагов.

— А я волшебник?

— Был. Теперь просто старик.

Горогерн обиженно надул губы.

— Я не старик. Мне всего… — он задумался. — А сколько мне?

— Сто девяносто семь, — вздохнул Зигмунд. — Но ты не переживай. Мы тебе новый колпак купим.

— А этот?

— Этот останется у меня. На память.

Они вышли на опушку, где их ждали королевские лошади. Эрик и Берн уже сидели в сёдлах — усталые, но живые.

— Жив, старый? — крикнул Берн.

— Жив! — ответил Горогерн. — И не старый!

— А сколько тебе?

— Не помню!

— Значит, молодой!

Горогерн засмеялся — звонко, по-детски. Смех разнёсся по лесу, и даже птицы замолчали, прислушиваясь.

Зигмунд влез в седло, усадил волшебника перед собой, придержал, чтобы не упал.

— Держись, — сказал он.

— Держусь, — ответил Горогерн. — А куда мы едем?

— Домой.

— А где мой дом?

— У подножия горы.

— А кто живёт рядом?

— Тварф. Хмурь. Варит мёд.

— Мёд? — волшебник оживился. — Я люблю мёд.

— Все любят мёд, — сказал Зигмунд и тронул лошадь.

Гора Ривердэйл осталась позади. Тихая. Сонная. Может быть, навсегда.

А может быть — только до поры.

---

Эпилог. Через год

Ровно через год после того, как гора Ривердэйл снова уснула, Зигмунд, сын Грорна, правнук Зигрона Третьего, сидел на крыльце своего дома и курил трубку.

Был вечер. Солнце садилось за лес, и небо над горами окрасилось в розовый и золотой. Где-то вдалеке заухал филин. Где-то ещё дальше залаяла собака.

— Опять куришь? — раздался голос из-за спины.

Зигмунд обернулся. На пороге стоял Горогерн — в новом колпаке (синем, с золотой кисточкой), в чистой мантии и с посохом, который он теперь использовал как трость.

— А ты опять без стука? — ответил гном.

— Я волшебник. Мне можно.

— Ты — старик, который забыл все заклинания.

— Некоторые помню, — обиделся Горогерн. — Например, как заваривать чай.

— Это не заклинание.

— Для меня — заклинание.

Он кряхтя уселся рядом на лавку, вытянул ноги в валенках. Год назад эти валенки были смешными. Теперь они стали привычными.

— Хмурь приглашает на медоварню, — сказал волшебник. — Говорит, новый сорт сварил. Сосновый.

— Сосновый мёд? — Зигмунд поморщился. — Это же как смолу жрать.

— А ты попробуй сначала, потом критикуй.

— Ладно, схожу. Заодно спрошу, как там его братья.

— Какие братья?

— Тварфы. Он говорил, они под землёй живут. Спят. Но иногда просыпаются.

Горогерн задумался.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — я не помню почти ничего из того, что было раньше. Но почему-то помню его. Хмуря. Помню, как мы спорили, кто лучше сварит медовуху. И как я проиграл.

— Это было сто лет назад.

— А мне кажется — вчера.

Они помолчали. Солнце село совсем, и на небе зажглись первые звёзды.

— Ты скучаешь? — спросил гном.

— По чему?

— По памяти.

Горогерн долго молчал. Потом сказал:

— Нет. Потому что мне рассказали. Ты рассказал. И Эрик, и Берн. И король. И даже Хмурь — хотя он молчал больше всех, но я понял. Я знаю, кем я был. И этого достаточно.

— А кем ты теперь?

Волшебник улыбнулся.

— Другом. Твоим другом. Это самое главное.

Зигмунд хотел что-то ответить, но вместо этого просто хлопнул старика по плечу. Крепко. По-гномьи.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пошли к Хмурю. Только сначала зайдём в трактир.

— Зачем?

— Надо же сравнить мёд с ромом. Для объективности.

— Ты всегда найдёшь повод выпить, — проворчал Горогерн, но встал и поплёлся следом.

Они шли по вечерней тропинке — гном и волшебник, старый и почти старый, без секиры и без посоха (посох Горогерн забыл на крыльце). Шли медленно, иногда перебрасываясь словами, иногда молча.

Лес шумел. Где-то далеко гора Ривердэйл спала своим тяжёлым сном.

И казалось, что так будет всегда.

• • •

А через три дня Хмурь прислал записку. Всего три слова, выведенные корявым почерком на берёсте:

«Мёд готов. Приходите».

И они пришли.

И пили мёд до утра.

И слушали, как ветер поёт над лесом.

И ни о чём не жалели.

Конец.