Цель высшая моя, в чем заключена она?





Разумной мою жизнь не назовешь и с этим глупо спорить, но в отличие от многолюдного человечества, я просто живу, а не существую, пытаясь выжить в перипетиях неудач, обломов и баталиях социальных метаморфоз. Мое не замороченное кредо определяется тройкой не подлежащих критике слов, анархия мать порядка, как говорится, комментарии излишни и вопросы до плеши проевшие многие умы, это не ко мне.



Отсутствие манны небесной к существованию в социуме, делает мою жизнь полноводной, насыщенной всеми соками и красками жизненной палитры. Есть цели оправдывающие потраченные средства.



Порою, находясь иногда в истошной нужде, без крыши над головой и с двухдневным рокотом голода в пузе, реально светит на подвалившую халяву укуриться подобно ядреному пауку каракурту и так не по-человечески отъехать в некое запределье или зазеркалье. После же, через сутки врубиться в цветную реальность, ничего не помня и обнаружить в дырявых карманах не пустоту лишнего человека, а деньги упавшие прямо с неба. Возрадоваться идиотом, осознав простую природу чуда, к черту неудачника Карнеги!



Сегодня, ибо оно не повторится еще раз. Именно сегодня, после сумбурного утра с дикой сексуальной возней на кухне, ваш покорный слуга, продрав свои мутны очи, ощутил признаки жизни во всем организме.



Двухдневный марафон пожирания больничных пилюлек с труднопроизносимыми названиями лишило дара речи и отчасти парализовало вестибулярный аппарат. Я был парализованной куклой неваляшкой, я плевался ядом, я искал кухню в глубинах ада.



Барон Борзых с колоритным фингалом под правым глазом, гремучая помесь благородных кровей, подонка и охотника за скальпами, в своем амплуа, с опаленным ирокезом восседал на табурете за крохотным столом, с остатками вчерашнего кутежа. Бессмертные тараканы бесстрашно во имя хлеба, встречали смерть на бранном столе, у окна задумчиво курила тощая Лиза.



Долговязая, угловатая дура бледная словно смерть. Вообще-то тощая плотно присела на хмурого, и признаться честно ей пока еще было хорошо и утренний секс с типом вроде барона, задерживал ненадолго предстоящие нервы и сделанные мозги, но систему никто не отменял. Собственно финиш будет и он не за горами, сейчас же, она активная блядь, и соитие ей необходимо.



Осмотрев меня с ног до головы, Борзых открыл холодильник и вынул крохотное спасение, полбутылки красной портвяшки, поставил бутылку на стол.

- Выглядишь, как новорожденный геморрой – соизмерив взглядом, констатировал он, предлагая вино.



Тощая усмехнулась, постукивая костяшками пальцев по подоконнику. Возрадовавшись, я допрыгал к бутылке и пиявкой присосался к горлышку, с каждым глотком ощущая, что мой перпетуум-мобиле получает бензин, и совсем скоро я подобно винтокрылому Карлесону вернусь в сей суетный мир, мелодично жужжа начищенными лопастями.



- Деньги есть мужчина? – лениво спросила тощая, об этом и многом другом думать не представлялось возможным. Ее предложение давным давно потеряло всю заманчивость, заодно лоск, притягательный блеск, это развод и повод выпотрошить меня, как деревянного Буратино.



- У меня дела срочные, может работенка подвернется, бежать надо, иначе все пропущу – я начал спешно собираться.



Сидеть на герыче не мой профиль, а эти уроды опять вмажутся и сказке конец. Деньги, деньги, за эти бы деньги, что они прокалывают, я бы купил цельное княжество Монако вместе с престолонаследием.



Солнце светит, но почему-то никогда не греет черствой зимой. Ноги примерзают к кедам, но я в реальной краденой косой при деньгах замыкаю кольца Сатурна, 267 троллейбус еще один круг. Конечная остановка океан, консервный завод. Роза ветров, а там, вмиг найдется движение по любой масти.



Зарисовки в черно-белом формате. Тетка с молоденькой дочерью, явно студенткой, косят коровьим взглядом в мою окутанную сортирным перегаром сторону, дешевый портвейн не породит ароматного амбре. Презрение и опаска с их стороны ощутимы, но я способен на подвиг, куда им морально недоношенным курицам. Их судьбы читаемые, рождены, чтобы быть проданными.



Играет по венам шальной собака портвейн, исчезают, возникая псевдофизии разнообразных человеческих особей. Военный таращится глазами призыва, он бы из каждого сперматозоида вылепил плац и дубового человека, демиург до первого стакана с водкой. Хватит с меня, я за истекшие тысячу лет достаточно постоял под знаменами и не единожды видел сучье потомство героев и освободителей.



Для божьих старушек я воплощение настоящего зла. Демон, лукавый бес, маньяк, наркоман, пропитая рожа, они чужие мне, следовательно, я не лучезарный внук. Дневной свет, конечно же, не мое время, в лучах солнца я кажусь выходцем из мира иного, но дав газа смрадной органики, и с чувством выполненного долга схожу на розе ветров. Презрение брошено в рожу социума и нутро троллейбуса забурлило ненормативной лексикой.



Время близится к обеду, на пятаке тусуются лишь дармоеды да торчковые, об их гнилой природе можно написать эпохальный многотомный труд, настоящее дно, ад Данте, кого ни возьми, подонок, упырь, мародер, скотина эталонная. Приходится, вжав голову в плечи пройти сквозь эту Лернейскую гидру, но не тут-то было.



Сопля, этот лысый адепт культа синекуры, который умело для не сведущих выдает себя за непризнанного гения современной прозы, и более натурально за халявщика в первозданном виде, узнает меня и размахивая длиннющими ручищами, гребет в мою сторону.



Восклицая на барский манер – Дружище Пилат! - словно мы не виделись с добрый десяток лет.

- Дай ка я тебя обниму, старый, похотливый кобелина! – ну вот не доброе начало, здравствуй. Он внаглую меня начинает крутить, сейчас на горизонте образуется четверка романтично продвинутых шалав с букетом венерических подарков.



Чертов Сопля, его холодные, сухие руки не столько обнимают и похлопывают в дружеских жестах, сколько шарят по карманам, и вот скудная наличность обнаружена.

- Да ты брат Крезу подобен! – понеслась душа с горы да прямо в петлю.



Жизнь замирает в точке достигнутой сонливости, когда ты видишь все медленно, словно уставший пловец, еще чуточку, немного и вот вода одолевает, твои казалось стальные мускулы. Я вял, апатичен, практически не жилец, моя снисходительная улыбка говорит одно.

- Идите вы в жопу – а мне отвечают с той же учтивостью.



Всенепременно пойдем, есть пустая квартира и вот они, безотказные, продрогшие нимфы. Делай что хочешь, весь спектр услуг. Сопля берет подготовительные мероприятия в свои алчные руки.



- Пилат это мировой человечище! Талантище коих не сыскать ныне! Глыба и сценарист порнофильмов – между этим трепом за мои же деньги, меня закармливают барбитурой, после предлагают транквилизатор, я требую водки и пива. Колодец желаний это провал в черноту. Прыщавая девка, блюет при попытке минета, а мне весь мир под медным колпаком, пахнет консервою и свежею рвотой.



Пробуждение, пробивает озноб, проясняется сознание, не знаю, почему такая последовательность. Зимняя летаргия должна быть вечной, незыблемой, а здесь истерика, девка вопит голая с окровавленной физиономией, беснуется, грозит трусами зажатыми в кулаке.

- Твари! Выродки! – соответственно – Ненавижу! – ее приводит в чувство сериями оплеух и затрещин вдрызг пьяная подруга, обыкновенная чернуха во всей своей красе.

- Скоты! Грязные свиньи! – прямой правой Сопли отправляет истеричку в реальный нокаут, слышен глухой стук падения тела.



- Сумасшедшая дура!

– Сука, совсем с катушек слетела! - Сопля отирает сочащуюся из разбитой губы кровь.

- Прикинь, чуть губу не порвала – он переводит взгляд на пошатывающуюся девку, но там тупое стекло бессмысленных пьяных глаз. Грязь подобного отвращает.

- Где ты откопала это животное? Не втыкай убогая!



На этом витке играемого фарса, меня вновь накрывает душное покрывало кайфа, я уже по уши гребаная Белоснежка с семью гномами в жопе.



- Самое страшное, это пресыщение, когда ты начинаешь искать, апробируя выходы в нечто новое, более огромное и страшное — это сказано моим голосом, вероятно это мой монолог.

- А любой поиск, это пустые надежды в кромешной темноте, это не выбор по каталогу, и осознай к чему в итоге приходишь. Разочарование, та самая обитель грехов. Бог уходит и потешается бес, он принимается тиранить мысли, мучить, изводить, вскоре надежды становятся чернотою.



- Пилат! Пилатище! Ты чего? – Сопля не напуган, но жмур каждому портит цветные реалии, особенно тем, кто вынужден после объясняться с ментами.

- Ползи ка ты дружище в ванную, а то смотришься сплошной рвотой. Совсем измучили тебя эти бездарные будни – и Сопля прав.



Теплая вода, кровь по каплям из носа, жгучая желчь нутра. Я подобен человеческому эмбриону, уродлив, беспол, слеп в чреве достижений цивилизации. Я уже долго не жевал еды. Вечер, день, утро, не важно, или пришла опять зима, этого не рассмотреть в окне за плотными шторами.



Только она без имени, молчаливо жарит картошку, на столе пакет кефира, круасаны, в доме была уборка, дезинфекция памяти, тела, это теперь частное жилище и просто девушка. Я смотрю тупо в окно, на незнакомку с побоями на лице у плиты, где жарится картошка.



Замкнутый круг бесконечен. Сегодня повторится вчерашнее, а завтра не наступит никогда. Ты дашь слабину, после свыкнешься и произойдет обыкновенное житейское чудо, весь мир уместится в этой каморке, а ночью она будет податлива, нежна, покорна.

Сейчас ты не веришь во что превратишься. Просто ангел покинет эти стены. Уйдет навсегда, станет тошно, захочешь все перекроить и плевать на одышку. Убить себя в спящем мертвецки пьяном мерзавце.



Пустота грубая, жестокая пустота. Не хочу быть с ней рядом, поедать пищу приготовленную ее руками, говорить бессмысленную дребедень, используя пошлые словечки. Штаны высохли и чисты, я равноправен, ныряю в кеды, за дверью конуры голод и воля, а за спиной вновь крылья, перевернутая страница ушедшего дня.



Есть ли цель в моем движении? Залажу пальцем под подкладку, выуживая заначку до которой не успел добраться Сопля, значит, на «Катафалк» лежит дорога, тоже не последняя яма в земле, где адский повар предлагает пожиратель мозга, чтоб мир чесался до крови, а ты кометою летел сжигая слои атмосферы.



Фишка данного заведения в том, что владеет им прожженный сатанист, наворотивший тут и бездну мрака, и не реальные пространства миров не здесь и не сейчас. Кругом черным черно, кроме раздражающих матовых софитов. Зомбировав несчастных бедолаг из жаркой Африки, он их в золотое трико принарядил лица спрятав за злобными масками. Сидя же за столиком, листая маниакальное меню, дивясь названиям невероятных блюд, я поджидал официанта с номером 13.



Халдей в маске восточного демона ёкаи, принял заказ и подобно тени бесшумно исчез. Жуткие декорации в оных поминутно трезвеешь, сползаешь на измены и выпускаешь ветра. Еда ужасна, кажется то блюдо, что сейчас ты ешь, вскоре им ты станешь.



Окровавленный шмат мяса из операционной, даже водка не скрашивает его визуальную составляющую, с закрытыми глазами я жую мясо средней прожарки с кровавым соусом. Еда падает в кишки и начинается процесс, я добавляю водки, чтоб не полезло все обратно. Приходит чувство сытости, странное, но не дивное состояние. Ощущения привычны, идет расщепление, двигатель пыхтит, заряжаясь энергией перевариваемого полусырого мяса, я людоед без пяти минут.



Заказ получен, пулею на выход. Солнце, вернее солнечный день, уже вскрыт подобно консервной банке мертвых бычков в томате, он готов к поеданию страждущими. После мрака «Катафалка» мир чуден, как и любое божье творение. Ваш покорный слуга, посредством нехитрых умозаключений познает окружающее сравнением, и в подворотне глухой принимает адское блюдо от шефа, жизнь превращая в пыль на ветру.



Это некий синтетический продукт современной противозаконной алхимии, принимаешь чудо порошок, запиваешь шипучим Пепси, и тебя уносит в океан.



Паруса полны ветра, даже отпадает само желание жить, так лениво дышишь. Слушая эфир собственных говорящих мыслей, расслоение мира, картинка просто палитра, живи если не умеешь писать.



Чуден я, неповторим в бесконечных ремарках своей же вялотекущей шизофрении, нет места откровениям вслух и в пустоту. Вряд ли правда, навряд ли дикий бред, это праздное возрождение, разлагающийся на атомы ренессанс, фейерверки маскарада анархии провозглашенного свиньей трубадуром.



Здорово-то мне, я живой! Я солнечным зимним днем плыву улицами прохожих людей, летящих асфальтом машин. Я придурком без текущей слюны улыбаюсь экстатично на солнце, познаю скоротечность ползущих туч, нет ничего в моем организме отягощающего мои же мысли.



Там, там мир не на поиске пропитания с опохмелом, он сейчас отчасти деловито-суетлив, муравейник в сахарной вате и есть же козлы, кто обгадит всю эту взбухшую идиллию своими борзо-свинскими наездами. Я не трус, но и на танки в кедах не бросаюсь, меня напрягают дешевым слогом быкования, они даже не видят, что хорошо-то мне, их дверь в гуманность крышка унитаза при не смытом дерьме.

- Сосите средний палец господа кондомы – а далее, кеды скороходы понесли меня дворами, оградами, подъездами, это победа, потому что нет горечи поражения.



Пустой, а к вечеру опустошенный, пыль высосала весь бензин из крови. Я побитой дворнягой смотрю на отмороженных граждан и сотоварищи, увы, на мели.

- Что делать, братцы махновцы, коли, мошна худа, что делать? - трагично вопрошаю сам себя.



Ближе к темноте вопрос гнетет своим сакраментальным грузом, худую карму. Крепчает мороз, и замерзают сопли, кеды оледенели и отбивают хаотичный степ притоп, у парней имеются шапки, а моя копна покрылась инеем и морщит скальп. Тут все же возникает идея, куда податься и кое-чего замутить, а бывали и совсем препоганые деньки.



Гонимые холодом, остывающей молодой кровью и желанием отрывного пилотажа на грани возможного, мы оказываемся в «Мухоморе», тоже сказка с концом.



Веселый клуб, где задорные мальчишки ублажают проказников постарше и солидней. Резвятся содомиты и сердечные дела плетут. Праздник раскрепощения, свободные нравы и карнавал нон-стоп с морячками, танцорами на каблуках и прочей мишурою в пудре.

Главное не вестись на базары с посулами и не пить очумело, помня о бдительности, то вполне реально светит подмутить у подвыпивших псевдомужчин деньжат и соскочить вовремя, уповая на везение. Только не гоп-стоп в клозете, тогда брутальные дяди в коже вам анус на лоскуты с заплатами порвут, жить с этим обыкновенному мужчине противопоказано категорически.



Свобода у тех, кто сзади! - гласит девиз заведения, мы держимся как братва, один за всех и все за одного. Номер начинает играться, нас угощают элегантные мальчики, у них кокаин, приличные деньги в крупных купюрах, а мы темное, провинциальное замордованное лошьё.



Пьем за знакомство, вот и начало спектакля, очень приятно - Мишель, Натан и Антуан. Нас четверо храбрых, отчаянных мушкетеров, Митяй, Шпиль, Бек и, конечно же, ваш покорный слуга.



Признаться честно я бы столь рисковой идеи не родил, равно как и пролетарии Митяй со Шпилем, а вот Бек авантюрист и аферюга, в две минуты изложил в красках весь план, довольно простой в исполнении.

- Будьте естественными, вы открываете новые горизонты, вы тянетесь к этому проявляете интерес и где же раскрыться, как не в подобном приюте для ищущих странников?

- Чтобы этот новый манящий мир раскрылся перед вами, нужен провожатый. Станьте простаками, упростите мимику, еще немного трепета и пугливости жертвы. Они клюнут и начнут обхаживать, пользуйтесь моментом, берите дары и после по тапкам. Забудьте о воровстве и разбое, крутите интригу — Бек плотоядно усмехнулся.



- Выкупят нас и отымеют в сласть — резюмировал Митяй.



Тревожных звонков пока нет. Поэтому мы жрем, пьем, нюхаем, ожидая тревожные сигналы, когда придется спешно уходить. Бек плетет мыльную историю, ссыт безбожно в уши, это все кокос и фантасмагория, прогон без тормозов.



Голубая интрига заискрилась, стала на глазах закручиваться. Платиновые блондины из мира моды, голубчики с поволокой в глазах Мишель и Натан облюбовали бледнеющего в аристократические тона Митяя, вернее его тыловые места. Такой напористый задор у парня вызвал шок, бедняга поперхнулся, пролил на брюки любовный коктейль и ломанулся галопом в уборную.

- Парни наш Митюша дико возбужден, когда вернется из уборной, берите в оборот. Клянусь он ваш на веки, вы не пожалеете — Бек подает знак, подчищать поляну и бежать со всех копыт.



Но в дело вступил Антуан, причем неожиданно и этот аккуратненький, пухленький лысеющий амурчик, а именно так сей дядя выглядел, несколько в раздражении произносит.

- Мишенька голубчик, (Он же Мишель) похотливый ты пидорюга! Что же ты кобель блудливый, на всякие не надушенные дырки провинциальные кидаешься! Ведь это существо пассивное от сохи, просто фу и даже большее тьфу!

- Тварь ты бессердечная, я же страдаю! - звонкая пощечина за непереносимые страдания влетает в лицо Мишеля, вторая пощечина по тому же адресу, вызвала бурную реакцию со стороны взбесившегося Натана, треугольник из трех членов преподнес сюрприз.



- Заткнись жалкое ничтожество! Пресмыкающееся! Бледная моль, серая тля!

- Ты не мужчина, ты обыкновенная истеричная блядь! Я устал от твоего постоянного нытья, глупой ревности!

- Ты обыкновенный серенький пассив, безвкусно одетый, начисто лишенный фантазии, просто рабочие дырки на худые дни безрыбья. Не мешай нам жить и вкушать плоды беззаботного существования!



Далее мальчишки пересрались окончательно и началась потасовка. Особо не отсвечивая, мы наскоро прихватили все плохо лежащее, во всеобщей суматохе дергаем с места происшествия, сначала на танцпол. Ждем, когда охрана потянется к столику и затем дергаем изображая изрядную степень опьянения. Охрана не трогает блюющих людей.



Вскоре они доберутся до задницы раздора, а ее не окажется на месте.

- Прощай навсегда голубой «Мухомор» и иди ты в жопу Бек! - процедил сквозь зубы Митяй.



После домоганий он молчалив, Шпиль ласково с голубизной в голосе шепчет ему на ухо - Митюшенька дырочка, кормилица ты наша – и мы валимся с хохоту.



Бек, отирая слезы, закурил трофейные сигареты.

- Братцы, реально говорю, не начни эти голубчики грызню между собой, хрен бы мы чего поимели, и Митяй мог невинность потерять — снова мы валимся с хохоту, хотя есть не озвученный вполне возможный исход данной авантюры, где мы попадаем в эпицентр и страшно подумать.



Бек словно прочитав мои мысли, шумно выдохнул – Признаюсь честно, опасно братцы такие танцы танцевать, реально на интим можно нарваться, и случится тогда Танечкина история, и сказке полный конец.



Шпиль ухмыльнулся, прикурил, ни я, ни Митяй не знали Танечкиной истории, поэтому недоумевая, таращились то на одного, то на другого.



- Это грозный ты наш прокуратор, страшная, драматичная история с поучительной моралью. Сейчас расскажу – сказал Бек.



Вообщем слушайте Танечкину историю детишки и их родители, да мотайте на ус. После не долгих препирательств, а именно, с чего начинать, Шпиль и Бек сошлись на персоне страшного и всемогущего злодея.



Так вот о чем речь пойдет.



- Существует на белом свете этом, наиглавнейший прародитель всего гомосексуального карнавала или точнее быть круговорота в природе. Чего не коснется, тут же начинается аномальщина, что на виду и на слуху.

- Конечно дядя этот бессмертный от начала времен, смерть не властна над ним. Значит путешествует он по миру и присматривает за своим племенем мальчишеским, где надо помогает, а то и на выручку приходит.

- Он вроде божка геям приходится, такой папа заботливый и все время сзади — мы заржали.

- Вообщем, нормальным парням лучше не попадаться в сети этого лукавого дяди.



Бек сплюнул под ноги, закурил и продолжил историю.

- Был еще среди нашей братвы, тоже ушлый малый, гений халявы и разводов, прожженный и мутный тип.

- Звался грозно Танк, был он непревзойденный мастер экстра-класса и вряд ли кто мог расшифровать его хитроумные планы. Фартило ему, как борову в корыте.

- Конечно с нашей не богатой братвы и окурок, то не каждый раз вымутишь, так принялся Танк разных обеспеченных дяденек с тетеньками на деньги по черному разводить. Искусен в этом ремесле был сукин сын, правда схемы свои держал в секрете.

- Все шло как по маслу и Танк при купюрах, сыт, нос в кокосе, про жизнь красивую чешет, да и в лес его закапывать не везут.

- Итоговая же мораль такова, не бывает по жизни такого фарта долго – перебил рассказ Бека, нетерпеливо пританцовывающий Шпиль.

- Геи они геями, да не лохи базарные. Везло Танку до поры до времени, пока не попал в сети бессмертного дяди.



Так вот, в то самое время, гостил главный гей в нашем славном городе Вавилон, ну дело за малым, прослышал он про беспредельщину Танка, причем сходящую ему с рук.

- Холод собачий – Бек потер окоченевшие руки.

- Пересеклись их пути дороги, по доброй воле или случайно, но мне думается всегда есть план, и не важно чей, даже если его нет, мир неспроста вертится — Бек спохватился и вернулся к повествованию.

- Вообщем засветился наш махинатор в одном заведеньице типа Мухомора.

- Танк то ни черта не знал про дядю этого вечного, принялся, думал вертеть на шпинделе пидорюгу, а вышло наоборот.

- Проснулся как-то после дурной попойки Танк, и увидел себя Танечкой, да такой девочкой, что ничегошеньки от мужчины и не осталось.



- Как так? – спросил Митяй.



- А вот так Митяй. Был парень, а стал девочка, чего не понятного? – Бек закурил.



- Гонишь ты Бек, не верю!



- Дремучий ты Митяй, ты хоть почитай, чего в мире не возможного в твоем понимании происходит, пересобрать человека, плевое дело, реально Митяй, как зима и сопли.



Бек помолчал – Дальше история прерывается, потому что Танк исчез. Поговаривали, мол, повесился.

- А вот Шпиль говорит, что Танк он же Танечка, окопался где-то в Голландии и снимается в лесбийском пореве. Как бы настоящая порно звезда, хотя морали, именно я не вижу в упор.



Митяй откровенно заржал – Козлы, битый час мы с Пилатом на чертовом морозе, околевая, слушали эту ахинею! Да вы скоты, совсем ополоумели!

- Бессмертный гей, охранитель с мандатом – далее пошел откровенный, забористый мат.

Митяй довольно близко принял сказанное.



- Ладно, сейчас кассу подобьем и решим, где прибьемся – прекратил все это Шпиль пересчитавший наличность.



- Слушай можно у Ленивой с таким капиталом недели две, как тюлени на лежбище — предложил Митяй.



Бек недовольно поморщился, он цыган недолюбливал, все их кулинарные изыски, корректно говоря опасный пилотаж в плюсах дешевизна услуг и прочие приблуды, когда все включено. Крыша, теплый приют, дешевые бляди, предупредительные конечно за деньги ромале.



После коротких прений, было решено забить на Ленивую.



- А может к Санычу? – предложил Бек.



- Он через лет пять с нар слезет, вот тогда и двинем с визитом – отрезал Шпиль.



-Так все таки, куда же? – я конкретно замерзал.



После недолгих споров, пришли к единогласному решению осесть в первом ночном заведении чьи двери будут открыты. Плевать на расценки, мы имеем капитал тянущий практически до утра. Держись ночной кабак, продрогшие голодранцы идут!



Митяй всю дорогу ныл о пустой трате с трудом добытого капитала, что у Ленивой и без ширки здорово бы пожили месяц, а тут спустим все за полчаса. Спору нет, Митяй в чем-то прав, но цыганский притон, это не кабак с гуляками в центре, лучше здесь и сейчас, чем там пилотировать с риском для жизни, господь еще не отменил вирусные инфекции.



Ура, стриптиз конюшня! Потеплело, далее стало не выносимо жарко, после горячо, грудастые девицы у шестов в клетках, мать их, как же хороши! Звучит заводная музыка, вспышки ослепляют, девки пляшут танцы откровенные, чтоб шевелилось и вставало у мужчин.



Маслянистый заводила несет словесную пургу, сменяются тела, мельтешение поп и титек калейдоскопично. Девки всегда хороши, когда пьян и хочется. Публика сыплет деньгами и получает желаемое, мы выбрали нужное на тот момент заведение.



- А рок н ролл умер дядя. Прямо в нас. Издох к чертям собачьим. Всплыл к верху пузом и разлагается по-модному среди позорных чартов и статеек о вчерашней траве.

- Ты посмотри на это уродливое чудище, что развлекает нас. Кто оно? Что оно?

- Я вижу лишь марионетку, где бунт, где рок н ролл?

- Наша веселая одержимость, эпилептичные танцы, свобода сродни потехе, игристое буйство в крови, теперь это в других руках, рациональных.

- Время стало шоу жвачкой, помоями в которые нагадили все кому не лень, а мы тут морочим тяжелыми словесами лишь банальный человеческий геморрой. Ностальгия порочна, как онанизм.

- Деньги твоего кармана может и заслужены по праву, а дальше то что? Надо успеть занять теплое место с бабенкой молоденькой, какой средь бела дня бунт, где та самая анархия?

- Жизнь не терпит вечной весны и молодости, жизнь требует осмысленности, а рок н ролл, сам понимаешь, как последний патрон, для тебя самого.

- Я предчувствую что заканчиваюсь, осталось не много, и свобода это отрезок до температурного нуля.

- Лучше выпьем это общее, что еще способно объединить на какое-то время нас, в остальном ничего светлого, личного, обычный прагматизм, где играет совсем другая музыка.



Разговоры, пустая болтовня, сушь во рту, порции алкоголя с не большими интервалами во времени. Бек реально бредит, в таком состоянии ему необходима безотказная девка, сплошь Марианская манда, иначе беда.



Моя голова идет кругом. Я изрядно пьян, и не думаю останавливаться, веселый рок н ролл лезет из разлагающегося трупа очередной звезды на нитках. Пылает разум в антагонизме зреющего бунта и торжество анархии сжигает все надоевшие мосты.

- Мы жалеем себя, и без сожаления давим таких же, как мы – это к тому говорю, что ночь бесчеловечно длинна, денег нет. Все в этом мире ты никому не нужен.



Мимические потуги смешны, не напрягайте сфинктер мистер, вы не являете собой образчик эпатажа, вы гнида в глазах паучьих многих. Идите проспитесь, после возвращайтесь в общественное лоно, чтоб на службу не опоздать. Я понимаю, что полностью пропился и остался один на один с пачкой мятых сигарет и двойной водочной порцией.



Посреди шума, бурления ночной Мекки, когда всем есть чем заняться, стало тошно. Двести миллионов лет одного и того же декаданса. Двести миллионов лет опошления пошлости или колесо сансары сделало свой оборот?



Вопросы душевнобольного о смысле происходящего в мире, затыкаются новостями и льется обыденный елей, привычный фактаж. Нажраться пива до тошноты и обрыгать сортир, оставив лаконичную эпитафию напоследок. Эх, были бы деньги на такси, уехал бы к чертовой матери за город, к черной пашне наших истоков, за краем которой конец всего, может и мироздания.



Там сидит долговязый Серега, солдат вечной весны и читает “Отче наш” правдиво умирая с каждым словом молитвы, а мы жалко задыхаемся в зловонном смраде будки живодеров, именуемой каменные джунгли, где валом диких тварей.



Я спал сидя на стульчаке, прижавшись к перегородке кабинки и приближение не доброй уборщицы, явилось мне, как знамение во сне, что тут же стало явью. Базарным кипишем озверевшей тетки способной убить мирно спящего Роденовского мыслителя. Охрана злая, усталая с вектором на действие, вышвырнуть взашей пьяную срань. Паршиво, когда нет денег.



Зима до весны не хватит и кошачьих жизней, кругом надоевший снег, метет метель, но по мне целый буран. Не проходит и часа, как из всех достоинств, якобы высшего творения скажем природы, остались сосульки соплей и ходули, что плелись в сторону блошиного хауса.



Обители аскетичной и суровой, уставшим путникам чтоб перекантоваться в тепле до утра. Отключиться от матрицы, под храп кочевников и туберкулезные отхаркивания соседа по шконке, ему терпеть до утра и в другую сторону. Там вечный покой, где прописана сытость, ядреная баба нагая с распущенными волосами, у врат натопленной парной, там он вновь человек, идущий не ко дну, а верно избранным путем.



Сон где-то рядом колобродит, голову забытые мысли грызут. Закрываю глаза, а там сплошная полоса до горизонта, разве это жизнь?



Ворочаясь, гоняю шустрых вшей, пожалуй, единственный недостаток данных чертогов. Усталость от калейдоскопии последних дней, промелькнувших пестрым попсовым клипом, канувшим в вечность. Орды остервенело грызущих вшей, покоряют континенты и человечество бессильно, а остальное воздушные прилагательные из мира теней.



Сон приходит, одолевает, проникает крадучись в извилины мозга. Напускает туман, дурачит рассудок, мутит время и стрелки в часах, нашептывает путанные мысли, посылает по нисходящей сны.



Черно-белая игра света и тени. Тишина пустынной местности нарушается лишь коротким завыванием дворовой, невидимой шавки. Иду по черной земле к темной воде, под чистым, белым небом без туч, без солнца, без звезд, этот странный туман или пар, похож на парное молоко.



Близость воды оживляет мелкой рябью легкий, прохладный ветерок, на краю отмели я замираю, закрывая глаза. Ожидание в нем от искомого ничего нет. Слышен всплеск весел, откуда-то из далека, хотя всматриваться вдаль просто лень.



Я открою их, когда наступит совсем тишина, только ради приставшего к берегу. Может, спрошу его о чем-нибудь пустячном, а может, промолчу. Или же продолжая хранить молчание, сяду в лодку без определенной цели. Главное ведь в том, кто меня заменит на пустынном берегу? Этот неизвестный человек, будет мною, и я теряюсь в догадках, кто же действительно сядет в лодку и сойдет на берег?



Шум потасовки стирает черно-белый пейзаж сна, загадки символики, теряются вопросы. Блошиный дом атакован, здесь идет битва видов, охотники и их жертвы. Агрессия на пассивное бегство, орудуют дубинами, а мне пора на чемоданы, ментовка или больничка не место для поэтично настроенных индивидов с посторонними вшами.



Морозная улица свежа и даже привлекательна, на солнце искрится вчерашний снег, мир и покой царят во всем. Я иду вперед с улыбкой счастливого человека, чтоб приобрести собачий шампунь и избавиться от нежелательных паразитов.



Перепутье дорог и вот тупик с огромным, сумасшедшим лозунгом «Ну и что, что я говно! Я говно уже давно!» ниже Иван Ява вселяет в меня порядком пол литра принятого оптимизма. Я задумчив, собственно как и положено вяло размышляю о содержимом карманов, а там ведь покоится последний спаситель на купюре, хотя радоваться данному номиналу преждевременно.



Почему то вспомнился попугай по кличке Боцман и его приятель алкоголик с псевдонимом Мариман, такой мрачноватый молчун, персонаж с тайною или знающий о ней. Все спиртное в нем просто исчезало как в бездне. Затем наступало алконебытие, Мариман падал замертво, не дыша, не шевелясь, мертвел, черствел, превращаясь в пластмассовый манекен, всем видом своим отрицая настоящее. Меня это всегда пугало, не может человек так натурально выпадать из мира.



Боцман, конечно, являлся уникальнейшей в своем роде птицей, прирожденный рассказчик с не дюжими познаниями в философии и истории. Он поговаривал, что родом из Конго или Мадагаскара, что ему перевалило за пять сотен лет, и это не вызывало сомнений. Особенно те дух захватывающие истории о поисках Эльдорадо с отрядом отчаянных конкистадоров, что и говорить Боцман был живой феномен, собственно как и черти при белой горячке.



Жаль, конечно, их более нет в живых. Мариман выхлопотал свой законный цирроз с пропиской на кладбище, а в крематории жгут всех, будь ты шут или король. Включая даже живых, нарисованных птиц, им вряд ли про жизнь расскажешь, они безэмоциональные скептики рационалисты в блеклой униформе, работающие с не живым материалом городского дна.

- Эх, Боцман, Боцман, сейчас бы твой мудрый совет оказался, кстати, по поводу этой стены, этого тупика и мусорных баков.



Глаза пробегают по облезлым, серым стенам, натыкаясь на нацарапанный текст, подойдя ближе пытаюсь разобрать написанное.



Рождение, жизнь, смерть. Простые неразрешимые загадки вплетенные в судьбу. Время, которое связывает эту тройку, наполнено магией, символами, ты следуешь за едва понятными подсказками, протаптывая замкнутый круг в твоем понимании это предвосхищаемая вечность.



Ты вовлечен в этот путь заблуждений, забытья, поиска личной звезды. Смотришь в глубину свежевыкопанной могилы. Покой и тюрьма, от угла и до угла, измеренные неторопливым шагом землемера.



Комфортная свобода замкнутого пространства, кормление и рост. Крохотные ручки младенца в слепом бунте прыжка из материнской утробы, его первый и последний крик-зов к душе и есть чудо осознанное человеком. Он останется слепым до скончания веков, в его глазах овечьих затмится разум вечной жвачкой, воля обернется в лоб упрямый, речь и слова заменят звуки.



Сейчас же он ликует, что наконец-то выбрался на волю. Пуповина отброшена ее заменит цепь. Сильные властные руки примут беззащитное, хрупкое тельце и окропят ледяною водою крещения миром, который просто более просторная тюрьма.



Младенец дня от роду, ступает в жизнь под покровительством судьбы, за ничтожно малый отрезок времени сквозь учение Иисуса, Будды, Магомета замеряет глубины загадок создателя, но находит ответы на поверхности.



Голод гонит к кормежке, и тут среди объедков пиршества возникает зверь, он предлагает кровь и мясо, сахарную кость.

- Отринь в себе скотину, стань хищником, учись рычать и смерть нести!



С тобой говорит не чучело, которым пугали, он реален. Зверь напоминает тебе, что человек это хищник, без налета эфемерности и стилистических фигур.



Вселяй первобытный страх и животный ужас, будь тварью коварной, исконное зло в душах за лицами не разглядеть. Он лишь подскажет и хищник проснется. Ожидаемо, все вспять и по-новому, мир у ног, вселенная на пальце, твой выход близок или рядом? Ты делаешь шаг и оказываешься там же, вне протоптанного круга. Пилигрим.



Только сейчас по мне пробежал мороз и тронул ледяной холод. Я отшатнулся, осмотрелся по сторонам.

- Шаг – прошептал словно заклинание.



Вздрогнул, попытался отмахнуться, но мысль прочно засела в голове. После усмехнулся, что было то и будет, что делалось, то будет делаться и ничего нет нового под солнцем. Грядущее в веках бывших прежде нас и да простят мне мудрые люди заимствования и вольности в трактовке, обыкновенно хочется курить и жрать.



Возникла она, Глафира, подобное иногда происходит и мне не удается придумать этому подходящее объяснение. Молодая женщина в собольей шубе до пят, загадочной не здешней, даже феноменальной красоты, она заговорщически подмигнула. Я поплыл, головокружительный приход и сознание померкло, я просто собака, мне не терпится вильнуть хвостом, в глазах моих жестокость и пустота одиночества, еще зима, хочется вымолить или попросить – Хозяйка забери.



Молчание без сигарет, ее взгляд пронизывает и сердце покрывает иней прелая листва, эти пугающие, желанные минуты, подлинного состояния замершего на краю пропасти. Адреналин скучен и жалок, он не пьянит. Большее, неизведанное и громадное раскрывается, оживает, ждет тебя.



Малоприятно конечно быть в собственной шкуре, чувствуешь неловкое неудобство, и где-то затерялось незыблемое жизненное кредо, пасует перед бездной.



Глафира улыбнется и сделает шаг на встречу. Рука в перчатке из белой, теплой кожи протянется ко мне, ладонь раскроется, там будут деньги Данайские дары, это самое последнее, что она могла дать мне во спасение, ей больно от происходящего. Очень давно, во сне я открыл бесконечность дураков, конечно утром сон был позабыт, душевные муки лечатся введением в организм счастья.



Жизнь, вот она во всей красе, с подотрядами спешащих с подвидами оттолкнувшихся в среду обитания, когда на кармане ощутимы деньжата, состояние (не жаль) желанно, приятно и востребовано здоровьем. Счастье должно быть простым, дешевым и доступным, только так мы добираемся до гармонии, будучи покладистыми во всем.



Погода сказочна, пришло некое теплое дуновение, названное мною Атлантическим, ни что не отягощает идущего в предопределенную неизбежность по тротуарам. Пункт назначения пока не ясен, поэтому кофе, пара тройка сигарет и снова кофе. Судьбе привет!



Новостная пулеметная лента разряжается, там ура, революция на все выходные! Свободолюбивые светлые люди на кол сажают рабов свобод, господ закона. Демократией пахнет как чем-то несвежим, ветра свободы дуют немилосердно со свалки.

- Мы те кто нужен, это мы - так говорят те, кто больше потратился.



Блещут эрудицией будущие палачи, гильотины по наши буйны головы уже на площадях. Приведут недовольный сброд, вывалят кучею, примутся скармливать ложь и хлебную пайку казематов, толпа возжелает крови и либерализм очень кстати. Пьют, закидываются, истерят, помойка разрастается и радость кругом пошлая, прилюдная как дефекация собаки.



Пока беснуются без крови, это пробный камень. Бархат листвы в глазах палачей вскоре вспыхнет багрянцем, их глумление в слезе отеческой по быдлу народных масс, пущенных на убой. Нам плевать как буддистским коровам, мы с балкона рассматриваем водоворот революции, а эти стойкие люди с активной гражданской позицией уже предвкушают свой тщедушный террор.



Я предчувствую кровь, за правду ее прольют с удовольствием много. Парадокс, в такое страшное время почему-то весело жить. Я делаю наброски романа на салфетке, о неком живом человеке, который, как и я, вот так сидел и смотрел всю эту всемирную ахинею, а после рекламы на очередном витке самого чмошно-экзистенциального сериала, позвонил в одну канцелярию и разыгрываемую чумную пляску расстреляли прямо на площади, вместе с заказчиками и взятыми напрокат невинными детьми.



Свершился террор, который звали истошно вымаливая у сатрапов да деспотов, проклиная окровавленные руки палачей и мясников. Настала тишина, все мертвы, новостям конец, революциям конец, сериалам не продлят сезоны, убийцы выполнили свое дело.



Звучит голос и мое имя, не врасплох, но вздрагиваю. Я же на другой планете, под вымышленным именем с чужим лицом и биографией. Ты произносишь мое имя снова. Моя Марго.



Королева Марго. Аморфный сон мой в хлористых руках психоаналитика, то бесконечное живое, о чем с неохотой но философски хочу рассуждать, быть может, не натурально, но очень искренне.



Марго и содрогается нутро, я без стеснений признаю, что страстно обожаю и люблю тебя, подымим градус, я слепо боготворю нетленный образ прошлого, как фанат индус воплощения Вишну.



Марго, ведь это же ты? Ты и никто более! Стоишь за спиной и уже не смело произносишь мое имя. Твой взгляд, твои глаза, так и не классифицированные мной знаками гороскопов, тускнеют вечерним, снежным небом.



Я не знаю, что делать. Проклятая дилемма, ты и улыбчивое ерзание на стуле в дымке розовеющего, тошнотворного прошлого, с мольбой во влажных глазах наполненных ностальгией. Невозможность высидеть время и принять багаж твоих разлук едино неделимым, когда в кармане пилюля счастья и долгий летний день.



Какая жизнь в каких делах? В кармане пилюля, бомба с начинкою сжатой вечности и всех истин мира. Я смотрю на обожаемый мною вид роковой женщины, безальтернативный идиллиум ума и тела, женщина желанная, ради ее улыбки голову на плаху отнесешь.



Марго, мой Рубикон, камень преткновения, яблоко раздора, ларец Пандоры, что уже открыт и по миру разбросан. Марго ведь это ты, а теперь тебе за тридцать. Карьера, должность в процветающей конторе, субботний фитнес, пустота квартиры, спешка современности в ритме вудуиских танцев.



Жизнь идет к нулю, когда она не сложилась, ты уже смердящий мертвец в чужих глазах. Иногда пройдите мимо, обыкновенно по рассеянности не узнайте человека из былинного прошлого, время беспощадно и порою индивид не достигает успеха, или же приобретает габариты исполинского карлика, и вообще нас калечит рутина. Гордая фемени помнящая длину твоего члена и рассчитавшая, что сейчас ты стал ничтожно мал. Предвкушает излитие моей якобы трагедии, чтобы выдать судейский балл.



Я же хочу, болтать не умолкая, хочу, чтоб слова вылетали лонг плэйем «Сержанта пеппера» но лучше, желанней расстаться растворившись в потоке. Ты же изысканно убиваешь вопросами блажь в душе, после оставляя утрированно утробный рык обделенной костью собаки.



Марго, я плету для тебя дымно придуманную историю о проповеднике евангелисте, малый просто обделался перед паствой и богом, сам сошел на дно, продал веру, крылья все спустил в казино. Пилюля жжет карман и обостряется чувство голода.



Да я голоден, но пожирать желаю тебя, а не это уже враждебное, разочарованное существо, которым ты становишься с каждой утомляющей минутой. Пожалуй отыграть мизансцену, стрельнув мелочевки и исчезнуть, благородное попрошайничество приблизит развязку поднадоевшей нам душевной пантомимы.



Что останется во времени, вспоминать, поминая былое?



Боже да все мы наступаем на одни и те же грабли именуемые любовь, не единожды. Приобретая шрамы, разбитые сердца и горький опыт, но поступаем так, словно счастливы всегда.



Чего нам надо? Вспомнить эпизоды, посмеяться?

- Помнишь - ты говоришь мне это слово неоднократно с повторением склеротика.



Помню что? Увы, я давно не волшебник и разучился летать. Дары звездного неба сейчас не в ходу и морально устарели, романтика не та, она поблекла, мода изменилась в угоду ей возьмем еще и выпьем.



Может моя улыбка еще не истерлась в дыму сигарет, но я умру в тридцать три от дешевой дозы уличного героина. Мне так спокойней, а дальше будет все равно.



Королева Марго, я отрекся от титула властителя своей судьбы, по-детски махнув на пару конфет. Видишь ли, сейчас я сорвусь на содержимое кармана и прощай ностальгия. Польется, хлынет желчь веселого сюра с обязательными сказками про то, как было прекрасно во вселенной и без нас.



Сигареты, кофе, коньяк. Стрелки пассажиры, бедра официантки, умудренной, одинокой шатенки с голубыми глазами, ярко алой помадой, немного призыва, свободы на этот вечер. Больше коньяка, меньше кофе.



Ты плывешь, умирая в дыму сигарет, теряются черты твоего лица, исчезая в белом среди слов разговора. Я чувствую смех, зреющий в горле и комья желудочной депрессии. Одна за другой сигареты, нет, не нервы, не думай столь упрощенно.



Я помню вкус твоих губ, все еще помню запах твоего тела, шелк волос и то, чем ты делилась со мной, это было сродни вечной мать ее нирване. Мир, этот чертов мазанный благодатью мир у подошв начищенных ботинок и все в жертву на сияющий алтарь. Крутится колесо, Грааль, Голгофа, братва на стрелке, позорный столб, сотый верстовой в вековой пыли вечного города. Муки и страдания, приносим мы ради секунд человеческого счастья. Королева Марго.



Журнальные статьи предопределяют выбираемое будущее. Плевками родительских наставлений, ты топишь человечка, оперенного ангельским крылом. Ланцетом, скальпелем, вырезаешь на сердце шрамы отторжения, заболевшего смертельным недугом старика. Желчь заменяет кровь.



Пожалуй, стрельнуть деньжат и на улицу, смыть тину твоих глаз, я все еще живой. Я не ссучился в мутном течении судьбы. Я не тот фраер в тапочках на босу ногу, что методично долдонит на кухне после двух стаканов вискаря, что он творец геополитики, властелин планктона, мегачлен в сочлении, истребитель мух.



Урчит в пустом животе, а твои глаза полны разочарования. Какой к черту шанс я не использовал?



Самореализация задуманных планов резко превращается в долг перед понятием Родина, эта общая мать богата тремя вещами, спирт, сигареты, смерть. Награда ждет уставших не спавших героев в конце пресловутого тоннеля, дядя в погонах руку пожмет в благодарность за службу, тебе еще нет двадцати, а настрелялся по миру вдоволь.



Коньяк и без меры благородство его потребления, путь к пьяному скотству. Затяжка сигаретой и планетарное вращение разума и тела, язык знай мелет воду.



Задрать твою юбчонку, вцепившись мертвой хваткой самца в возбужденность взмокшей промежности. Вздрагивать, предчувствуя отсчет перед разрядкой семяизвержения, постукивание откинутой головы о белый кафель, почувствовать удовлетворение и это вылетает вслух. Слова, опередившие обыкновенное желание.



Животное уже во всей красе поет, танцует! Прощай Марго!



Впереди ждет движение по розе ветров. Тротуарами, зебрами, сточными канавами, муниципальным транспортом, энергией тока медных проводов, трамвайно-троллейбусными депо. Маршруты за горизонт мечтаний проложены, метки выставлены, прощай Марго!



Далее, через мосты самосожжения и отречения, сквозь зеркальное отражение огней города в полноводной реке, по течению с пивом, музыкой, парой оливокожих шалав из глубинки, и где-то на дне муравейника осесть плашмя на пол, набитым до отказа клофелином с водкой. Ты в этой жизни гой, иноходец, иноверец, хлебнувший через край социальных реалий или падший хромой доволокший ноги до похмельного воскресенья.



Вася-шурави, человек за сорок, дважды контуженый с портаком Чегевары на плече, настоящий десантник во всю длину жизни. Разочаровавшийся в дедукции Холмса, ментах, из этого проистекает неприязнь к мелочам и противоречиям.



- Ничего братуха, война позади. Не бзди, прорвемся на любую высоту.

- Будет водка, не переведутся и девки - твердит он.

Далее отрывисто – Пьем. Будем.



Начинается десант. Мы бог знает, где и кровные братья, он окончательно уходит на штурм высоты по мере выпитого алкоголя. Я ведусь, прикрываю тылы, потому что тупо соображаю, не отпустил клофелин, высшая точка взята, полная жопа, кульминация.



Окраина. Утро. Ларек Бородино. Одноглазый Кутузов в тельняшке, так и не вернувшийся из Кандагара задумчив. Мы растормаживаем белую чертовку на троих. Васек и Багратион на отдыхе в обезьяннике, был дебош, но факты из уст Кутузова явно недостоверные, лукавит чертяка.



Я не в себе, но собран, невозмутим, реагирую сообразно обстоятельствам.



- Сука она, твоя королева Марго – похлопывая по плечу говорит возникший Наполеон с подбитым глазом.



- Выпей – это слово сейчас ничем не перешибешь, даже ультимативным отказом.

- Выпей – это как истина не в тему, но правдиво верна.



- А как не выпить?



Градуированный абсурд, сумасшествие человека, траги-комизм жизни, определенно где-то существуют нормальные люди, даже Марго.

- А где я? В обществе гротесков, фантомов, приближенный умалишения, еще пара минут и начну хохотать, если возникнет какая-нибудь Жанна дева Орлеанская с разносторонними взглядами на жизнь.



Водка испаряется, и я повторяюсь в нелепом вопросе - Что серьезно? - и главное в ответ.

- Смотри Фома неверующий – тычут паспортом, а там Кутузов Михаил Илларионович, год рождения, адрес, южное Бутово и Бонапарт в пьяном угаре в полной мере оскорбленный недоверием корсиканец с Таганки, лезет в нагрудный карман.



- Достаточно, верю! – лучше продолжать праздник, который всегда с нами. Лучше, вернее принять как данность, столь нереальное наличие вполне живых однофамильцев именитых исторических персонажей.



Пластик стаканов, правда и водка, никакого розыгрыша.

- В Афганистане, в черном тюльпане – я тухну, где-то в середине, остальное череда вспышек, рваные куски передвижения тел в пространстве алкогольной прострации.



- Вива Лас Вегас!



- Предъявите ваши документы. Пройдемте.



Становится скучно, из-за отсутствия новизны ощущений и разгульного эпатажа. Ларек Бородино, сакраментальное - Быть или не быть? - пьяного элемента потерявшегося в чертогах ментовки, пресытившегося экстрактом Менделеевского эликсира и квинтэссенцией идей Достоевского.



- Наш дом тюрьма и в нем же проживает воля.

- Наш разум соляной бунт, пути, что Сусанинские тропы.

- В конечном итоге тройка слепо мчит, но не Гоголевская тройка, там впряжены, хромая справедливость, ряженая свобода и слепой бунт по выходным, дороге этой не будет конца.



Хомо новус это отрезвевший хомо сапиенс, если не устроил корриду в ментовке и тебе не посшибали рога. Итак, хомо новус витязем на распутье вечной розы ветров, взирает поверх черепов, куда податься да заморить червячка, что мучит тело, грызет разум и тысячи дорог или весь мир сужаются в одну не самую лучшую но неполживо единственную.



Она, застыла разделительной полосой в глазах созерцающих знаковость мистики талого снега, плывущих на юга туч, до Кубы очень далеко. Следовательно, не испить в час полуденной сиесты рюмашки рома и цепляющего жизнелюбия старины Хэма, так отвлечься и полюбопытствовать праздным зевакой.



Брожу среди островков собственных мыслей, подкармливая надежду энергией космоса, алхимией формулировок невозможного чудо сотворения. Плюнуть под ноги да прибиться к едва знакомым холстомарателям кубизма и абстракции, толкающим вечно ходовые натюрморты и старые дворики исчезнувшего времени.



Вылепить погружено-непроницаемое лицо эстета гуманитария в поиске символичных загадок. Зацепить на бутафорной идее первого встречного живописца, друг мой ты же не ремесленник, далее, какова Каппадокия в абстракции?



Чтобы рассказать и выслушать, как последняя бездомная падла, осесть на плодородной почве паразитом, пожить в тишине студии. Придумав по ходу дела, пару порнушных новелл для пошло-глянцевого журнала пестреющего огромными гениталиями. Чем больше твоя голова забита житейскими планами, тем ближе вероятность раздобыть деньги.



Стометровка пройдена и все творцы на мели, им бы тоже водки в кишечник для души, да побалагурить. Живопись и человеческая натура, универсум в нем полно однотонности и к сожалению согласия нет, гармония это что-то далекое, запредельно дорогое, время застыло, кругом полный цейтнот. Нынешний день начат невостребованностью искусства и во мне тошнит мерзкое желание опять заложить душу, потому что урчит в животе.



Не останавливаясь, бреду вялым шагом, рассеяно пробегая глазами по серым холстам. Нет солнца, блекнут краски, хотя там иные миры, измерения буйной поросли фантазии, никакого менеджмента, маркетинга, просто идея, не стратегия предательства, создаю, чтоб сотворить новое.



- Как вы думаете, стоит ли это полотно того, чтоб приобрести его, скажем для гостиной? Что вы скажете, первое, что придет на ум? - приятный голос со стороны озвучил вопрос и рука в кожаной перчатке прикоснулась к темной рамке. Глаза лучистые наполненные светом, который так же играет искоркой в легкой улыбке, как мне кажется знающей толк во многом женщине, нет, не денежной мадам со скудным выговором. Я задумался.



Все как-то вдруг преобразовалось в гармоничное молчание пары минут. Я разглядывал холст, незнакомка считывала мою мимику. Яблоки, бледная зелень оленьи рога на стене и ружье, пустое окно в котором ничего нет, или же задумка закончилась на яблоках.



- Репиным ему не быть, и да простит он мне, свою бездарность.



- Да, полотно пустое - с сожалением подмечает она.



Живописец в нас не увидел заинтересованных клиентов, этот малый потягивал кофе и может подумывал податься в портретисты. Расстояние сделало нас давно знакомыми приятелями, абсолютно равнодушными к миру представленной живописи и в частности данным творчеством.



- Вы мне напоминаете писателя, вы же пишете? Я посмотрел на свои руки, когда же это было?



Посыпались эпизоды. Вспомнился Серега, его молитва, как пуля снайпера разнесла голову, как позже бежал без оглядки. Обезумев от животного страха, ненависти ко всему скотскому миру, давясь матом, захлебываясь отчаянием, оглохший от взрывов и стрельбы.



Тогда я страстно желал убить, расчленить того выродка, обглодать его кости, вырезать всех его ближних, бесноваться проливая кровь. После все пройдет, стихнет, утрясется, ты привыкнешь делать работу, гасить огарки жизни, затем восполнять недостаток в сигаретах и глухой норе до скончания веков.



- Пишу, это о войне, о подлости дилемм - я замолчал, разглядывая раздавленный окурок прилипший к подошве.

- Мрут там все словно мухи, героизм выглядит иначе, ближе к противоречию, вселенной плевать на реальность, галактики продолжат существовать, или как остаться человеком не растворившись в дикости растущего в тебе тотемного зверя.

- Множество вопросов и правильные ответы вышибает контузия, остаются лишь проверенные. Смерть на глазах, под носом, ее трупное дыхание в спину. Страх испаряется, после же, а после за всем господь бог, и даже валькирия о нем вспоминает.

- Им, избранным, отвергнутым, лишним, небесной рати или легионам ада, что сказать? Оружие в руках только убивает, победа это трупы, новый порядок это трупы, ваша цель это трупы, слабым оправданием служит убеждение, что ты на правильной стороне. Будут победы, будут поражения, война будет всегда в человеке, я ненавижу войну, но я никогда не признаю право вооруженного человека решать мою участь.

Я стрельнул у прохожего сигарету, жадно затянулся, что происходит? Зачем высказал сказанное? Вдруг все окружающее показалось шатким, в крайней степени неустойчивым карточным домиком, потеряло размеренную текучесть мыслей, размылось в тени. Растеряло ощутимость значимых слов, ты просто продрог на ветру, рассматривая зыбь на потемневшей реке.



Мне стало зябко, как когда-то, там, в параллельном мире обретших плоть призраков войны, злая зима и неубиваемый холод. Мысли, вопросы, этот пчелиный рой в голове, ожил, загудел, многократным эхом прокатился по всем извилинам.

- Мы оставим кровь на талом снегу, она превратится в ржавчину, после — я посмотрел на незнакомку окопными глазами победителя оценивающего трофейную приблуду.



Она протянула фляжку нержавейки - Гленливет, если это что-то значит.



- Ах, вот ты где, а я уж обыскался – возник еще персонаж. Он бегло оценил мою персону, обменялся взглядом со своей спутницей.

- Молодой человек писатель и отнюдь не бульварный романист. Мы очень интересно побеседовали. Опередила ответом предстоящие расспросы незнакомка.

- Что ж, нам пора – она пожала мне руку.

- А насчет ремесла, не бросайте, пишите. Книга выйдет, и тогда отправьте ее вот по этому адресу – в моих руках оказалась визитка.

- Виски ваш трофей. Прощайте – вот так мы и распрощались, я стрельнул еще пару сигарет.



Город, моя душа в оковах асфальта, бетона и дорожной разметки. Я бреду усталым пилигримом твоими улицами сменных поколений навстречу тем, чьи спины вижу я. Виски оседает граммами глотков, дешевые сигареты привносят кашель и горечь аспирина.



Я не одинок, всего лишь один, среди крыш и каналов, разведенных мостов, дыхания студеного моря, где белый песок спрессован в мрамор стачиваемый набегами волн. Уныние глаз сторожа шашлычной, его приятеля лодочника, пенсионера отставника, капитана второго ранга торпедного катера «Храбрый». Людей, которых никогда не узнаю, но которые прожили жизнь и безропотно ее доживают.



Гленливет двенадцать лет выдержки. Пути к дому нет, только зима да сырость и кеды скороходы несут, отмеряя границы районов, кварталов в неизвестность надлома души, где у края будет теплое солнце острова свободы, немного моей.



Баралгин или попросту Бара. Человек гуманоид, без определенной планеты проживания. Вечный грузчик всевозможных магазинов, натур философ водочных мистерий. Для многих, просто козлина без души и квартиры, но в тоже время кочевой квартирант, плотник-затейник, что вырезает детишкам одиноких крупнотелых клуш сабо и каравеллы их мечты. В последнем и есть ускользающая суть его же жития с бытием.



Баралгин балагур, хлебосол, на мое извечно стонущее безденежье, он выход из очередного тупика тупиков, златая песнь песней с хрипотцой шансонье эстрадника.



- Блядская жизнь - бормочет он, да и плевать ему видней. Почесывает слои перхоти кружащие шорохом заоконного снега, который виден из закопченного проема коморки у стены нерушимого гипермаркета и наливает, наливает из битых, целых, списано-краденых бутылок.



Вот великолепие спиртного мира, я космополит, гость желанный не нахлебник, вот мой пропуск к благам доступным, от пуза, здесь начинаются те райские кущи, как упоительно хрустеть соленым огурцом заедая теплый виски. Я оттаиваю, снисходительно для себя уходя в алкогольную нирвану.



После пары анекдотов, Баралгин, закинув руки за голову, начинает разглагольствовать обо всем сущем, судьбы безумного мира ему не чужды, о хлебе насущном, пока не касаясь войны да тюрьмы.

- Эх, Пилат такое время. Чего там базарить.

- Ты вот вроде умный, потому как ешь и молчишь, а я вот хоть рот зашей.

- Видать более во мне накипело, а ты часом не из картавых? - вдруг спохватившись, спрашивает он. Смотрит искоса и не находя подтверждения, наливает полный стакан, умудряясь не пролить.

- Ты ответь ка друг любезный, вот почему господь бог не наведет никак порядок в этом кошмарном балагане?

- Я будучи пьян или трезв, говорю все дерьмо! Говно кругом и, конечно же, не первый, кто об этом кричит, но почему все именно так, а не иначе?



Дымит раскуренная сигара, пауза комична, я выпиваю, пожимая плечами в ответ.



- Нет, братан и видно ни черта путного не будет дальше. Бог в дерьме, людишки тоже по маковку и мир весь в параше - он смотрит мне в глаза.

- Вот и ты поди особо не задумываешься, потому и молчишь, знаю, легче живется если вынуть пальцы из розетки.



- Думаю, так задумано, задолго до нас – ключевая фраза оживляет разговор. На этот раз льется изумрудный абсент, от чего теплеет в глазах и кровь начинает расползаться по роже красными пятнами, багрянцем наливаются щеки, мимика проседает, ты просто добродушная пьяная морда готовая внимать всему исходящему бреду.



Нить разговора теряется, становится неуловимой и сложной. Чертов Париж, улица Морет 13, отстраненное лицо человека в окне, он холоден и бледен, его очерствевшая душа остывает.



Полынь, кубики тростникового рафинада, горькая полынь. Картины нашей жизни акварелью, маслом, а на заборе пишут советы, истины и вероятней правду. Мы подсели на этот убийственный дурман остекленевшего сахарного куска пропитанный скорбной горечью, который грызем как тараканы.



Баралгин хлопает по плечу - Поешь браток, а то совсем закис голодранец – сует под нос черную икру с воткнутой пластмассовой ложкой. Жаль, что человеку не дано наесться впрок.



Кружат в ночи, крупные хлопья девственного снега, слышен насосный гул вечно живой автострады, поглощающей ненасытно потоки машин, затягивающий нас в водовороты жизненных проблем. Мы обречены на зло во спасение, в нас страх дрогнувшего духа, идеи с кем и как грешить, чтоб жить по заветам легко непринужденно, а в небе полная равнодушия медная луна.



Абсент выпит, бутылка пуста и тлеет сигара. Безухий Ван Гог, Мариман, Кассий и ты, Брут, в одной лодке с Хароном замершие среди водоворотов мутного Стикса. Молчаливые мертвецы без биения пульса, в плену холода царства теней залежалых героев дней минувших, тьма поедает свет удаляющегося фонаря.



Каждый думает о вечности, проигрывая ей во всем, до мелочей и любовь лишь сверток оберточной бумаги, где притаилась карта Джокера. Стряхнуть бы все, избежав очередного шага на круги своя, к прелому матрасу на крыше панельной девятиэтажки. Голубей стая, бесконечное синее небо, ветер и катящая слеза, преддверие праздника возвращения нового человека из огня да в полымя.



Боже, сколько голой правды зарыто в мусорных могильниках истории человечества, а нам бы выстирать грязное бельишко сопливого поколения. Баралгин уже готов, он бесноватая свинья, маргинальный индивид, мочеиспускатель набивших оскомину афоризмов.



- Наливай дядя, коль ты здешний Крез – мне по колено, мне здорово, я воскрес, это тянет на несколько дней оттепели в продрогшем рассудке, пока пир грядущей вседозволенности и вольнодумства не разгонит бдительная охрана.



Утро небо в пролежнях, радио розыгрыши, беззаботность пустоты, которую преподносят голоса звезд шоу бизнеса. Я распластан на шконке подобно битой собаке, ноет голова от излишеств, провозглашенная анархия на фоне начатого дня бледна и тошнотворна, словно неубранная рвота, она та проклятая мать в чреве, которой не зреет плод порядка.



Победить или умереть, усмиряются дрессурой банального опохмела. После сворачиваешься, принимая позу подслеповатого эмбриона. Гадкие мысли исподтишка, планы на завтра, ржавыми гвоздями вколачиваются в череп и заражают мозг, просто мерзкое состояние.



На столе мелочевка, знаковая, предопределяющая дальнейшее действие. Я соскакиваю с этого синего порожняка, наполнив фляжку горькой полынью. Прощай Баралгин, балагур, хлебосол. Сегодня мне улыбнулась сама удача в лицо, она окрылила не одноразовым везением. Кто опровергнет, что в жизни все просто, математическим дважды два и нет роковых вычетов. Играет музыка, распрощаемся навсегда, без оглядки и сожаления.



Я играю играючи. Я играю ради выигрыша. Я играю делая выигрышные ставки. Я загребаю лопатой фишки, фортуна так сладко целует в губы. Водопад обналиченных фишек переходит в шелест купюр, образовывая хруст пачек, становящихся капиталом не приснившимся бородачу Марксу. Обналиченная удача, приобретает самую желанную ипостась чуда.



Везет братцы и не последний раз, обобрать этот вороватый мир казино до нитки, пусть барыги чешут репу. Рулетка умножение провидения до жирных сумм с долгими нолями, отрицание загубленных душ игроков. Я презираю потные ручонки, алхимические формулы, системы прописанные кровью и скрепленные печатью ада. Мне прилюдно везет.



Плевал, есть или нет, убейте, закопайте, знайте, разница не велика, учтите я умею огрызаться в подворотнях. Прет отовсюду, в карманы лезет, ломится деньга шальная, жиреет мошна миллионами, вскоре они попросят покинуть помещение.



Скотски пьяным засыпаю в люксе гостиницы, с довольной девкой играющей вялым членом мужичка с деньгами. Начат новый этап жизни плывущей к температурному нулю, зеро на котором опять срываю куш, путая следы роковому выстрелу.



- Почему тебе так везет? – она заглядывает в мои глаза, теплая грудь касается живота, я поглаживаю ее щеку.



- Разве везение не ответ?



Она задумалась – Это не справедливо.



- Столько людей в мире выбиваются из сил, готовые на все, но это лишь душит неумолимо безнадегой, отчаянием. Болезни, неудачи, голод, нищета, ты видишь как угасают жизни, любовь, трудно жить, когда это пытка, а тебе везет, почему? - она снова пристально посмотрела.



- Я ничем не обременен, значит, везение моя ноша.

- Сейчас не забивай голову вопросами, просто переключись, в тебе говорит обыкновенная зависть. Тебе кажется, что неплохо получить эти деньги, но первым делом ты не побежишь творить добро, просто станешь решать свои проблемы, только материального плана в остальном, коего много чем мир вещей, это не покупное.

- Отдав эти деньги, я подарю тебе еще соблазн тратить. Затем ты обнаружишь в себе подлинно жестокое качество решать чью-либо судьбу исходя из собственной правоты.

- Когда-то давно и я помышлял о простом человеческом счастье, жить по потребностям, а после все изменилось, пришло разочарование и грусть с печалью, я воочию столкнулся с расценками и осознал, быть человеком оставаясь в живых не имеет цены в денежных знаках.

- Мир вещей стимулирует большие приобретения, что с ними делать?

- Купив жизнь неизлечимо больному ты не подаришь ему счастливой судьбы, это цинично, но факт остается фактом.

- Сколько ты хочешь? Далее, я отдам тебе всю сумму, что дальше?

- Твоя жизнь заиграет красками? Квартира в престижном районе, загородный дом, мужчина из заоблачных девичьих грез, свой бизнес, детишки. Все как у людей. Сегодня, завтра, или всегда?

- В мечтах все прекрасно, мечты это фантастический роман о путешествиях во времени, увы чего в реальности нет. Сегодня ты просто вернешься обратно, в точку отсчета грядущего дня, там ты обитаешь и иногда видишь сны, там протекает твоя рутинная жизнь. У тебя будет наличность, вполне щедрое вознаграждение за оказанную услугу, хочешь, сделай ставку на лучшую жизнь, может слепая фортуна выберет именно тебя в этом казино набитом дураками, мошенниками и плутами.

Она молчала, в такие моменты необходимо выпить, отвлечься. Лениво мурлыча едва различимые фразы с философским оттенком в постели люкса будучи без трусов, такое под силу только людям с не уснувшим рассудком, им каждая женщина, это новый субъект для познания.



Мы не проживаем свой отрезок жизни ради утех и удовольствий, мы с самого рождения познаем мир и людей, совершаем поступки, ошибки, принимаем решения, за которые после получаем в массе одни лишь воспоминания. Хотя утехи и удовольствия намного слаще черствого хлеба духовного роста, оправдывающего твою жизнь.



Я поглаживал ее грудь, затем ощутил расслабленность всего тела, ей было хорошо, обыденная повседневность заглушена алкоголем, удовлетворенностью, деньгами, женщина рядом почувствовала комфорт и безопасность, это малое но приятное счастье. Я выпил и решил, что самое время поболтать.

- Лучший мир, после потерянного рая, сколько о нем говорят, сколько его строят?

- Представь, сколько тысячелетий нам обещают лучший мир, без грехов и пороков, болезней, где смерти нет. Все, на что сподобился род человеческий, обещание, что когда тебя зароют в землю, ты наконец-то отдохнешь и то не факт.

- Вот сейчас мне интересен этот обещанный новый рай, готовы ли мы вступить в такой мир? Человечество красиво, одухотворено, законопослушное, я хочу воочию увидеть эти миллиарды подлинно счастливых людей нашедших свое призвание и место в этом мире. Кто свяжет это пространство воедино, как подобное будет взаимодействовать?

- О чем останется мечтать, надеяться, если это исключено потому, как его нет? Что за порядок действий приведет к этому миру? Не противоречит ли новый мир от человека божьей задумке?



Она не ответила, встала, подошла к окну закурила сигарету. Я не стал ждать ее слов, монолог ей был в тягость, нужна была жизненная история.



- Два дня назад я просто замерзал на улице, спал, где придется, и там были вши, смерть людей оказавшихся за чертою нормальной жизни, мне было плевать я влачил жалкое существование от пайки хлеба к дешевой дозе кайфа.

- Просто выжить, здесь и сейчас. Отличие людей с деньгами им надо наполнить время событиями, оно беспощадно ко всем.

- Ты когда-нибудь получала истинное удовольствие от простого факта того, что ты жива? Неприкаянный но живой, и время можно оставить в покое, забыть как прошлое, отвергнуть планы на будущее, наши проблемы не решаются они порождают новые, это закон жизни.



Я протянул ей пачку купюр - Летом два полоумных сектанта, конечно же, руководствуясь одними благими намерениями, пытались вовлечь меня в веру единственно настоящего бога. Конечно, они были заряжены исполнить свою миссию до конца.

- Я попросил денег на особое лекарство и получил отказ, а мне требовалось спасение как никогда.

- Пришлось совершить преступление, я уверен, что мой поступок стал назидательным, если вы пришли спасать и противостоять злу, умейте бороться тут же на месте, а не давать ориентировки. Глупость доверчивых, это не весь мир, зло вездесуще, всеядное, в нем отсутствует избирательное благородство.

- Они рассказывали о конце дней, просто упиваясь фактом глобальной катастрофы, смрад миллиардов гниющих трупов вызывал в этих ублюдках оргазм, избранные, исключительные и прочее, они хозяева будущего.

- Если вы унаследуете землю, то наличные и телефоны вам определенно не нужны. Добрые люди, отдали в мои руки спасение и я благодарен.

- Если грешник отрицает рай, напугай его адом, как верно это было сказано.



Она взяла деньги, стала собираться, мне стало жаль ее слабая, несчастная женщина, которая мечтает жить по человечески, великое заблуждение, как и критерии нормальности, существуют ли они?



Потрескивает сигарета, мини бар пустеет, если ты не родился вчера, зачем тебе умирать завтра? Зачем тебе смотреть в зеркало и безудержно хохотать с собственного отражения? Кто она? Кем была? Что преподнесет ей новый день? Праздник всегда с нами и завтра он продолжится, потому что праздник всегда со мной, и на это действо приглашение не требуется.



Обрюзглая мамка Роза, ее доверенное лицо Ираклий, барыжный астматик Артемка, колоритная троица представляющая здешнее ивент агентство с манящим названием Малина. Я хочу праздника в свою исхудалую рожу, чтоб грации и бестии веселили, ублажали, радовали тело мое бренное, чтоб сердце учащенно билось, кровь разгоняя молодую, чтоб душа заткнулась и поспала.



Пухлый сосисочный палец Розы ползает по цветным фото разномастных девиц в неглиже, раскрывая достоинства полового товара. Ираклий молчалив, ему нечего делать, клиент не из буйных, он скучает поэтому отстранен. Мутный взгляд Артема змеей ползает по полу, он в ожидании своего предложения, когда ларчик с чудесами откроется.



Усталость от однообразия, происходящего в его мире, наиболее остро выражена именно в этом взгляде прожженной рептилии. Выстрели в лоб этой дряни и вряд ли наступит смерть, просто дырка с опаленной кожей, пустяки в запасе еще несколько голов.



Мамка расписывает свой розарий с теми вензелями символизма, что благоухают цветы зла и из паучьего кокона выпорхнет пестрая бабочка. Взмах ее крыльев принесет часы заоблачного блаженства, если хватит сил, плати за свой выбор, заполучи блудливую, порочную ночь, где все включено.



- Такого шикарного рецепта вам юноша, даже добрый доктор не пропишет - Роза получает наличные и откланивается.



Артем оживляется, собственно ему нет нужды нахваливать свой лоточный товар, он работает от людей, где иерархия была выстроена задолго до закона и порядка, мне остается оплатить и не гундосить с дешевым гонором.



Время идет приятно и тихо. Хотя я устал, что день сменяет ночь, опротивел восход и закат, мне безразличен ток спешащих масс из ниоткуда в никуда, бессмысленные зарисовки, текучие пейзажи. Я затягиваюсь, сказочная тишина отфильтрованная кондиционером в данный миг как скрежет зубовный, после кашель, вторая затяжка.



Клубы дыма, растворяются в царстве молочного тумана, заползающего сыростью склепов в легкие. Я жду идущее время, упырей стрекоз, шепот тайн параллельных миров, откуда придет дракон сказочник, полный речей Соломоновой мудрости, где каждое слово, словно алмаз, плавящийся в эликсире молодости.



Там, после распития чаши в кругу индейских шаманов кто-то незримый подбросит философский камень на чашу весов, но мы не возьмемся плавить золото. Будем просто созерцать, не протягивая алчных рук к хрупким сокровищам, и тогда истина обратится в притчу, метафора в парадокс. Ангелы смогут говорить с нами о далеких вселенных, что так близки и безлюдны.



Стены исчезнут, соты расплавятся. Будет солнце и луна на чашах весов, даль, лишенная горизонта за которой есть все, нет, не содержимое гипермаркета, а нечто без расценок и маркировки, то о чем говорится в преддверии смерти, от чего мы не застрахованы.



Новое пространство настолько огромно и необъятно, оно нас пугает, как беспристрастность Фемиды. Далее шаг и последний вердикт единого, который знает все предписанное без софистики или постановочных чудес, до последней мысли и нет возможности источать искусную ложь, вертеть хвостом. Ты, отбегался.



Есть прекрасный путь в небо без терний, к тучам бродягам, там все по-другому. Легкость мысли, простота помыслов, живи братуха в ус не дуй пей амброзию. Нет этой набившей оскомину юродствующей публики, повседневных мы, нас или как все.



Нет паутины сотканной из частностей, где аналитики не бьют морды психологам, там адвокаты пьяны от правды и ратуют за дисциплинированность лжи. Какая военная махина милитаризации параноидальных умов выживет там? Какой сектант баптист перекричит гимном гром небесный, а папа Римский открестившись, отвергнет растаманский косячок от Павла, куда там.



Богиня Диана, Конотопская блудница Ева, девы павы, сбросьте оковы нарядов своих откровенных. Явите наготу тел не тронутых временем, хочется вкушать вас словно яство дорогое и мять да тискать формы благолепные, гладить бархат кожи, вдыхать ароматы суть пьянящие.



Пелена метели скрывает ночной город, окна домов превращаются в далекие мерцающие огоньки, где на кухнях призрачные тени пожирают ритуальную снедь. Вавилон выдыхает, словно схлынувшая волна растворяясь в песке мелочей, сползает на диван, дремлет.

Нагая Диана проводит пальцем по стеклу столика, добирая остаток белой дорожки, оседающей на ее язычке, деснах. Ленивая нега, она словно кошка растягивается на диване выставляя напоказ свою порочную соблазнительность. Кровоток, половое влечение, мы похожи на персонажей незамысловатого фильма в канве раскручиваемого взрослого увеселительного сюжета.



Мысли средь облаков, это я, но в ином я, а здесь и сейчас, член стоит колом. Предстоит не шуточная борьба, совладать с парой высокооктановых блудниц, сойтись в схватке взрослых откровений не посрамив наследия рода мужского. Уж если ебля, то пыль столбом да дым коромыслом, через порок мы познаем суть добродетели, и об этом скажет еще не один человек.



Я взвинчен до предела, купленные тела хороши, это еще не битое стекло у обочин шоссе. Данная минута прекрасна и дальнейшее действие в любом случае будет фейерверком приправленным чудо зельями. Сейчас соски Евы гипнотично маячат у лица, я стараюсь голодным младенцем поймать их.



Диана божественна, невинность не ее амплуа, разврат вот от чего она пьянеет. Конкретное дралово от которого взрывается содрогаясь все нутро и вскипает кровь, гальванизация самого ядерного оргазма на молекулярном уровне в бисере пота, слез. Спущенном с поводка похотливом звере, порошок уничтожает остатки разума, остаются инстинкты.



Она обожает член, он придает смысл движению данного существа в пространстве, биению дикого сердца, это идол, тотем, объект ее поклонения и сумасшествия, жертвенности. Жадные губы Евы в лихорадочном поиске находят приоткрытый рот партнерши, ее глаза закрыты, она тает, тлеет, стекает теплым воском. Я взрываюсь, бьюсь эпилептиком в судорожных конвульсиях, скольжу по выступившей испарине распластанного, разгоряченного девичьего тела в котором сейчас беснуется сорвавшийся с цепи зверь.



Тишина, дым сигарет приглушенный, предрассветный джаз. Наша бешеная энергетика потушила все фонари Вавилона.



Все мы приходим, чтобы по разному уйти, исчезнув в предрассветной дымке отступающей нехотя ночи, теряя наигранную загадочность в урчании мотора подъехавшего такси. Я молчалив и задумчив, мимолетная насыщенность последних часов, получив наличные исчезла, как и похоть. Нужен голод, иначе лишусь остроты ума, восприятия окружающего, извечных проблем.



Курю ради дыма, без желания, оживляя в памяти день столетней давности, никто и никогда не придет просто так, не постучит в дверь, не зайдет за забытой вещью. Сизый кольцами дым тлеющей сигареты, осязаемость видения вползающего в пространство комнаты. Ангелы выдыхают пурпурный дым неба.



Лица уставших людей в пропитанной потом и кровью форме, зной, прилипчивые мухи, гул техники медленно вползающей в крохотное селение стертое под ноль в пыль. Пот, едкий соленый струится по лбу, ест глаза, едва переносимое палящее солнце. Седая борода мертвого старика лежащего у обочины дороги, загустевшая кровь в отпечатке ботинка, плач невидимого ребенка.



Фоновые голоса из радиочастот, едва разборчивые, вдалеке полны приказов и мата, а тут на холме стрекочут цикады. Я подымаюсь во весь рост, подбираю автомат, меняю магазин, волком озираясь по сторонам, подаю знак остальным и начинаю идти. Жестокое солнце, выгоревшее небо и выжженная степь в воронках до горизонта, пустые глаза мертвецов засеявших это коптящее поле чудес. Тошно от обилия смерти, вот ваша Вальгалла чертог Одина.



Эпизод без слов, принятое воздаяние по делам нашим. Часом позже, теплая водка во мне возникнут слова довольно подходящие, остыло время в мертвых, их Один не отправит похоронок родным, они погибли, чтоб напиться на пиру в загробном мире, не дураки ли?



Все, больше не существует имен в списках павших и прежде не существовало, они пропавшие без вести и даром. Отец не купит сыну машинки, а жене шубу или украшение, он мертв навсегда.



День долог словно бесконечность. Курево на исходе. Хочется немного выпасть за рамки происходящего, забыться во сне и чтоб девка теплая была рядом, а мертвецы пусть хлещут ханку в заслуженной Вальгалле, они за это умирали.



Следом возникает некий незнакомый персонаж, конечно же перепутавший этажи, нумерацию комнат, веселый астронавт вкусивший Земных соблазнов после сонма изученных звезд далеких галактик. Пьяный навеселе в компании бойкой, боевой подруги в шубе до пят, нелепый казус постепенно переходит в ненавязчивое знакомство с замирением. Как тут не выпить?



Папаша после пары рюмок отъезжает в царство Морфея, мирно посапывая в кресле, он устал от энергичного образа жизни ему бы внуков рыбалке учить, а не коротать вечера в отрыве с шикарной, раззадоренной визави.



- Все, выдохся папа - она разочарована, пьет без меры водку, не замечая моего присутствия рядом.

- Спи Акела, ты уже не промахнешься - в этом вся злая штука любовь, досада разочарованной женщины перед принятием поступка, праздник должен продолжаться.



Я не скажу чего-то нового, ей хочется сбросить шубу и отдаться незнакомцу тут же в присутствии этого спящего милейшего дяди, дабы лавры рогоносца украсили его плешь. Закусив губу тихо стонать, чувствуя в себе твердый член без устали обрабатывающий ее манденку, если бы она хотела спать, зачем мне тогда распинаться?



Двоякая мораль, общественное порицание всегда подталкивают к совершению предосудительного и я туда же. Просто трудно отказать женщине, когда сам ее хочешь. Я наливаю, с каждой рюмкой наблюдая, как в женщине расцветает и крепнет решение согрешить по обоюдному согласию.



Разговор вяжется, клеится, слово за слово, шутки комплименты, продвигают нас к полному контакту, прелюбодеянию во всей красе и цвете. Она пьяна, но от беспомощности перед своей, же сексапильностью несколько тушуется, ей нужен предлог.



Вот, настает та самая пауза, когда ты пристально смотришь в ее глаза, голубизна которых в утренней серости бездонна, осязая всеми чувствами, бери, срывай свой поцелуй и отдайся желанию целиком.



- Хотите - почему-то на вы.

- Я могу позвать свою подругу. Жанна очень веселая, знает множество смешных историй, она вообще душа любой компании.



- Интересный поворот в страну сказок – и я киваю в сторону папика.



- Он устал, пусть поспит, а мы тихо пошалим — она подмигивает и уходит, слышен щелчок дверного замка. Обман, упущенный шанс? Не всё ли равно, проснется дядя и отправлю его восвояси, может к лучшему, что остаток времени проведу в тишине, секс марафон это созидательный труд, главное не надорваться, в дверь снова еле различимо постучали.



Если женщина в раздетом виде хороша, любая одежда накинутая поверх тела лишь подогреет интерес к снятию оной, следовательно, рано или поздно она окажется в первозданном виде.



Незнакомка, ее подруга представленная как Жанна, в небрежно наброшенном гостиничном халатике, сквозь ткань которого прорисовывались волнующие округлые формы тела. Девица вполне подходила под оживший образ пляжной красотки из глянцевых журналов и смуглая кожа не характерная для наших широт и соляриев, добавляла немного экзотики в столь очаровательный портрет.



- Вы эталонная богиня, уж простите мне банальный слог, в данный миг, вы над земною красотой – ее улыбка чарующа, в ней все эликсиры жизни, она воскрешает дремлющий в истине разум творца, но пробуждаются базовые инстинкты.



Кто бы сказал мне в тот момент - Выпей еще старина и за ее трусы галактику не думая просрешь - я бы однозначно размозжил ему череп.



Опрокинув по паре рюмашек за знакомство, Карина, а именно так зовут незнакомку, вдруг спохватилась, что необходимо сменить туалет, на что-то более подходящее. Зачем слова, зачем одежда на тебе? Просто улыбнись и займемся нам приятным делом. Я подхожу, становлюсь на колени и просто отдаюсь во власть этой чертовки.



Срываю халат и замираю, любуясь открывшимся моему взору видом. Ее беззвучный смех, запрокинутая голова, пальцы, зарывшиеся в волосах, медленно тянут к груди, все ближе и ближе приближая знаковый поцелуй, затем завертится волчком мир, посыпятся искрами звезды.



Я выдыхаю жар, по ее телу пробегает мелкая дрожь.



- Подожди немного – шепчет она. Давай дождемся Карины. Разыграем? – предложение безоговорочно принято.



Жанна подбирает халат и тащит в спальню, быстро с завидной ловкостью раздевает меня, хватает резко за член приводя за считанные секунды к стартовой готовности.



- Не плохо, теперь поехали – подмигивает мне. Быстро стаскивает одеяло, разбрасывает подушки - Можно начинать - и мы валимся на кровать, сплетаясь словно змеи.



- Теперь замри, притворись что спишь, как в отключке – Жанна снова играет со стоящим колом членом.

- Так, отлично, готов гренадер — тихо присвистывает и выходит из спальни.



Стало тихо в голове вертелся пошловатый водевиль с похабными куплетами — Кто там? Фрау Марта я сантехник, вызывали? Я пришел к вам кран чинить, где же ваши инструменты? Что вы, что вы, я в них не нуждаюсь, дверь откройте я сейчас все покажу — я чуть не рассмеялся, и вот послышались тихие шаги.



- Вырубился твой мачо, срубила водка бойца - они вошли в спальню.

- Смотри сама, лежит и не шевелится.



- Жан, глянь, а он стоит.



- Ой, чудо дивное и в правду колосится, что делать будем подруга? Я со спящим не пробовала. Давай ты первая. Седлай — Жанна прыснула со смеху.



- Чего это я первая, а вдруг проснется? Мне как-то неловко.



- Так сама же хотела, вот он стоит в одиночестве, действуй. Фас!



- Но, тогда я думала, что он сам начнет, а сейчас облом.



- Подруга, ты как первый раз замужем, член вот стоит, чего еще надо? Стихов с цветами? Карина, я тебя не понимаю - я едва сдержал приступ смеха.



Она приблизилась, слышно было как, шурша, сползла одежда и после теплая ладонь коснулись члена. Раздался легких шлепок, она вздрогнула, придерживая рукою мой вздыбленный орган стала пристраиваться. Здорово было оказаться в ней и ощутить выдох оседающего тела. Чувствовать, как она раскрывается, осваивается, скользит, раскачиваясь маятником, не впуская его до конца.



Жанна нашептывая приободряла подругу - Так осторожней, аккуратней. Вот это по нашему, по взрослому.



Я плыл и млел, чувствуя ее возбуждение, обильную влагу. Карина задрожала, дыхание сбилось, стало тяжелым, и после, она, расслабившись, впустила меня целиком. Затем сжала бедра, ее сердцебиение участилось, этот бешеный пульс пронзал наши тела электрическим током такой силы, что с десяток сердечников восстали бы в кардиологии.



Прикидываться спящим не представлялось возможным, я открыл глаза, видя перед собой уже слетевшее с катушек существо, не женщина, а сплошь эрогенная зона. Наэлектризованная с отсчетом ведущим к путешествию в нирвану наполненную фееричными оргазмами.



Хватаю ее за плечи и впиваюсь словно пиявка, жадным поцелуем, бешеными толчками вонзаясь в пульсирующее нутро, пожирая эту податливо-обреченную покорность, тяжелыми хлопками скачущую на мне, вот это плотская любовь, до последней клеточки без остатка.



Карина резко отталкивается руками, отстраняясь в сторону, яростно теребит клитор в глазах бешенство, бессмыслие, она подымается во весь рост и после падает, вскоре она сорвется в пропасть и душа вырвется криком стоном, дикой самки, которая вдоволь насладилась даром матери природы, чтоб снизойти легкой поступью в царство вечной неги.



Насыщение, безмятежность, полуприкрытые веки, она поглаживает грудь, на лице легкая улыбка безразличного ко всему или просто счастливого человека, вкусившего плодов радости, она получила желаемое.



Теперь в поле моего зрения оказалась Жанна, увиденное произвело должный эффект. Я подмигнул, предприняв попытку выиграть дуэль взглядов, загипнотизировать ее, обвить кольцами удава, вероломно добиться жертвенной покорности, но не тут-то было. Она отстранилась, оскалилась, обозначив решительно другой сценарий, в ней присутствует природа хищника.



Эта исцарапает и покусает, она не для самцов из мягкого пластилина.



- Попробуй, возьми - звучало серьезно, словами не пустыми, словно в ее руках были зажаты нити манипулирующего кукловода.



Безумие и одержимость расширенных зрачков, провоцирующая нагота, влекущая к агрессивным выпадам первого шага навстречу. Меня околдовала эта виртуозная игра пластики тела, кровь бешено неслась по венам, по всем чертовым капиллярам, отдаваясь пульсацией боя миллионов тамтамов в висках.



Я безумно желал сунуть голову в предлагаемую петлю, нет не рабом, а более вероломным, кровожадным хищником, подобных ей надо побеждать.



- И попробую, и возьму - предупредил севшим голосом, протягивая руку вперед.



Вот пальцы коснулись плеча, проскользили по талии, остановились на бедрах. Она отстранилась, показывая все тот же хищный оскал.



Я опустился на колени и просто зубами впился в кожу, обхватил крепко ее ягодицы и притянул к себе, уверенно приближаясь к заветному. Она инстинктивно дернулась, проверяя крепость хватки, а после поплыла, обмякла.



Мы повалились на пол, так и не найдя опоры кровати, за стенами вскипал очередной, пронумерованный день, а здесь время испарилось, сосредоточившись в наших телах, которые вели борьбу за это обожаемое, вожделенное удовольствие.



Безумие, оголенные нервы, похоть, инстинкты, жадные поцелуи, от этой калейдоскопии и круговерти в голове, живой была лишь одна мольба, чтоб это продолжалось и продолжалось до бесконечности, среди которой изойду в пыль и тлен, покоящийся на дне самой глубокой бездны, которая есть она.



Жанна выгибалась дугой, стонала навзрыд, покрывалась искрящейся испариной, она пожирала меня, исполняя ритуальный танец бесноватой вакханки, чтоб после полыхнуть пламенем бедствия, разрушительным морем огня. Принести жертву древнему плотоядному богу.



Я вырвался из ее оков, ничего не соображая, затем мощным толчком вонзился снова, уже животное, а не философ созерцатель заполнило меня. Мысли, истины, анархия все в тартарары и кашу, одно желание, повторить, ее ноги сплетаются ядовитым плющом за спиной и подталкивают к озверелому совокуплению.



Утерян контроль, потерян человек некогда бывший мной. Плоть в плоть, в трении, скольжении, агонии, поцелуях, укусах, проникновении, безудержном пожирании самкой самца, возрождении в ритуале жизни и смерти.



Жанна опрокидывает меня на спину, седлает, вращая бедрами, наскакивает и сползает, обжигает поцелуями, полосует кожу ногтями, рычит обреченно, впивается в шею, вспарывая языком, плоть проникает с кровью в сердце, раскаленным оловом разливается по телу.



Я содрогаюсь, бьюсь в мучительных конвульсиях выламывающих суставы, задыхаюсь, лаская языком окаменелые соски пышной груди. Ее губы находят мои, жуют, покусывая, пуская солоноватую кровь, в голове стоит оглушающий, доминирующий над хаосом мира звук надорванного грудного стона.



- Не могу больше - это обоюдная мольба, но этого не достаточно.



Теперь она на спине с искаженным от страсти лицом, с жилами вытянутыми в струны и я уничтоживший неумолимое время бьюсь в этом ритуальном экстазе, предчувствуя взрывной оргазм. Отстраняюсь и исхожу в семя, видя лишь белое, белое, которого много даже слишком, она прижимается ко мне и обнимает, в бреду нашептывая - Ты мой, ты мой.



Я не верил в любовь и наверное, никогда не поверю. Беспощадное чувство, одушевленное безмозглыми дураками. Любовь никогда не порождает взаимности, человек из страха перед одиночеством, идет навстречу другому, упрямо надеясь, что он обратит его в свою любовь, из этого проистекает та самая кабала и бремя, ярмо на шее со звенящими бубенцами, ты чей-то раб или хозяин.



Женщина покорная обретает смысл жизни в детях и датах. Мужчина растворим в обретаемых мыслях, далее мечтах. Он идет дорогою извилистой по жизненным коллизиям, или просто деградирует в козла.



Я смотрел, как они одевались, любуясь умопомрачительными телами, за окнами был день холодной зимы с уже не интересными словами о чем-то, что укладывается в чемодан и рамки прощания.



Развеселил дядя, понукаемый своими спутницами, он как ребенок капризничал, спорил, я предложил опохмелиться. Мне понравилось его искреннее удивление, когда он понял, что провел ночь в чужом номере. Статустность и вес в обществе, увы не предполагают долгих извинений. Они ушли, оставив воспоминания о былой ночи, кто они?



Поцелуй хранящий тлеющую страсть, губы в губы еще не отошедших от возбуждения женщин, им надо, необходимо постоянно с различными вариациями, продлевающими скоротечную иллюзию молодости. Соответствовать всем догматичным критериям журнальных фемени, но видели бы вы этих мертвых невостребованных сучек, ночами, крапающих свои статейки. Я люблю женщин и для этого не обязателен посыльный с оранжереей в корзине.



Снег у обочин, серый, грязный, в плевках и окурках. Проходные утробы дворов, вывешенное на сушку белье, семейные трусы по колено, ужасные молочные рейтузы, линялые простыни, как флаги неизбежной капитуляции перед временем. Нестерпимый смрад коммуналок, в склепах которых скрыты, вернее погребены юные гении дворовой культуры, с азартом гоняющие в футбол.



Мейнстрим, дух времени, из подворотен в люди к солнцу, а время идет.



Живейшие из живых, дворовые псы разбойники, неоднократно битые но гордые, начисто лишенные продажности, я родом отсюда, из этого крохотного мирка. Может микровселенной, недосотворенной господом, где стучат костяшки домино в мозолистых руках работяг, глухо позвякивают граненые с дешевой водкой, рождающей присказ истины старых кварталов.



Древность сошедших под откос цивилизаций, плавильня наций, Вавилон, если хотите. Многоязычный иконостас собора, где раввин и православный поп в одном сапоге служат дневную мессу для паствы крохотных каморок, в которых молодая плоть восстает для жизни.



Мелодия талой капели. Глаза женщин идущих на работу, чтоб выбиться из сил в люди и вернуться вечером к эрегированному члену подвыпившего мужа. Запах мускуса и мазута, солоновато-горький пот. Варить пищу и с тяжелыми мыслями кувыркаться в койке, ожидая плевок спермы. Очередная душа будет зарегистрирована краснощеким холостым участковым. Начинается бытие.



Девочка по имени Наташа, Наталья, Натали, первая любовь, первый шаг к совершеннолетию, быть может, она уже здесь не живет, ведь участковый всегда имеет шанс стать капитаном. Я вдыхаю воздух мира породившего меня. Он призрачен, те, кого помнил, ушли навсегда.



Дань уважения Савве Гольдману, ты пережил всех этих царственных ублюдков и убедился в своей правоте. Музыка играет и лабух на месте, тесная ресторанная эстрадка работает для души, музыка вечна, несмотря, что все прозябают в жопе, а история просто проститутка.



День убийственно долог. Солнце скатывается по небосводу, сыпля ржавчиной песочного покрытия обледенелых дорог. В моих руках увядшая роза, предмет просто так отданная мелочевка у портала метро.



В подземке есть уютная кафешка под вывеской «Вечность» так почему бы и не разбавить не состоявшееся цветочное свидание в кругу незнакомой публики под пустеющую бутылку вина. Ведь на дне поджидает истина, а она бог знает, какого подкинет собеседника.



Глядя на эти лица, местами даже личинки лиц, осознанно понимаю, что игра продолжается, что в сухом остатке не только смерть. Я подумываю, может в подобных местах должна зародиться вначале пресная история, набросок на салфетке в последствии переходящий смыслообразующий роман.



Островитянин, в бесконечном до горизонта Вавилоне человек обнаружил необитаемый остров, этот клочок суши на котором нет внутренних раздражителей, страстей. Просто пальмы, ветер, пляж, коралловые рифы, тигровая акула приплывающая к отмели в лунную ночь. Человек вероятнее всего заполучил в пользование кусочек рая.



Вино веселит, история человека продолжается. Подумать только, акула подбрасывает человеку идею сотворить рай на дарованной земле, стать наместником бога, далее время покажет к чему приведут их беседы в лунном свете.



Конечно человек сделает многое, а замыслит еще большее, как предписано, но преображенный совершенный мир в его глазах в действительности окажется искаженной реальностью сошедшего с ума. Человек не умея плавать войдет в океан и акула закончит их разговор.



Возникнет она, надтреснутое одинокое сердце с тоской и грустью тянущееся к розе. Незнакомка и прилагающийся секс, ей по душе BB King. Странность, я давно не слышал блюза, а у нее драма, обыкновенная человеческая. Личное, терпимое под вино с излитием якобы души и горечи одиночества, когда за тридцать, а кругом зима. Желание подарить нежность и ласку, складируемые в комод с постельными принадлежностями.



- Ведь вы понимаете меня?



Да, еще бы. Ведь у меня есть уши, чтобы слышать. Мозг, который анализирует. Язык, говорящий слова, естественно я понимаю, проникаюсь, воспринимаю, поглаживая вашу холодную руку.



Мы растворяемся в ауре сочувственных обезьяньих ужимок, лицемерной, насквозь протухшей, заезженной мистерии этих псевдо убаюкивающих глаголов действия. Предпосылки к празднеству двух нагих тел в наследной койке с каждым бокалом становятся очевидны и менее завуалированы, а утром, надев очки, вы словно не узнаете меня.



Злым утром, вы конечно же не припомните ночных кульбитов, прочего разврата. Как так, разве это была я? Виноват лишь алкоголь. Сорвалась, что поделаешь, мне еще детей учить музыке.



Раздолбать бы тебя в групповом хороводе, с кучей онанирующих дебилов, тебя и твое же не востребованное одиночество. Страшно и гадко жить во лжи и подохнуть в оной, так и не признавшись себе в том, кто ты есть на самом деле.



Я устал и просто слушаю. Молчаливый слушатель в данном монологе самый востребованный персонаж, продолжая поглаживать вашу руку, терпеливо внимаю, а ведь глаза не лгут.



Конечно у нас тут трагедия, лучезарный сын своей матери, бросил ее, ради похотливой соплячки, которая не умеет печь фирменные блинчики и чего ему индивиду полорогому надо было? Ведь под боком со своей жилплощадью проживало совершенство.



Напейтесь мадемуазель и как последний дворник похулиганьте. Наконец приоденьтесь в красивые вещи и загуляйте в кабаке, наше время богато на заведения по интересам, их превеликое множество на все вкусы и возраста. Познакомьтесь с породистым кобелем для разовой случки. Хватит штудировать классиков, каждый человек не без греха, поживите в свое удовольствие без блинчиков и бесконечно долгих вечеров за томиком умершего молодым поэта.



Вот увидите, что ваш кавалер заскучает если не за вами, то за комфортом и блинчиками, тогда и принимайте решение, вернуться в уныние с ним или разбить сердце в другом месте при иных обстоятельствах.



Бессмысленность всегда чем-то оправдана, когда идешь неведомо куда, когда мечешься в тупике, лезешь на стены. Найди и одолей заколдованный мост. Перейди с одного берега смерти на другой в пепле, не потеряйся в оправданиях золотой середины, не позарься на суицидальный прыжок вниз, а там другое измерение, ты делаешь шаг вперед и продолжается уже новая история.



Мир открываемый с нуля, не знакомые люди предложат по-цыгански срисованную линию счастливой судьбы. Вскроют ладонь, высосут гной пережитого, наградят ожерельем с позолотой надежды. Будешь радоваться тому, что раньше угнетало, в итоге чистенький, шумный фастфуд. Свободная касса! Свободные люди получают еду и напитки, в свете ламп лучится сытое счастье, реальность доступной жратвы, какая свобода тебе еще нужна?



Мозг отключен, обыкновенно утоляешь голод, чтобы пройти дао батарейки Энерджайзер, еще образуется общество усталых медсестер, после долгой смены. Ты попутчик, человек никто, из ниоткуда. Одна из них обязательно подберет мужичка на ночь.



Зима не станет летним днем, в нас эта леденящая, сковавшая холодом и страхом сердца зима. Криминальная хроника лишь подтверждает устойчивые предпосылки к неизлечимой отмороженности отдельных граждан, которых порождает все та же зима с ледяным сердцем.



Виктория, не победа, а серая мышь. Пуглива, робка, неуклюжа в телодвижениях, рождена, чтобы рожать. Дева пава под абажуром над круглым, карликовым столом короля Артура. Колбасная нарезка в руках и припрятанный по случаю на всяк, про всяк, коньяк.



Бойкая подружка Кристина, извечный девичий тандем и полная противоположность Виктории, обласканная толпой воздыхающих кавалеров. Классическая периферия в большом городе, приодетая в барахлишко по моде, но провинция на генном уровне, это не в упрек, в этом есть свой шарм.



Слово за слово. Кто я? Летчик-водолаз? Десантник-кавалерист? Герой-крохобор? Или же молодой человек в шоколаде, муха в паутине, кто? Мы выпьем коньяк, после водку. Девицы утратив сон, раззадорятся. Полифония мобильного уведет Кристину очередным тет-а-тет. Грозный мужик ревнует и готов посшибать рога всем кобелям, не взирая на чины и статус. Мне весело, есть твердая почва для шуток.



Смех, приглушенная музыка. Виктория преображается от поглаживания ягодиц, она мурлычет слова песни, медленно возбуждаясь. Может вспомнит первого запавшего в душу засранца, что тупо драл ее у ржавого памятника фалосоподобной ракеты невдалеке от дискотеки, грубо тиская сиськи.



Входит Кристина, ей пора, но мы настаиваем, и она с радостью остается, опрокидывая махом рюмку. Эх, была, не была! – это предзнаменование чудного времяпрепровождения.



Приятны эти пустые застольные беседы обо всем, жизнь анекдотична если с легкой руки выпил. Роль незнакомца с тайной близка мне, это интригует девиц, кто же я? Откуда пришел? Не маньяк ли? Со смешком глуповатым, но ведь допустимо.



Уйти к чертовой матери, после сигареты упавшей в унитаз, почему-то подумалось так. Уйти от этих залежалых любовных, тусклых романов, пугающих своей серийной востребованностью. Ведь эти, уже женщины заражены до корней волос романтичной содомией, с типажами персон от которых рвет кровью.



Елейная тошнота от тупиковой безвыходности, жертвенная обреченность изо дня в день, отчаяние разбавленное одиночеством уходящим в летаргический сон. Счастье сомнамбул избежавших расстрела мародеров у кирпичной стены разваленной Гоморры, карманы полны чужого добра но остаются пустыми. Просто уйти, чтобы не стало окончательно тошно.



С легкой руки напоить девок в деревянное состояние, после покинуть эти душные чертоги, на волю к спасительному одиночеству, посреди нагого сумасбродия мира, где морозный воздух приятен и свеж. Пусть спят они сладко и сны видят о счастье бабском, не шибко мудреном, нежели весь нынешний льющийся отовсюду любовно-романтический вздор.



Человека можно убить, за то, что он подвернулся под руку. Человек на войне, помехи зачастую принимает за противника.



Улица, манящая адом неоновых реклам, адом спешащих демонов в человеко-овечьей шкуре, адом обращенных в прах и пепел соборов, синагог, минаретов. Молитвы обращаются в смрад и копоть. Бродяги Иуды на коне, слезливые попрошайки крышуют мир, юродивые, цыганва. Отовсюду деньги, деньги. Дно бурлит, клоака социума засасывает, эти оборотни в телах растленного разума играют не милосердной слезою Христа. Чертовы деньги.



Мир переполнен рабами божьими, которые на дурняк получили вольную на все четыре стороны, но, по сути, они грязные рабы, ленивые, глупые с мечтой об одном, заставить творца пахать в их угоду, своего рода революция. Очередная с душком, перепрошить раба и сотворить нового.



Великий по задумке фарс и если некто вновь апробирует роль великомученика, готового пожертвовать собой ради всеобщего спасения, я первым брошу камень, возьму этот грех на душу, только не видеть позор и шоу, на котором эти выродки облагородятся. Незачем знать сколько они заработают, в какие рты впихнут золотую ложку. Тошно.



Красноречивость молчания в том, что сругнулся в сердцах и сплюнул. Ты не критикуешь, не выражаешь претензий, недовольства, не харкаешь в рожу прохожего. Идешь, играя на струнах пассивной инертности, ты сторонний наблюдатель, созерцатель поверхностного слоя жизни до начала асфальта, под которым крысы и немота прикопанной истории человечества.



Я впервые в жизни увидел Глашу. Одинокую, незнакомую, но спокойную не в суете сует, как бы вечную, на века. Она промелькнула искрой метеорита, подобно мистификации исчезла, растворилась среди бодрых, бегущих еще не проснувшихся. Я увидел капли крови на снегу, уверовал что рано.



Ночь пройдена до опустевших улиц, уже гаснущих фонарей. Сонный портье. Гостиничный бар среди безлюдья и тишины, храм горний. Мой номер оплачен надолго вперед, как бы куплен. Я вернулся в искомую пустоту, опустошенный человек, отвергший смуту многообразия, почему не Куба? Почему не в буклете Непал? Или карликовый Люксембург? Да потому что до Сибири далеко, в руках водка, больная вынуто-вывернутая душа, божественное время, когда мир уснул, хлебнув из чаши ночной летаргии.



Можно спокойно марать чистые листы бумаги всем, что взбредет в голову. Уснуть, сопя в унисон с этим псом городом, пересчитывая песчинки в часах повседневного волшебства, что дарит фантасмагорические видения элементарного дневного кошмара жизни, распятого, спущенного с цепи. Агасфер все колобродит собирая на спиртовую настойку, спрашивает время, тошно.



Сон не долог, сон ужасает вскрытой памятью, там кошмары, от чего начинаю хлестать водку, идущую в кишечник ключевою водой. Хмелею, снисходя к завываниям, увы, ни одна разудалая манденка не толкнет на подвиг, она не подходящий инструмент.



Дракон видений в дыму, шипя, нашептывает слова - Иди далее. Следуй за моим хвостом, а куда?



Загадить рвотой унитаз? Это ли выход? Червь сомнений, разлагается в болотной тине, когда-нибудь течение примет твой прах. Вода перетекает во время, она не умирает вместе с тобой. Вода растворяет плоть твою и становится частью течения, чистого, кристального в лучах солнца, где не видны частицы праха, мыслей, разума.



Мне приснился Моррисон. В отличие от многих ныне мертвых, он мог говорить и болтал, не умолкая, что стоило пожить еще с пяток годков для шухера и форса.



- Рановато я браток. Оплошал не подумавши. Глупо ведь глупо рано уйти, самому открыть дверь, занять пустое место - он смолк, задумавшись, поглядывая на не допитую водку.

- В раю ли я? Хотя и здесь вино по воскресеньям отпускают, когда создатель любит отдыхать.

- Признаюсь честно, я при деле, много срочного отчего не заскучать, канцелярия ульем кипит от понедельника и до субботы. Туда-сюда мчусь аки ветер, курнуть порою в закутке мне не досуг.

- Не залипай на лени Джимбо, так ныне меня кличут. Король всех вертких ящериц, шевелись! Порой прикрикнут в спину.

- Я быстро скинул бремя жизни, теперь таков, каков я есть. Тружусь усердно и верю, что настанет время, где ветер в дюнах кочевых позовет меня вслед за собой. Я стану музыкой полуденного зноя, речь моя воплотится в зыбкости песка, а мысли? Я буду дружен, веришь друг? В ладах гармонии, как часть всего под солнцем и луною.

- Знаешь, нет этих микроскопичных миллионных я, реинкарнации, метемпсихоз припарка для слабонервных, я вижу дюны и песок времен, прочее херня.

Я предложил выпить, Джим согласился — Что еще сказать? Все моралисты, дармоеды без угла, демагоги скуки, здесь на черновой работе. Метут метлой, как и положено гоняют пыль, им нет почета, оболваненная паства ждет скорого прихода им места нет.

- Знаю Диогена Синопского лично, уважаю, человек с заглавной буквы. Имеет ту же бочку, в ней живет, еще другую подарили с пивом, а он все так же перлы выдает.

- За честность держат здесь, хоть бывает зажигает свой фонарь и по сумеречному лесу бродит, что ищет или кого-то потерял?

- А бывает пива с воблой выпьет и ну мочиться вниз, чертям позор. Вообщем ходячий анекдот - тут Моррисон спохватился.

- Все братан пора. Поболтали, теперь дорога ждет, в путь. Я ведь на должности спешного курьера, депешу срочную несу, куда, секрет и не расспрашивай. Привет живым еще и тем, кто ровно дышит. Будь. Он стрельнул сигарет, хлебнул водки и исчез.



Сон во сне, порою словно явь. Наутро трудно распознать, но пепельница полна окурков. Бутылка водки пуста, мой перпетуум-мобиле едва тарахтит, сонливо взбрыкивая прерывистым пульсом, требуя очередной не дозированной нагрузки.



Оптимистичная полоса, съеденный завтрак, сердце оживает в груди. Все идет по плану, что-то маячит впереди, сродни концу радуги, где есть припрятанный горшочек золота, не метал презренный, а в чистом виде. Надо сорваться с места и успеть вовремя на небесную каравеллу, не раствориться в горизонте сходящимся с краем земли.



Пилигрим, человек, которого я мог знать когда-то и вероятно знал. Это его рука оставила следы страниц книги «Дымной сказки» на кирпичных стенах города. Не его дорогою, но по следам пойду и я. Ведь удалось же ему выйти из лабиринта первичных желаний, осилить мерным шагом безбрежность верескового поля.



Растворившись исчезнуть в легкой дымке млечного пути. Отвергнуть плен громоздких слов свобода, равенство, братство, не разочарованность приобрести, а взрастить ясность пытливого ума. Сбросить навязчивость головокружительного жизнелюбия и прилипчивость оптимистичной легкости бытия, идти легкой поступью через мост, а после сжечь его.



Подлинный мечтатель расширит здешние горизонты, его миры оживут, заговорят на волшебных языках и дети с удовольствием выслушают эти наполненные чудесами сказки, отложат вечно голодные устройства, поставят на паузу тупое кино. Война правителей мира за вакантное место под солнцем закончится перемирием, пока не истончится вязь сказки. Останется лишь идея, вечной борьбы добра со злом, этой дороге не будет конца.



Я вновь самонадеянно открываю дверь в себе, чтобы выйти и натыкаюсь, налетая всем телом на преграду кирпичной стены с ровной кладкой напудренного псевдо лица. Стена вопит – Придурок это седьмой этаж! Я вызову милицию!



- Мамаша ради бога, прекратите, этот кипиш в женской бане!

- Водка в человеке порождает буйство и пожар стихий на нервной почве, ты обязательно попутаешь выходы в иное. Ищите бесов в этом действе и гоните, как нашкодивших котов!

- Даю слово, я успокоюсь и усну. Возьмите деньги, не сотрясайте воплем воздух. Князь Мышкин погорячился, с кем не бывает. Человек бывает болен, помилосердствуйте Христа ради.



- Полудурок! Идиот! Кретин! Больной ублюдок, алкоголик, наркоман, распутник, конь в пальто! - сколько во мне даров природы увидело проницательное око этой алчной жабы административного статуса.



Я ужаснулся при мысли, что эта тварь породила, каких эталонных рептилий выпустила в мир, привитых со справками, они же цепки, что клещи, в оных лишь яд. Они создали лиловые гнойники очерченного мирка смрадной субстанции, пустив корни, паразитирующие, грызущие остервенело словно тля. Тьфу, обмылки рода человеческого.



Конопляные холмы, это аварийный особняк в старом городе, странное мистическое вневременное наследие, его вряд ли снесут, а вот отреставрировать смогут. Поговаривают здесь обитал чернокнижник, правда очень давно. Затем дом перешел в собственность известного фабриканта с темной биографией.



Дремучие времена сменились идеями молодых людей грезивших революцией, принесших террор и ужасы гражданской смуты. Великое переселение в коммунальный рай, застенки подвалов медленно эволюционировали в притон, на подходе маячила растамания еще не обозначившая своих четких начал.



Время стерло все следы деятельности бывшего буржуя-контры, похоронив за штукатуркой древние символы черной магии. Поселив в некогда роскошные апартаменты иных жильцов, нареченных безродными овцами счастья, из этой глины, вскоре выйдет обожженный новый человек-исполин.



Пришлые новой волны надо отдать им должное прижились, окрепли, пустили корни, пережив войны, зимы, чистки, коммуны, светлое в полутонах будущее. Теперь их наследие и призраки обитают тут, ведя бизнес, что и не грезился их предкам.



Конопляные холмы, Эльдорадо, Клондайк, точка на карте, где купите все, если вас лихорадит. Несите свои денежки в дрожащих ручонках, грешите, безбожно грешите, чтобы их добыть, и не копите долги, иначе отобьют голову тяжелым предметом под мультяшную песенку о трудной дороге в город, где исполнится заветных три желания.



Черный лимузин, наполненный маркированной радостью люкса и собаками в шаге от передоза. Они уже пустили по ветру не одну тысячу знаковых купюр. Большой дядя, огромные деньги перекочевывают в холеные руки дилера по именуемого Заратустра, что он болтает, навряд ли сравнится с оригиналом, в этом движе даже пройдоха Насреддин пробитый фраер.



Злая цепная охрана, парад фантомов в масках, что ежедневно борются с наркогидрой в хрониках телевизионных новостей. Открываются двери головокружительного аттракциона, тебя держат псовой хваткой за яйца.



Хлопает дверь, рука тянется к кнопке звонка. Открываются новые двери, ведущие в мягкий, тускло освещенный коридор в бордовых тонах, тут могут выстрелить в затылок, поэтому шагов не слышно, здесь всегда тишина. Я бесшумно ступаю по полу к единственному выходу из этой безмолвной утробы.



Клетка лифта. Полутьма. Открывается последняя дверь. Неон очерчивает контуры бара с безжизненным ликом человека гранитных черт. Он подобен мраморному ваянию, жизнь в этом существе выдают синеватые прожилки вен на лысом черепе, висках, шее.



Саид крохобор, живое воплощение ангела смерти, его лицо некогда поразила редкая болезнь и оно омертвело, исчезла мимика, а вслед за ней и способность улыбаться, шутить, воспринимать адекватно иронию и юмор.



Саид прирожденный хладнокровный убийца, боже избавь встретить подобного типа в своей уютной квартире, когда висит должок, и вы полагаетесь на компромиссы.



- И ты Пилат воскрес - эдакое шипение затаившейся змеи. Беломраморная рука, лишенная волос протягивает, пододвигая бокал с красным вином. Охрана бесшумно исчезает, оставляя нас наедине.



Уж лучше какой-нибудь Вельзевул из преисподней, чем общество данного субъекта порожденного миром наших темных страстей.



- Пей Пилат кровь смерти - сказано так, что стынет кровь, там, наверное, яд, содержащий душевную агонию, вытяжку гноя из мертвой плоти недавно освежеванной этими палачами.

- И он испил, той чаши яд! Познав всю боль страданий жертвы! - эти восклицания принадлежали Заратустре.



Я расслабился, это не сидеть мишенью в змеиных глазах убийцы, с которым не может быть диалога, по одной простой причине, ему не зачем болтать с живыми людьми.



- Саид он такой, в его обществе диалектика пустой звук, а вот плодить золотые яйца вполне реально.

- Согласись, хочется отдать денежки и сдрыстнуть? - Заратустра усмехнулся, не сводя глаз с полностью отрешенного подданного, иначе не назовешь.



- Он же человек, а не заговоренный? – вопрос отметается в широком маховом жесте отрицания.



- Не шути Пилат, шутовство презренно. Он же внушает реальность ужаса или тебе по силам набить ему морду?

- Хочешь, я скажу фас, и оценим в какой жопе окажется твоя голова? - Заратустра с издевкой усмехнулся.



Дешевый Мефистофель думаю про себя, сейчас бы ствол, а вы не боги, черта лысого после пули во лбу воскреснете.



- Сложным натурам не многого надо, приюта спокойного для истерзавшейся души.

- Чего сник? Бросай ты это дело, давай поболтаем, а то финансовые дела меня суетой отяготили, уже не то ремесло. Никакого удовольствия, одна лишь грязь на руках — Заратустра недовольно поморщился.

- Финансы, чертова бухгалтерия, аудит, какое гаденькое словечко, что дальше? Легализация и после мы станем корпорацией удовольствий с советом директоров, держателями акций, как отвратно звучит.

- Видал у входа люксовый мусоровоз?

- Там помимо шалав раззадоренных, сидит плевок плешивый, этот короед курирует мои дела, понимаешь, он тут главный - Заратустра посмотрел на безразличного ко всему Саида.

- Скоро, мне придется просить разрешения, чтобы купить пачку сигарет в магазине напротив и предоставить чек, потому что время другое, правила иные.



Я закурил, вряд ли кто-то вечен по линии жизни, значит, Дамоклов меч занесен над Заратустрой. Крыша выдала черную метку, конечно он знает, скоро это приведут в исполнение, может Саид.



- Так вы теперь есть юридическое лицо? – он махнул рукой.



- Я рудимент, я анахронизм, я завершенная история - Заратустра молча поднял бокал.



Человек пьет красное вино в обществе гротескного существа олицетворяющего безмолвие ужаса, второй коим являюсь я, разбавлен в клубах сизого дыма, он причудлив, обволакивает данное молчание и служит ответом. Время идет помимо нас, мы лишь иногда участвуем в событиях.



- Эрос моего сластолюбия в постоянном везении, по незримым причинам, конечно же, имеющим реальные корни, жизненный фарт, перевоплотился в скорую смерть – Заратустра говорил с расстановкой и вдруг замолчал.

- Посмотри на мою ладонь. Этот въевшийся бороздой жирной линии след судьбы, исчез. Видишь?

- Его нет. Парадоксально, нет циничной философии, теперь мне хочется жить. Даже самым последним обмылком, ссыкуном на содержании, но жить! Жить, не на кладбище, жить, не в аду у дяди, а быть, тут и сейчас. Живым, цельным и целым.

- Это ли страх?



Я перевожу взгляд на Саида, который безучастно колдует над содержимым шейкера. Теперь в нем присутствует что-то детское. Сосредоточенность над творимой проказой, забавы ради, он полностью поглощен действием. Это Танатос, бицепсы, кости, равнодушие, смерть.



- Попробуешь фирменный? – вопрос возвращает в действительность.

- Берет и погружает мозги в космос. Сказочное зелье, привет от языческих богов - подобные слова всегда искус, это порог перед тайной, не шуточный выбор, даже не меченный чек, ты рискуешь умереть только не здесь и не сейчас, а когда-то далеко.



Выпиваю, чувствуя языком спиртовую основу и волокна растительного происхождения, они вяжут слюну своей терпкостью.



- Экзотика братан, южноамериканские вершки-корешки, хрен выговоришь, но погружает в состояние задолго до бытия - Заратустра из хвастовства называет цену.



Это не шепот, а набат колокола. Далекий, зовущий, идущий из под толщи воды кишащей множеством теней, безликих, бесформенных, холодных. Хаотично мельтешащих перед глазами в громаднейшей, выставленной на показ ухмылке Заратустры.



В левой лобной доле зияет дыра и медленно сползает одинокая струйка крови, огибающая рельефы черепа. По межбровной ложбинке тягуче тянется, исчезая в сломанной переносице, растворяется в кровавом месиве разбитых губ, раздробленных скул, подбородка.



- Время истощено - гортанно хрипит это изуродованное существо на фоне застывших глыбами льда волн.



Сигареты истлевают, одна за другой, падают окурки, шипят, потрескивая угольками, сыплют искрами. Вот возникает образ великого халявщика Танка со студнеобразными обвислыми сиськами. Он всхлипывает, почесывая не бритую щетину, шевелит дутыми рыбьими губами, царапает стекло крашеными ноготками, за которым однополое кино о трубочистах, вовлекающее в свой сюжет пропащего Танка.



Шаманское зелье всецело овладевает мною. Я иду по водной глади босыми ногами, затем водоворот затягивает меня в темный омут. Вода полна песка и ила, или же это я, всплывший в мутном потоке вздутым трупом, полный газов, прожорливых личинок, червей. Я источаюсь расползаясь маслянистым пятном.



Вижу хаотичные картинки, словно череда ненужных воспоминаний. Дорожные фонари, висельники, неоновая вывеска бойни радости и счастья, теплый хлев. Морды скотов, животных, комичная олигофрения, все окружающее приобретает человеческие черты повседневности. Работники покидают бойню, превращаясь в безликих химер, их ждет дом-хлев смена масок и настроения.



Салюты и город взрывается пестрым праздником. Хаотичное бурление карнавала поглощает меня без остатка, там лихо вращают бедрами шоколадные танцовщицы в бисере алмазного блеска. Самки с характерным запахом молодого вина и пряностей. Звучит четкий, ритмичный бой барабанов.



Это и грозовой рокот или расстрельная дробь, сопровождающие экзальтированный акт совокупления белой женщины и лилового негра. Она тяжело выплевывает жгучий, будоражащий нервы стон сквозь стиснутые зубы, ее глаза бессмысленны в похоти, близки к опустошению, сейчас там беснуется кипящая кровь. Жертвенность, приближает ритуал.



Этого не остановить, ей перерезают глотку, и толпа возбужденных людей втаптывает вздрагивающее, окровавленное тело в брусчатку. Они исполняют самбу на грани смерти и экстаза под тот же ритм барабанов.



Смерть. Глафира. В этом пышном, многоликом, красочном карнавале безудержно танцующих полунагих людей. Слепящие улыбки отовсюду. Лес рук с зажатыми талисманами надежд. Сумасшедшая мистерия, идущая под нож гильотины с воплями и одержимостью революционной марсельезы, сафари вечно молодых проклятых убийц с пеной в уголках губ.



Лезвие ножа, вспарывающее плоть, из которой вырывается эмбрион кровосмешения плененной свободы, непризнанный, проклято-заклейменный, отвергнутый, преданный анафеме, который держа за неокрепшие ножки, разобьют о пыльную мостовую осатаневшие от водки и кайфа хмельные храмовники. Веру превращают в культ смерти.



Срываюсь с края пропасти, бездна огня пожирает крылья, первое рождество когда с неба сыпется пепел. Потолок черной комнаты без дверей, чрево дарующее гниение, безмятежный покой. Нирвана раба — покорность.



Пилигрим ушел. Ушел дельфином средь лазури моря отдающего вкусом жженого сахара и прокисшей патоки. Я барахтаюсь в этом вареве города удовольствий, рвусь пулей ввысь, камнем идя ко дну бездны.



Чернота сомкнутых, вспухших век, Заратустра демон-ангел с той же лукавой простотой усмешки, что и минуту вечности назад, живой, смакующий вино или мою кровь. Танатос, это он.

- Этому ты не раб, на это не подсядешь плотно, это исцеление, оно расширяет грани познания.

- Никакие синтетические мутанты не перешибут своим гниловатым пирогом рая эту нить из узелков древнего разума влекомого вглубь личных, неопознанных вселенных.

- Это дверь в царство боли к пророчествам смерти и далее по дороге без конца к бесконечности, лишенной замкнутости пространств.

- Разве это имеет реальную цену? Разве это не дар, который я преподношу тебе в самом, что ни на есть бескорыстии. Забывая о порочности любого человека и в частности о своих пороках.

- Разве, вопрошаю я, это не та глубина перевоплощения, перерождения, что дает понимание не доступное миллиардам других?

- Дружище Пилат, а у людей фирменный Саида вызывает только понос. Они тут же обсераются, как молокососы в памперсах и разбегаются подобно крысам в углы со штанами полными дерьма. Даже не подозревая, сколько стоит сей дьявольский эликсир и что он принесет этим ублюдкам.

- Я ведь в шутку угостил бухгалтера и его блядей именно этим, представляешь, в каком дерьме сейчас барахтаются эти животные. Оно хлещет, хлещет безостановочно, а они захлебываются собственным зловонием, напуганные до смерти.

- Им не до сложных материй, может бога молят - Заратустра расхохотался.

- Пилигрим, дельфин пожираемый смертью, карнавал. Это оригинально, стоит растолковать символы - он похлопал по плечу.

- Прими как дар братан, а теперь пора прощаться, ведь скоро шутка закончится и чувство юмора станет в тягость.

- Остальное получишь у выхода. Ступай падший к возрождению, ступай не мозоль око.



Вырваться на волю, из обездвиженной духоты логова Заратустры в морозное покалывание утра, с перевернутой, опустошенной до последней капли чаши спутанных мыслей. Приобрести пачку сигарет и планы на сто лет вперед.



Закурить, сбросив старую кожу в шрамах и метках, легкой поступью войти в мир газетных новостей. Я младенец, заново слепленный, скроенный, окрепший, выползший червем в мир божий для промысла созидающего.



Я люблю вас на 2/3 никакая девушка без имени, хоть вы и не мыты со дня сотворения, но регулярно принимаете душ с необъяснимым упорством.



Я обожаю вас взбалмошная кокетка, красотка, в чьих глазах антилопьих и выразительно обреченных, застыл скомканный шанс одинокого счастья.



Хотите розы? Не жаль мне ускользающих денег, ведь в моих карманах покоятся еще не открытые миры. Возьмите живые цветы, подарите улыбку, начните благоухать.



Спросите меня о чем угодно, о сущей безделице или в чем смысл жизни? Я рассмеюсь многозначительно, словно знаю ответ, он и так ясен без дураков, ведь это просто тайна.



Хочу веселья, среди рукоплесканий гимнов стадионных, я осознал, что могу радоваться жизни.



О, не смотрите так на меня господин прохожий, вы есть сумерки, а я невесом, беззаботный дурачок в лучах солнца сошедшего в тираж гения. Голубь мира на гранитном лике тирана.



Плевать, экзистенциальная нервотрепка ничто, послушайте, оглянитесь разве беспричинная радость является преступлением против этого бессмысленного дня, нет и еще тысячу раз нет.



Мне хорошо и во все горло, из легких свист, сердце то бьется, не смотря на то, что Заратустра умрет и что девушке любовь не придет долгожданным подарком букета роз от маргинального сантехника в дождливый день. Фрау Марта наденьте халат.



Я вернусь в отель и принесу самую клятву клятв той жабе администраторше, что никогда и не под каким предлогом не гляну в окно. Затем расцелую ее всю, а может руку пожму.



Скажу много разных хороших слов всем встречным, пусть думают, что это любовь. Хотя, да будет так и хлопнет в ладоши маленькая деточка в далекой мартовской промозглости, которую довел до отчаяния скотский мирок жалких бяк и бук.



Зачем тебе дорогие подарки наполненные мягким тленом, я вырываю большую часть своей радости и дарю тебе всю без остатка, когда-нибудь ты поймешь, осознав цену этого бескорыстного дара. Вырастешь, вдохнешь, съешь, выпьешь, наденешь, и не стоит слов благодарности.



Я дарю солнце, лучезарность, апрельские краски Суматры, летний дождь и лужи, небо, птиц вольных, легкие полные жизни. Дарю, понимаешь, дарю!



Я живой. Я последний император змеевидных дорог, властитель падающих белых хлопьев снега, тот, кто весел и беспечен, тот наследный принц, глазами которого течет остывшая темная река, пыхтит мотор моей лодки и пепел сигареты падает в воду.



Мосты, каналы, студеная вода, гул города миллиона башен, а я в лодке среди текучести. Увлечен течением, плыву, повторяя заученное (что в одну воду не войдешь дважды). Мои мысли полны ренессанса, поэзии символов, это придает цвет талого снега глазам, кажется, за спиной начинают расти крылья. Я реально чувствую, что окрылен.



Стать ангелу подобным, человек встающий на крыло, способный дотянуться до неба, солнца, звезд. Пилигрим.



Кружит снег, скрывая очертания бегущей по наитию жизни. Одиночество сейчас желанно, в нем полно упорядоченных воспоминаний, которые играют в едва различимой рассеянной улыбке, нет тех суетных желаний одолевающих каждого встречного. Кругом белый снег.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги