Зимнее Солнце

Стая уходила на рассвете, когда бледно-желтое пятно солнца только начало выползать из-за тонущих в облаках гор. Розовый, будто смазанный кровью снег вспыхнул первыми огоньками и потух. Серые низкие тучи налипли к тусклой ленте восхода, пряча отблески холодного света, а порывистый ветер, будто насмехаясь, швырнул в морду пригоршню колючих льдинок.

Хруст всегда чуял метель. С ночи в морозном воздухе появилось что-то знакомое, Хруст даже успел рассказать Клыку, а тот передал остальным.

Потому стая так спешила, чтобы успеть до ледяного ветра, стирающего следы и путающего запахи в пестрый, едва различимый клубок.

Путь им предстоял непростой.

Так, во всяком случае, говорили, и тому, кто не сможет взлететь, оставалось лишь соглашаться

Молча.

Если ты не имеешь права голоса, нет смысла извлекать из себя звуки.

Тишину каждый трактует по-своему.

Хруст вздохнул и, навалившись на гору жухлой листвы, прикрыл морду лапой.

Смотреть и вынюхивать не хотелось.

Стая уходила.

Белый вожак встал у края обрыва, как только погасли первые звезды, и стоял до сих пор, жадно впитывая обжигающий морозный воздух, будто все еще пытался уловить отголоски человечьей крови и дыма.

Двуногие с каждым днем подбирались все ближе и забирали лес.

Пока настороженно, словно ночные воры, украдкой выгрызая клочья земли, поросшие колючим кустарником и темными мохнатыми елями.

Но все, кто прожил больше шести лун, понимали: такое продлится недолго.

Двуногие будут становится наглее и бесцеремонней, и вскоре войдут в чащу как полноправные хозяева мира, снимая с мелкого зверя шкурки и обряжая в мертвые тела своих голых самок.

Двуногих в лесу не любили.

Как не любили ледяную крушащую сухие ветки вьюгу.

Как не любили мокрые хлопья снега, залепляющие глаза и путающие тропы.

Вот только эта нелюбовь ничего не меняла.

Те, кто видел костры и горящие палки, покорно искали новые пути, не пытаясь красиво сдохнуть перед человечьим домом, одаривая лысых детенышей теплой кровью и собственным мясом.

Или ты, или тебя.

Закон леса.

Хруст узнал об этом еще несмышленышем щенком в тот день, когда мать зашвырнула его в глубину логова и перекрыла двуногим дорогу.

Тогда Хруст запомнил запах смерти и страха.

Страх пахнет мочой и стыдным липким ужасом, когда рядом крики боли, а ты ничего… совсем ничего не можешь сделать.

Мать рычала и срывалась на скулеж, словно просила прощения за то, что не смогла одним рывком отбросить двуногих туда, где им самое место.

С обрыва в великую реку.

Хруст хотел сказать ей, что все понял, и даже попытался ползти на голос.

Но не успел.

Мать затихла, и в ноздри ударила тошнотворная вонь, забивая все вокруг.

Хруст сам не понял, как он выжил, и почему никто не вытащил его, чтобы добить.

Пожалели?

Решили не тратить силы или просто не заметили?

Или были слишком заняты, снимая с матери шкуру своими железными клыками и заливая белый снег темной, почти черной кровью?

Хруст смотрел и не мог ни заскулить, ни отвернуться.

Он видел, как вываливаются из живота матери красные куски мяса и кишки,

как кричат люди, отволакивая тяжелое тело и бросая его на полдороги, чтобы снять мех для своих бесшкурных белых самок.

Мать была красивая и сильная, а в ее желтых, как осенняя листва, глазах всегда отражался отец.

Отец не вернулся с охоты, и, наверное, матери было нужно идти за ним следом, ведь так?

Они же всегда были вместе!

Только… только почему они оставили своего щенка? Почему забыли, как двуногие, в глубине логова?

При мысли о том, как воронье будет выклевывать мертвые желтые глаза матери, становился так плохо, что хотелось выть, срывая голос, чтобы в великой реке трещал от воплей лед.

Глаза матери все время видели лишь отца.

Они не должны доставаться падальщикам.

Хруст выполз ночью, когда лес утонул в непроглядной черноте, а двуногие ушли, забрав свои железные клыки и красную от крови шкуру.

Хруст хотел подняться и столкнуть мать с обрыва в великую реку, провожая за снежные вершины, туда, где теперь ищет свою добычу отец.

Но он не смог.

Лапы запутались в скользких, похожих на змей, кишках, а вокруг воняло так, что не хватало воздуха и сил. Лапы скользили в склизком крошеве с запахом мяса и гнили.

Куски тела матери валялись всюду, и обойти не получалось.

Хруст не собирался смотреть, но все равно увидел: воронье успело выклевать и сожрать только один глаз. И сейчас луна подсвечила слишком белые, торчащие из пустой глазницы кости. Двуногие отсекли голову и бросили прямо здесь, похоже, им была нужна лишь шкура.

Зима выдалась суровая и не щадила никого. Наверное, голым белым самкам, похожим издали на трупных червей, приходилось сейчас нелегко.

Хруст кое-как забрался за шершавые стволы елей и свалился в сугроб замертво. Красное месиво налипло на серые дрожащие лапы, и он все никак не мог отдышаться. Надсадно хрипел и долго-долго топтался по снегу, пытаясь смыть и затереть, пока собственные лапы не начали кровить.

Как будто двуногие вместе с матерью забрали у Хруста разум.

Лишь под утро налетевшая пурга смешала свои завывания с его тоненьким скулежем и сделала то, что не смог сделать сам Хруст: белое покрывало спрятало логово и укутало красно-бурые пятна пятна. Куски подмерзающего мяса с клочьями меха и обломками костей исчезли под пушистой искристой шкурой.

Так Хруст остался один.

Последний из серых волков должен был уйти следом за своими, но наперекор судьбе и вьюге он зачем-то уцелел.

Выжил.

И волоча брюхо по снегу пополз дальше в лес, за черные, похожие на гнилые кости деревья. Туда, где не было дыма.

Подальше.

Побыстрее.

Забывая плакать и хрипеть.

Просто… забывая.

Только ближе к вечеру получилось встать на шатающиеся лапы и, ковыляя, продраться сквозь сухой трескучий кустарник.

Раз за разом Хруст сваливался кубарем в сугробы, медленно поднимался, отряхивался, чтобы льдинки не залепляли чуткий нос, и снова плелся вперед, через ветви и коряги, на поиски единственной нужной тропы.

До самого рассвета, шаг за шагом, ближе к горько-терпким запахам непроходимой чащи.

Когда ты голодный волчонок идти страшно, но оставаться еще страшнее

Скули не скули, никто не отыщет и не спасет.

Сам. Все сам.

А потом его нашли Крылатые.

Они и назвали его, слишком маленького и неумелого, Хрустом, за шум ломающихся веток, с которым он выкатился на поляну, любопытно щуря янтарно-желтые глаза и принюхиваясь к новому и незнакомому.

Крылатые мало походили на серых волков, и в то же время было в них что-то…

Потому Хруст остался.

А еще из-за Клыка

Клык это отдельная история. Если бы Хрусту выпало что-то изменить в своей короткой жизни, он бы поменял все, кроме него.

Когда они впервые столкнулись нос к носу, Клык был еще мелким волчонком с куцыми кожистыми крыльями, как у выпавшего из гнезда птенчика. Почти слепыш, вдвое меньше Хруста и раз в десять громче.

Он налетел откуда-то сбоку мохнатым клубком, и, тонко порыкивая и пыхтя, зачастил, вываливая кучу всякого бесполезного.

Так Хруст и узнал, что белый пушистый комок зовут Клыком, все из-за одного немножко кривого зуба, а еще потому что он такой же белый и опасный. Правда зафыркавшие взрослые Крылатые, дали понять, что мелочи позволяется верить в любые трактовки имени, хотя истина все же ближе к кривому зубу.

Впрочем, мелочи вообще многое позволялось

Все же Клык был сыном вожака.

Об этом Хруст тоже узнал почти сразу, когда белый, повертевшись рядом с ним, ускакал к самому крупному снежному волку, с льдистыми голубыми глазами.

Похоже, это и был вожак.

Хруст тогда мало что понимал в чужих стаях, но ему хватило ума сообразить, что если другие волки почтительно отступают, значит тот, кто впереди — главный

Только… были ли крылатые волками?

Или птицами.

Или?

Он подошел прямо к вожаку, не пригибаясь, почти смело и, конечно, глупо.

Но его приняли. А белый мелкий с кривым зубом стал тем, кто ближе брата.

Крылатая тень, слишком шумная и до глупости… своя.

Даже научившись летать, Клык расправлял крылья только для того, чтобы запрыгнуть сверху и сцепившись с ним, Хрустом, клубком укатится куда-то в прошлогоднюю листву.

Белый почти сливался со снегом, только насмешливо и любопытно блестели глаза цвета замерзшей воды. А черный неугомонный нос для особой скрытности прикрывался в сугробе лапой

Серый Хруст был совсем-совсем обычным, и ему приходилось туго, когда начиналась игра в охоту и в прятки.

Со временем он стал темным, как низкие нависшие над лесом облака, и оттого выделялся ярким пятном всюду, где легко скрывался белый.

Бесполезно щурить янтарные глаза, одна надежда на быстрые лапы и на стремительный рывок.

И то, наловчившийся летать белый вскоре начал опережать его по прыжкам. Верткий словно белка, быстрый как заяц.

Серый раз за разом проигрывал ему в ненастоящих битвах.

Серый Хруст как никто понимал: день, когда он останется позади, не за горами.

В небе нет места тому, кто не смыслит в полетах.

Время всегда все портит

Дни, перетекая друг в друга, будто мелкие ручьи в большую реку, лишь отдаляют, закрывая прошлые взяким молоком тумана.

И начинает казаться, что прошлого никогда не было.

Всегда остается лишь Хруст. Пришел черед Крылатых исчезать за своей снежной вершиной.

Когда стая на рассвете собралась на обрыве великой реки, Хруст пришел последним и лег под елью, кое-как расчистив снег лапой.

Стая уходила.

Не оглядываясь.

Хруст был мало знаком со всеми, кроме мелкого Клыка.

Бескрылому не о чем говорить с теми, кто может подняться к самому солнцу.

Давно, в дни когда пахло матерью и молоком, Хруст слышал, что Крылатые Волки приносят счастье. Сейчас, наблюдая, как собираются детеныши, как делят последнюю добычу матери, а отцы кружат возле вожака, то и дело поднимая морды ввысь, словно пытаясь уловить неведомое… Сейчас Серый понимал, что все именно так, как должно было быть.

С ним разделили пищу, ему дали ночлег. Но… только мелкий может верить, что сумеет поднять Хруста к облакам.

Счастье, горькое, будто еловые шишки, осыпалось ранящими иголками под шум крыльев.

Хруст обещал себе, что обязательно проводит.

Потому просто смотрел.

Двуногие добрались и до этой полянки. Хотя на это ушел почти год.

Хруст уже не был почти слепым щенком, он умел задрать зайца и уйти от горящих палок.

Он знал вкус крови и соль смерти

Он выживет.

Правильно?

Если подумать, Крылатые никогда не были настоящими волками. Не то птицы, не то звери… кусок лесной сказки.

Хруст забудет поляну.

Ни к чему. У зверей своя лесная тропа.

Зажмурившись, он почти ушел в гулкую отчаянную черноту, когда что-то… до боли знакомое с грохотом и визгом обрушилось к нему на спину, круша ветки и осыпая все вокруг желтоватыми колючками.

Что-то было теплым и мохнатым.

Как гигантская белка.

— Подвинься.

Крылья, белые и мягкие, накрыли Хруста почти с головой, и теплый нос ткнулся куда-то в ухо, обжигая дыханием.

— Хочу посмотреть как полетят. Никогда не видел стаю снизу. А потом поймаешь мне зайца? Поймаешь же? У меня не очень получается. Но зато летом я буду носить рыбу. Я видел, как ловят птицы. Наверно так же смогу, как думаешь?

Клык.

Мелкая вездесущая пакость.

Ну конечно же, кто это мог быть, кроме него?

Клык болтал, вертелся, тыкался мордой, сбрасывал крыльями новые колючие ветки и, не затихая ни на мгновение, заполнял черно-серый мир Хруста шумом, таким привычным и близким… до судорог в продрогших лапах.

Хруст ткнулся мордой куда-то под крыло и вздохнул.

Белый… Клык… как всегда пах трескучим морозом и сосновой смолой.

Елозил и не умолкал.

Выпаливал кучу подробностей о своем отце и стае, и уперто молчал о главном.

Белый просто был.

И от этого хотелось то ли задрать пару птиц, то ли огласить лес воем.

Хруст еще не до конца понял и не разобрался.

Потому, замерев под крылом, вяло вслушивался в птичьи крики, сливающиеся с далекими голосами уже не его стаи.

Крылатые волки уходили в небо, отбросив отстающих.

— Ты навсегда…?

Горло сдавило и звуки выходили хриплые и едва различимые.

А Клык вместо того, чтобы ответить, ненадолго замолчал.

У него бывало такое. Или много чуши, или полная тишина, но не давящая, а… нормальная

С ним было тепло делить тишину.

— Когда двуногие придут сюда, я подниму тебя над обрывом. И мы полетим, веришь? У отца скоро появятся новые щенки. Стая найдет себе дом. А потом придет весна, лед сломается, и падать будет не больно. Сам же говорил, когда летишь всегда приходится падать.

Клык затих и прижал крыло крепче.

Из-под белой завесы снежных перьев Хруст смотрел, как уходит за облока последний волк. Низкое зимнее солнце окрасило небо в пурпурно-красный.

Красиво.

Клык, шумно выдыхая, ткнулся носом ему в загривок.

И на мгновение показалось, что весна уже наступила, и лето близко, в двух днях пути.

Греет дыханием и кутает в солнечное тепло.

Счастье Хруста там, где кончается зима.

Однажды им придется лететь, и тогда он столкнет белого с обрыва.

А потом прыгнет сам. Кто знает, вдруг им хватит одной пары крыльев на двоих?

Качнув ветвями, старая ель осыпала их снегом, словно затирая небесные следы стаи.

И стало слышно, как бьется сердце рядом, пытаясь перекликаться с его собственным, удар за ударом, путаясь-сливаясь.

Налетевший легкий ветер принес запах дыма, пока едва уловимый, но скоро он будет ближе и горше.

Скоро.

Или… никогда.

— Пойдем? — мотнув косматой головой Хруст, выбрался на поляну и, пригнувшись, нырнул в кусты.

Старая ель низко склонилась к земле, скрывая выбранную тропу

А потом и метель спрячет все следы.

Говорят, Крылатые Волки приносят счастье.

Хруст неслышно ступал, пробивая дорогу в пышных сугробах. До новой метели нужно отыскать дом. А солнце… Солнце почти всю жизнь было рядом, согревало загривок и укрывало крыльями.

Сколько отпущено.

До последнего прыжка в великую реку, когда придется отпустить.