Зима Аги Фаг

Солнце висело бледным блюдцем на сероватом размытом небосводе и не давало никакого тепла. Зато погода была щедра на белоснежные хлопья, покрывающие абсолютно все поверхности, но, соприкасаясь с частыми лужами на земле, исчезали в небытие, оставляя после себя лишь предательскую влагу.

Покупатели, стоящие у лавок, нервно кружились, явно торопясь вернуться либо к работе, либо к теплу своих очагов. Это была достаточно хорошая обстановка для меня. В последний раз я ела позавчера утром, поэтому боль в желудке отдавала на всё брюхо. Я прижалась спиной к стене, стараясь себя не выдавать.

Рынок был наполнен демонами различного статуса. Торгаши пытались перекричать друг друга, чтобы привлечь к себе больше покупателей. Целей было достаточно, и какой-нибудь дилетант сейчас выбрал бы мясную лавку, но не я. Вокруг мяса всегда множество демонов, а вот у старика-пекаря реакция и зрение были на порядок хуже, потому я наблюдала именно за ним. Пекарь постоянно ругался с соседом, торговавшим мехами и специями. Очередь была плотной, но не очень большой. Идеально.

Я сделала глубокий вдох. Перед таким делом всегда нужна была концентрация, ведь слишком много моих знакомых попались именно из-за того, что расслабились, пару раз даже я сама. Перед тем, как выйти, нужно было перепроверить все несколько раз, но не слишком затягивать, чтобы не упустить момент. Когда я вышла, то толпа стала ещё плотнее, в чем были, как и плюсы, так и минусы. Я стала пробираться между демонами быстрыми движениями, а после, когда была у заветного прилавка, то кинула незаметный взгляд на старика и, убедившись, что он не смотрит, плавным, но быстрым движением засунула булку хлеба себе за пазуху и поспешила уйти.

Многие при отступлении совершали фатальную ошибку, уходя в толпу, но я ретировалась сбоку. Булка была тёплой и грела тело под курткой: дырявой и грязной. Когда я достала изделие, то поспешила скрыться. Запах свежего и душистого хлеба ударил в нос и заставил мой желудок работать, слюни заполнили мой рот, я то и подбирала их, всасывая обратно и глотая. Я откусила первый кусок и чуть не закричала от наслаждения. Ещё несколько укусов — и хлеб был уничтожен. В желудке стало приятно от тяжести пищи, а живот стал плотнее и более округлённым вместо привычной впалости, хотя рёбра всё так же выпирали под кожей.

Я избавилась от крошек на лице, стараясь их уронить на свою ладонь, а после слизала их. После этого я двинулась дальше усталыми шагами. После еды всегда тянуло спать, но делать этого где придется не стоило. Пейзаж вокруг меня медленно сменился: сначала приличные домики, где-то были яркие вывески, потом пошарпанные дома с отслаивающейся штукатуркой, а в самом конце уже совсем ветхие с гнилыми брёвнами и дырами — и все, как один, похожи друг на друга. Один из таких домов принадлежал моему отцу, Бартосу Сэль, которого звали либо Барт, либо пьянчужка Барти.

Я медленно открыла висящую на одной петле дверь и вошла. Обычно, как только слышался скрип двери, в мою сторону летела бутылка с криками про какую-то Гионгию. Вероятно, это была моя мать, которую я ни разу не видела. В доме стоял запах перегара, плесени и сырости, но к нему прибавился ещё один, новый. Принюхавшись, я поняла, что это было железо.

Я привыкла к полумраку и увидела на полу распластавшееся тело. Из-под него уже не вытекала красная жидкость, потому что загустела. Вокруг летали мухи: чёрные, мохнатые и жирные. Они садились на одежду, лицо, открытые серые глаза, чёрные волосы и даже застывшую кровь, потирали лапки и работали хоботками. Мой взгляд был равнодушен к трупу отца, как к остальным трупам, которые я вижу через день. Наверное, я даже больше сочувствовала убитым незнакомцам, потому что не знаю, кем они были и чем заслужили такую участь, а пьянчужку Барти я знала достаточно.

Я смотрела на труп перед собой и ждала. Чего? Может, бутылки, летящей в меня. Может, бормотаний про мать. Может, побоев за то, что не принесла ничего поесть к попойке. Но тишину нарушало только назойливое жужжание мух. Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы понять смысл своих ожиданий. Я ждала чувств. Радость, облегчение, обида и злость, в конце концов. Но моё тело было пусто: ни слёз, ни дрожи.

Я перешагнула через отцовское тело, стараясь не наступить в загустевшую массу. Оставалось надеяться, что пока я сплю, не набегут крысы. В прошлый раз это закончилось погрызанными ботинками и большим пальцем. Повезло, что та не успела догрызть до кости.

В углу, где ветер почти не доставал, лежала куча тряпья, состоявшая в большинстве своём из потёртого пледа с пятнами давно высохшей крови, в который меня, по пьяным рассказам отца, он укутал после моего рождения, пары старых и затёртых до дыр штанов и погрызанных крысами, как решето, штор. Я укуталась в плед, а сверху накрылась шторами и сидела, смотрела на отца.

Он был нехорошим демоном. Постоянно бил меня, безбожно пил. В те редкие моменты, когда мне или ему удавалось что-то заработать, он либо проигрывал это в кости, либо выигрывал и напивался с новой силой. Когда он забывал о том, что я есть, я могла расслабиться. А иногда он искал меня по городу, а когда находил, то прилюдно избивал. Не знаю за что. Наверное, за факт моего существования.

Я смотрела в бездвижное, обескровленное лицо и пыталась вспомнить что-то хорошее. Моим первым воспоминанием в жизни было то, как он почистил мне яблоко и отдал его со словами: «На, ешь, сдохнешь ещё». Я съела то яблоко так быстро, как только могла, опасаясь, что кто-то может его отобрать.

И что остальные делают с мёртвыми отцами? Наверное, сперва плачут навзрыд, как малые дети, потом хоронят. А как хоронить? Я не знаю. Звать на помощь? Некого. Да и помощи мне не нужно.

На улице уже темнело, снежные хлопья посыпались с новой силой, залетая в разбитое окно и щели в стенах, и сразу таяли, касаясь крови. Сперва окрашивались в красный, а потом таяли. Думать о теле отца было некогда, поэтому было решено отложить думы на завтрашнее утро.

Я зарылась в тряпьё, натянув на голову дырявое одеяло, пахнувшее сыростью и плесенью. Я сжалась как можно сильнее, чтобы сохранить тепло, и облокотилась плечом об стену для удобства. Желудок довольно урчал, напоминая, что после еды нужно было поспать. Впервые за долгое время я спала сытой и не избитой. И я поторопилась уснуть, чтобы желудок не начал снова реветь от голода.

Я проснулась от чужих шагов, но глаз не открывала. Я постоянно просыпалась с закрытыми глазами, чтобы отец не залепил мне пощёчину, а потом быстро выскакивала из дома. Но на этот раз шаг был не шаркающим, не медленным. Стук был сапожий, чёткий и уверенный. Так ходили демоны, не боявшиеся никого. Я видела таких демонов в латах, в городе, они ловили других демонов или убивали их на месте. Зашедших было несколько.

— Господин альталанош, — сказал молодой голос, робкий и нервный. — Здесь.

Судя по звукам, они сначала постояли у трупа отца, а потом принялись осматривать дом. Остановились у моего угла.

— Эдуард, проверь тело, — сказал второй голос, строгий, низкий и спокойный. Так звучал голос того, кто привык к тому, что их слушаются.

Я слегка приоткрыла глаз, смотря через ресницы на тёмные штанины перед собой. Они опустились, и я заметила, что тот, кого назвали Эдуардом, был одет довольно легко, не по погоде: сверху была лишь оранжевая кофта с рисунком огня, глупая и детская. Волосы и глаза у него были тёмными, на бледном лице был выраженный румянец, симпатичный, молодой. Демонам с таким лицом хотелось доверять.

— Господин! Дышит! — крикнул мужчина.

— Я не глухой, не кричи, — ответил второй и подошёл. — Дышит слишком коротко для спящей. Открывай глаза, девочка.

Я не шелохнулась. Надеялась, что если продолжу их игнорировать, то они уйдут, растворятся, исчезнут. Мои ноги хотели затрястись от напряжения, а сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Но первое правило, которому я научилась на улицах, — это не показывать страх.

— Ты облажалась, детка. Открывай глаза, — повторил он.

— Я не детка, — буркнула я и открыла глаза.

Передо мной на корточках сидел мужчина, старше, чем первый. У него были длинные чёрные волосы, собранные в хвост, который он перекинул через правое плечо. Была тёплая куртка, хорошая ткань. Такую можно неплохо продать.

— А кто? Как тебя зовут? — спросил вдруг мужчина-Эдуард.

— Назвать имя незнакомцу, которого я не звала сюда? Не разговаривай со мной, чудик, — огрызнулась я.

— В чём-то она права, Эд, — усмехнулся начальник «Эда», а тот залился краской ещё пуще. — Но мы здесь не за этим. Кто этот мужчина? Как его имя? Мы здесь по поводу его убийства.

— Бартос. Бартос Сэль. Барт. Пьянчужка Барти. Это мой отец.

— Чьих рук дело?

— Без понятия. Он уже был такой.

— А где ты была?

— На улице. Я захожу в дом только, когда он спит. Иначе он поколотит меня, — ответила я. — …Поколотил бы.

— Поколотил? И как часто он тебя колотил? — в полном замешательстве спросил мужчина.

— Всегда, когда было настроение. Чаще, когда проигрывал деньги или не получал выпивки… Или когда его самого колотили.

Эдуард, стоявший позади своего командира, ахнул, а румянец исчез, сменившись бледнотой.

— Ты знаешь, кто мог его убить?

— Легче сказать, кто не мог этого сделать. Он заноза для всего района.

— А в последнее время у него были конфликты?

— Я уже говорила, что мало бываю внутри дома, поэтому не могу сказать.

Когда мужчина передо мной разочарованно покачал головой, я кое-что вспомнила. Дня три назад, когда я собиралась украсть мяса для себя, я увидела у лавки отца, которому Мясник Вили также качал головой, вероятно отказав дать денег или мяса «в долг». Всем было известно, что пьянчужка Барти никому не возвращает денег, лишь просит вновь и в очередной раз обещает вернуть в десятикратном размере. Тогда отец перетащил его через лавку и побил, а когда внучка старого мясника попыталась оттащить Бартоса, то тоже отхватила. После этого он забрал деньги и ушёл.

— Я вспомнила. Несколько дней назад Бартос избил Мясника Вили и его внучку, забрав его деньги.

— Вили? А фамилии не помнишь? — спросил Эдуард.

— Я же говорила: не разговаривать со мной, чудила, — ещё раз огрызнулась я. — Не то что не помню, а не знаю. Все его так и называют: Мясник Вили. Дед в паре кварталов отсюда. Если еды мне купите, то могу показать.

Эдуард глупо улыбнулся, а его командир несколько секунд смотрел на меня, но потом посмотрел как-то иначе, но я не могла сказать, как именно. Никто раньше не смотрел на меня так.

— Еда так еда. Не так много…

— Раз не так много, то ещё ботинки. Еду я съем, а обувью можно будет ещё долго пользоваться. Мои уже жмут.

Эдуард уже открыл рот, чтобы возмутиться, но не успел — мужчина остановил его жестом руки.

— По рукам, — ответил тот. — Теперь ты покажешь, где нам найти мясника?

Я долго смотрела в его малиновые глаза. Взрослые часто обманывали, чтобы получить желаемое. Наверняка он считает меня дурочкой, которую спокойно можно обвести вокруг пальца и скрыться, пока я не успела чухнуть.

— И с места не сдвинусь, пока не получу еды.

— Эд, за едой.

— Но, альталанош, может, нам стоит прежде тщательно осмотреть труп и помещение?

— Пока вы, молодой фюхаднаги, стояли, словно кот перед псом, я уже осмотрел всё. В помещении нет зацепок, на теле множественные неаккуратные ранения, явно в порыве эмоций. Теперь иди.

Эдуард лишь открыл рот, застыв на месте. Но после опомнился и поспешил удалиться. Мужчина поднялся с корточек, прошёлся по комнате и опёрся на стену. Засунув руку в карман своей куртки, он пошарил, а после достал какой-то предмет, похожий на пачку карт, но достал из этой пачки он не карты, а какую-то продолговатую штуку. Он засунул её в рот, а после поджёг с помощью спички. Кончик палочки во рту загорелся ярким красным светом.

— Что это? — спросила я.

— То, что у меня во рту? Сигарета, — ответил тот.

— Тоже хочу такую. Дай.

— Маленькая ещё, — нахмурился мужчина. — Лучше скажи, как тебя звать, а то мы так и не познакомились. Я Сандор Фаг.

— Аги.

— Просто Аги? Без фамилии? — снова спросил Сандор.

— Просто Аги. Отец говорил мне не называть себя Сэль, чтобы не позорить его.

— Ну, прожить можно и без фамилии. Иногда так даже проще… Аги, — моё имя он произнёс с какой-то странной задержкой, пробуя его звучание на вкус.

Я не понимала, о чём он, поэтому не стала кивать. От нашего диалога нас отвлёк Эдуард, шаги которого я даже не услышала. Я слышала, как крысы копошатся на конце улицы, но его шаги — нет. Разве демон с его телосложением и ростом, который явно превосходит Сандора на голову, может передвигаться столь бесшумно? Но долго об этом я думать не смогла, потому что всё моё сознание занял свёрток в его руке, от которого пахло так, что мой рот снова заполнила слюна. Я чувствовала, как этот аромат щекочет мой желудок, а тот, как предательский мартовский кот, начал урчать.

Эдуард развернул свёрток и протянул мне. Там оказались две свежие лепёшки с сыром, сметаной и чесноком. Я чувствовала, как этот хлеб обдаёт меня приятным теплом. Но я ударила себя по щекам, чтобы собраться. Правило второе: никогда не позволяй замылить себе глаза, думай на пару шагов вперёд. Тот, кто действует бездумно, умирает быстро.

— Откуси оба куска. Вдруг оно отравлено, — недовольно сказала я, хотя внутри меня всё ломалось от желания съесть эту лепёшку.

— Э… Господин альталанош, что мне делать? — замялся Эдуард.

— А ты что, подсыпал что-то в этот лангош? — незатейливо спросил Сандор.

— Ч-что?! Нет, конечно!

— Тогда не вижу проблемы. Кусай.

Эдуард потупил взгляд на лепёшках, а после медленно и неуверенно откусил, но это не выглядело как страх. Скорее, он считал это абсурдным. Это было неудивительно: он привык, что ему с его добрым лицом доверяют и так. Мы простояли так пару минут.

— Не отравлено, — хмыкнул Сандор.

После этих слов я резким движением выхватила лангош из рук чудика и начала жадно поглощать пищу, даже не глотая её.

— Ужас… — ахнул Эдуард. — Собаки и то с меньшей дикостью едят.

— Попробуй месяц поесть крыс и тараканов, я посмотрю, как ты будешь есть, ублюдок, — от возмущения я начала чуть рычать.

Сандор неодобрительно кивнул и выхватил у Эдуарда ещё один свёрток и протянул мне. Когда я его раскрыла, то увидела ботинки: потрёпанные, но кожаные и целые. Я такие видела на других детях, но таких у меня никогда не было. Быстрыми и резкими движениями я скинула старые, дырявые ботинки и надела новые, рассматривая непонятные верёвки на них.

— Что за верёвки? — с недоумением спросила я.

— Шнурки. Ты не знаешь, что это? — растерялся Сандор.

— Не спрашивала бы, если знала. Зачем они?

— Чтобы ботинок держался. Давай помогу.

Он наклонился и начал завязывать шнурки. Его пальцы двигались так уверенно и быстро, казалось, что он делал это тысячу раз. Когда я поднялась, то мне показалось, что ботинок сжимает мою ногу, но оказалось, что он так плотно держится. Мне понравились шнурки. В моих старых ботинках было неудобно убегать от торговцев, потому что они постоянно слетали с ног.

— Не жмут? — спросил Сандор.

— Нет, не жмут. Нравятся.

Мы направились к выходу, но у мёртвого тела Эдуард и Сандор остановились. Пьянчужка Барти лежал неподвижно, мухи облепили его стеклянные глаза, а кожа стала серой. Пахло от него чем-то противно сладковатым, как и от всех трупов, которые я когда-то видела. Сандор перевернул Барта лицом кверху, тело даже не поменяло положение — закоченело. Эдуард тут же согнал мух с лица и накрыл его тряпьём, в котором я лежала до этого.

— И зачем? — спросила я.

— Гуманность, — ответил Сандор. — Я отправлю пару магов сюда, они уберут тело.

— Что такое гуманность?

— Сострадание и уважение, — ответил Эдуард. — Даже к тем, кто едва ли этого заслуживает.

Когда мы вышли, моё сердце пропустило удар, я испугалась, когда на мои плечи опустилась тёплая и тяжёлая куртка Сандора.

— Простудишься.

Я хотела вернуть куртку — привычка брать чужое опасна, заставляет расслабиться и потерять бдительность. Но не стала. Не знаю почему.

— Сейчас уже поздно, к Вили не пойдём. Идём, — скомандовал Сандор.

— Куда?

— На нашу базу.

— Я убегу, если почую что-то неладное, — сразу предупредила я. Я не думала, что это чем-то мне поможет, но почему-то сказала, упустив в случае чего эффект неожиданности.

Сандор ничего не ответил, он с Эдуардом шёл впереди, разговаривая о чём-то, и лишь иногда поглядывал на меня, чтобы я не убежала или не отстала. Я напрягла слух, чтобы услышать, о чём они говорят.

— И что вы планируете с ней делать, господин? — спрашивал Эдуард.

— Пока не знаю. Но она мне нравится. Чем-то напоминает меня в детстве. Так что придумаем что-нибудь.