Зимний букет

Андрей Столяров

ЗИМНИЙ БУКЕТ

Ближе к полуночи, как обычно, начинается кошачий концерт. Десятки истерично мяучащих голосов вздуваются звуковым пузырем до небес. Ощущается в них и отчаяние, и звериная злоба, и угроза, и нечеловеческая тоска потерянных в пространстве и времени. Странно, что такие инфернальные вопли издают существа, внешне похожие на пауков. Нервы у меня начинают звенеть. Я и до того не дремал, но тут меня будто сбрызгивают кислотой. В поселке, вероятно, тоже никто не спит. Локус у нас небольшой, всего около тысячи человек, в ночном чутком воздухе мяуканье разносится далеко, и я представляю, как сейчас вздрагивают и привстают на постелях женщины, как у них расширяются от испуга глаза, как всполошенно бьются сердца, и как мужчины, преодолевая тот же атавистический страх, выходят с винтовками на крыльцо и напряженно вглядываются в темноту.

Впрочем темнота эта относительная. Ночь сегодня, против обыкновения, прозрачная, ясная, парниковые облака растаяли, небо, как светящейся крупной солью, усыпано кристаллами звезд. Пылает над обрывом к реке фосфорическая луна, и трава от блеска ее подернута волшебной голубизной. С помоста, где я нахожусь, хорошо просматривается весь луг с изломанными при­зраками кустов, и дальше, при­мерно в километре отсюда – зазубренный мрак леса. Царит безветрие, но верхушки деревьев слегка шевелятся, и потому кажется, что они корчатся от прон­зительной истерики бельтюков. Так же вроде бы слегка вздраги­вают и кусты, но я знаю, что это обман, на который не следует реагировать. Тем не менее на­пря­жение дает о себе знать: я до боли в пальцах сжимаю вин­товку и повожу дулом то туда, то сюда. К счастью, в этот момент скрипят доски лест­ницы, ко мне на смотровую площадку вскарабкивается Пахом и садится рядом, привалясь к низким перилам.

- Ну что?

- Пока все спокойно, - говорю я.

Пахом тут же вскидывает винтовку и выцеливает что-то в дальних кустах. Я тоже разворачиваюсь, как на пружине, но он уже опускает дуло и вновь откидывается.

- Показалось… Уже – ум за разум… Георгий Павлович, я вот что сообразил. У научников есть две мощные лампы, каждая на три тысячи ватт. Если сделать к ним сферические отражатели, то можно поставить пару прожекторов по углам. Такой как даст по глазам. У бельтюков ведь оптика органическая, правильно? Думаю, что на две-три секунды – ослепнут. А две-три секунды могут кому-то и жизнь спасти…

Это хорошая мысль. Я сразу с ней соглашаюсь и говорю, что завтра же и попробуем. Посоветуемся с Гайнутдином. Он, вероятно, сумеет такую штуку соорудить.

Пахом от моей похвалы немедленно загорается энтузиазмом, и тут же вновь предлагает организовать зачистку леса. Дескать, у него двадцать крепких ребят, а если взять еще столько же мужиков, то мы из этих сволочей членистоногих навертим компост. Или, без паузы предлагает он, можно, когда будет устойчивый ветер в ту сторону, пустить лесной пал. Пусть к черту сгорят!..

- Нет, - отвечаю я. – Совет такую акцию не утвердит.

- А лично вы?

- Лично я как мэр тоже против.

Все это обговаривалось уже много раз. Конечно, зачистить лес было бы хорошо, но для тотальной войны с бельтюками у нас недостаточно сил. Риск слишком велик. Вон новгородский локус в прошлом году провел зачистку своего леса, между прочим потеряли при этом шесть человек, а через неделю передали в эфир паническое сообщение: бельтюки, взявшиеся невесть откуда, атакуют со всех сторон. После чего замолчали и мол­чат до сих пор. Вологжане, ближайшие к ним, даже не стали высылать туда разведгруппу. Вообще из того немногого, что нам известно о бельтюках, можно сделать вывод: в них нет программной агрессии. Если бельтюков не трогать, то и они на­падать не станут. Другое дело, если сочтут, что мы пред­ставляем для них угрозу. Как, например, в данном случае. Угораздило же нас так залететь… И все же, все же… Если не плескать масла в огонь, есть надежда, что все как-нибудь обойдется…

- Нет, - твердо говорю я. – Сидим тихо. Никаких резких движений…

Чувствуется, что Пахом разочарован. Он порывисто вздыхает, сглатывает кипящие у него в горле слова, и сдавленным голосом поясняет:

- Вообще-то я пришел вас сменить.

- Вроде рано еще…

- Ну так вы вчера дежурили почти всю ночь…

Я смотрю в его желтоватые по-волчьи глаза:

- Вот что Пахом, не надо делать скидку на мой возраст. Во-первых, у меня бессонница, я сплю всего три-четыре часа. А во-вторых, ты же знаешь, что я стреляю лучше, чем кто-либо из твоих ребят. Да-да, именно так. В случае чего уж лучше я буду здесь, а не там.

Я нисколько не преувеличиваю. Стрелять меня научил отец аж пятьдесят лет назад. В те дни еще более-менее функционировал транс­порт, еще не вырубился интернет, еще кое-как работали банки и предприятия, а он уже понял, куда катится мир, и однажды, вернувшись домой, развернул клеенчатый сверток, в ко­тором, поблескивая никелированной щечкой, лежал «Малыш»: пять патронов, вес – четыреста девяносто грамм. На вот, возьми. Ты должен это освоить… Тренироваться мы с ним ходили в закрытый военный тир – рядом с домом, требовалось лишь запла­тить – и через три месяца я вполне уверенно клал все пять пуль в схематичный человеческий силуэт. Дежурный в тире даже как-то сказал, что у меня – способности… И, кстати, вовремя: еще через две недели отец исчез, просто не вернулся и все, пропал в безумных толпах вдруг выплеснувшихся на улицы. Города внезапно начали умирать, некому стало поддерживать их базисные функционалы.

- Да… - несколько завистливо говорит Пахом. – Стреляете вы, прям как в кино, супер… Мне бы так.

- Научишься. Главное – по-настоящему захотеть.

Я испытываю к Пахому учительские, а может быть, и отцовские чувства. Мы все испытываем родительские чувства к этому поколению. Это наше внезапное счастье, наша вера, наша отчаянная надежда, что жизнь не завершится на нас. Это те, кто пойдет вперед. Те, кому предназначено возродить человечество. Они еще не подозревают, какой длинный и тяжкий путь им предстоит.

- Ступай, Пахом, - говорю я. – Замена мне потребуется часа через три. И знаешь что? Ты Керима сюда пришли. Ночь, кажется, будет спокойной, а ему пора привыкать.

- А… – Пахом хочет что-то спросить.

Я чуть повышаю голос:

- Иди!

Пахом кивает и скатывается вниз по ступенькам. Он пока безоговорочно признает мою власть. Не знаю только, надолго ли это. Возможно, что через год, максимум через два до него внезапно дойдет, что реальная власть в локусе – это он. У него уже есть своя армия – двадцать крепких ребят, готовых исполнить любой приказ, ежедневные тренировки, просмотр видео с вос­точными единоборствами. Их еще слегка сдерживает родительский авторитет: все же возраст большинства от тринадцати до пятнадцати лет, родились, когда прошла вторая волна, но если наш локус, как предрекает Якоб, просядет до первобытно-об­щин­ного строя, Пахом станет вождем, тут нет сомнений. Я так и вижу его у костра, на котором поджаривается медвежий окорок: лицо в морщинах, в татуировках, привыкшее пове­левать, безжалостные волчьи глаза, рядом – шаман. Летят вверх пунктирные нити искр, доносится из лесных чащоб вой бельтю­ков, сидят вокруг суровые воины с копьями, и – темнота, темнота на всех континентах Земли, тысяча лет до появления цивилизации…

А спросить он, конечно, хотел, не позвонила ли Лайза.

Прошло две недели с тех пор, как сомкнулось над ней сферическое стекло саркофага.

Что я мог бы ему ответить?

Лайза, конечно, не позвонила.

И я думаю – нет, я в этом уверен – что она не позвонит уже никогда.

***

Альфар появился у нас в середине лета, когда «сиреневая чума» поразила уже почти половину хлебных плантаций. Заявку с пометкой «срочно!» мы подали наверх еще месяц на­зад, но бессмертникам требовались не менее двух недель, чтобы вырастить полноценную куклу. Ситуация между тем складывалась тревожная. Группа Роберта, пытавшаяся разобраться, в чем тут дело, довольно быстро признала свое бессилие. Они даже не сумели установить – это вирус или какое-то спонтанное генетическое перерождение.

- У нас не хватает знаний, - говорила Лайза, возвращаясь домой. – Если бы у нас было семьдесят человек, а не семь… Если бы у нас были настоящие биохимики и генетики… Если бы у нас было полноценное оборудование…

Она, конечно, была права. Но где это все взять? Мы даже их крохотную группу поддерживали с громадным трудом. А о рас­ширении штатов или о поиске оборудования речи быть не мог­ло. Это я, будучи мэром, понимал лучше других. Так что нам оставалось лишь беспомощно наблюдать, как день за днем расползается по плантации липкая плесень, как скукоживаются, по­крываясь трещинами, коричневые дыни плодов, как они отваливаются от веток и разламываются на части, обнаруживая дурно пахнущее, гнилое, в рыхлой паутине нутро. И опять-таки я как мэр уже понимал, что нам придется либо ограничивать экспорт хлеба в тверской и смоленский локусы, но тогда остаться фактически без бензина и без запчастей для машин, либо договорные обязательства все же выполнить, но тогда сесть на ограниченный пищевой паек до весны. Хорошо еще, что генные модификаты на личных участках пока выглядели нормально (Лайза проверяла их чуть ли не каждый день), так что настоящий голод нам не грозил.

В общем, я облегченно вздохнул, когда наблюдатели наконец сообщили, что бессмертник вышел из саркофага. У Научного центра, куда я прибыл через двадцать минут, уже собралась чуть ли не половина поселка. Это было понятно. Последний раз бессмертник (его звали Дромм) посещал нас около десяти лет назад, чтобы картографировать геном нового поколения. А десять лет – это приличный срок. Всем хотелось узнать последние новости Виртуала. Закончилась ли Великая галактическая война? Действительно ли бессмертники умирают, так же как обычные люди? Будет ли Группа друзей Земли и дальше оказывать нам помощь? А некоторые, особенно из пожилых, даже интересовались судьбой родственников, хотя с момента Исхода прошло уже более полувека.

Правда, когда бессмертник выбрался из пикапа, на котором его привез лично Пахом, стало ясно, что по крайней мере сегодня никаких ответов они не получат. Лицо у прибывшего было зем­листое, ноги, которые как бы подламывались, он еле-еле пе­ре­ставлял, иногда ощутимо пошатывался, и двое сопровождающих тут же тянулись, готовые его подхватить. Что ж, состояние вполне ес­тественное. У кукол, которые выращивают бессмерт­ники, мозг совершенно пустой, но именно потому вжив­ление в него личности дается с большим трудом. Процесс это очень болезненный и опасный. Требуется опре­де­ленное вре­мя, чтобы со­знание и тело срослись в нечто единое. Бес­смертнику чуть ли не с нуля приходится учиться ходить, ориентироваться, говорить. Так что об­щение пришлось пока отло­жить. Альфара – так он представился нам – просто направили в медпалату, приготовленную для него тут же в Центре. Однако к чести его надо сказать, что уже на сле­дующее утро он потребовал провести его на плантации. И хоть чувствовал он себя еще не очень уве­ренно: дышал мелко и часто, некоторые слова произно­сил так, что их было не разобрать, но все же, как вечером ра­достно сообщила мне Лайза, работа пошла.

Работа в самом деле пошла. Буквально через неделю Альфару удалось показать, что «сиреневая чума» – это именно вирус, а не лавина мута­ций и не тотальный генный распад. Правда, это какой-то особенный вирус, зародился он сцепкой генных фрагментов самих хлебных деревьев. Этого невозможно было предвидеть. Зато блокировать данный вирус было легко. Главная трудность здесь заключалась в монтаже биохимической линии. И вот тут настоящее чудо совершил наш Гайнутдин, собравший модификатор черт знает из чего: из каких-то трубочек, ванночек, колбочек, наскоро смонтированных дозаторов. Про­ра­ботал этот модификатор чуть более суток, но этого хватило, чтобы набрать необходимое количество «плазмы». А уж потом мы всем поселком впрыскивали ее в межузлия хлебных дере­вьев, в те родничковые сочленения, куда с трудом протискивалась игла. А еще через неделю стало понятно, что кризис купирован, и зиму мы как-нибудь проживем. Конечно, почти треть урожая мы поте­ряли, но масштабная катастрофа предотвращена.

Не могу не сказать, с какой радостью я держал в руках пер­вую выздоровевшую дыню, как похлопывал ее по чуть ноздреватой, ребристой, теплой, коричневой кожуре, как отщипывал от нее плотную верхнюю корку и как, наслаждаясь, жевал, ощу­щая вкус свежеиспеченного хлеба.

Кроме того Альфар – опять-таки с помощью Гайнутдина – тщательно обследовал наш энергетический блок, и, по его заключению, все там работало как часы. А главное – будет работать еще минимум тридцать лет, пока реактор не прогорит, не остановится автоматически и не остынет.

Ну, тридцать лет – срок большой. За тридцать лет, как я надеялся, мы что-нибудь сообразим. Поставим, например, простенькую электростанцию на реке. Гайнутдин уже подсчитал, что нам это вполне по силам. Во всяком случае об энергообеспечении пока можно было не волноваться.

Смутную тревогу породила во мне лишь пресс-конференция, которую Альфар провел, как только на плантациях стал вырисо­вываться определенный успех. Внешне, впрочем, все выглядело нор­маль­но: большой зал Научного центра был забит битком, сто­яли в проходах, а для тех, кому не хватило мест, вынесли зву­ковые ко­лонки на площадь. Альфар очень благожелательно ответил на все вопросы. Да, действительно, Великая галактиче­ская война до сих пор продолжается. Кто в ней побеждает, пока сказать не­возможно. Вполне вероятно, кстати, что в ней в принципе не может победить ни одна из сторон. Лично он, Аль­фар, этим он­то­логическим перфор­ман­сом не слишком интересу­ется. Ведь война – это надо учесть – затрагивает лишь тех, кто сам выбрал данный сюжет… Да, действительно, смерть в виртуальных мирах – окончательная, никаких резерв­ных копий, ре­кон­струирования, за­пасных жизней у бессмертников нет. Копи­рова­ние личности во­обще технологический нонсенс: копия, если ее все же со­здать, не есть вспомогатель­ная или резервная жизнь, копия тут же превращается в само­сто­ятельную мыслящую единицу, прин­ци­пиально отличаю­щуюся от ориги­на­ла. Фак­тически копия – это уже другой чело­век… Да, я по­вто­ряю, бессмертники умирают, но смерть в Вирту­але – это ис­ключи­тельно личный выбор, ни в ко­ем случае не что-либо навязанное извне. А так – длительность нашей жиз­ни не ограничена… Нет, детей – в земном смысле это­го слова – у нас действи­тельно нет. Созда­ние в Виртуале ре­бенка опять-та­ки техно­логически невоз­можный процесс. Я знаю, конечно, что суще­ствуют миры, где практикуются тради­ци­онные семей­ные от­но­шения, но и там дети не представляют со­бой само­стоятельные сущности бытия, а лишь игро­вые кон­структы, пусть даже с неопределенным характером действий…

Далее Альфар подтвердил, что Группа друзей Земли по-прежнему существует. За истекшее десятилетие она даже несколько увеличилась… Только не считайте нас некими сверх­людьми, заметил он. Просто Виртуал позволяет закачивать в сознание человека неограниченное количество информации. То, на что у вас уходят годы, мы осваиваем за пару секунд… Мы, как и раньше, будем оказывать вам всю возможную помощь, но имейте в виду, что мы не умеем творить чудеса…

Пресс-конференция продолжалась около часа. Вопросов бы­ло немного, и, на мой взгляд, это свидетельствовало о том, что пути людей и бессмертников окончательно разошлись. У нас почти не осталось точек соприкосновения. Однако это было нормально. Чего-то подобного я, признаться, и ожидал. Тогда откуда взялась эта тревога? Почему мое сердце лизнул холодный лягушачий язык?

Как я был безнадежно слеп в те дни!

Как я глупо радовался, когда следовало бы бить в набат!

Как я мог не видеть того, что было у меня буквально перед глазами!

Дело, разумеется, заключалось в Лайзе. За последний год она, точно вылупившись из детства, волшебно преобразилась. Только что бегал подросток с исцарапанными коленками, и вдруг начала шествовать дева, ступающая вроде бы по земле, но вместе с тем словно и не касающаяся ее. Помню, я обомлел, увидев, как смотрит ей вслед какой-то четырнадцатилетний пацан.

Якоб, с которым я поделился новостью, философски заметил:

- Дети покидают родителей. Так устроена жизнь. Ты не сможешь ее удержать.

- Я и не собираюсь ее удерживать, - сердито ответил я.

И Яков скептически поднял брови:

- Ну-ну…

А через месяц после этого разговора, когда к нам пришел караван из тверского локуса, пригнавший в обмен на мясо, фрукты и хлеб почти новенький грузовик, глава каравана, мужик лет сорока, лысоватый, с аккуратно постриженной бородой, кивнув на Лайзу, спросил:

- Не продашь? Могу еще один грузовик предложить.

- Это моя дочь, – несколько ошарашенно сказал я.

- Потому и спрашиваю. Хороший генетический материал. Могу еще запчастей подбросить. Договоримся?.. Ну – нет, так нет…

Я пересказал это Лайзе как анекдот. И она, хихикнув, ответила:

- Надо было запросить два грузовика.

Собственно анекдотом это было только отчасти. Из ее возрастной категории в нашем локусе наличествовали лишь Пахом и Роберт, более – никого. Роберт был старше ее на год, Пахом – на пять лет. Оба, как я заметил, уже напряженно поглядывали на нее. Ни о чем спрашивать и тем более ничего советовать я не решался. Сердцем я, разумеется, был за Роберта, но умом пони­мал, что будущее, скорее всего, принадлежит Пахому. Конечно, это будущее меня не прельщало. Однако, есть ли будущее у Роберта – это еще вопрос.

Короче, за Лайзу я тогда особо не беспокоился. Я, разумеется, видел, что она необычайно оживлена, однако воспрял духом в эти месяцы и весь наш локус. Все-таки приход бессмертника имел для нас большое значение. Он сильно скрашивал то довольно-таки монотонное существование, которое мы вели. Ну какие у нас происходили события? Сняли один урожай с плантаций – обменяли его на запчасти, технику и бензин, сняли второй урожай – сделали то же самое. Сенсорный голод: однообразный сельскохозяйственный цикл. А тут вдруг гость из загадочного Виртуала. Не мессия, конечно, но типологически – тот же феномен.

Ничего удивительного, что Лайза горела энтузиазмом. Уже в семь утра она усаживалась на велосипед (их у нас, правда не с дутыми шинами, а с литыми, сохранилось несколько штук) и, наворачивая педали, мчалась в Научный центр. А когда поздно вечером возвращалась, то у нее розовели щеки, сияли глаза, она, захлебываясь, рассказывала, чем они занимались весь день: как готовили сыворотку для синтеза антител, каким чудом Гайнутдину удалось запустить второй автоклав, какие мощные биохимические схемы скачал для них из Виртуала Альфар – чтобы по-настоящему в них разобраться, потребуется, вероятно, несколько лет!..

Об Альфаре она вообще говорила почти непрерывно. Альфар – то, Альфар – се, Альфар – третье, пятое и десятое. И знает он в сто раз больше, чем мы, и считает, точно у него в голове компьютер, и мысли высказывает иногда такие, что от них просто дух захватывает. Бессмертник у нее с языка не сходил, и будь Альфар обыкновенным земным человеком, я бы, конечно, что-нибудь заподозрил. Тем более с его умопомрачительной внешностью. Ведь бессмертники – об этом еще Дромм говорил – выращивая кукол для пребывания на Земле, делают не просто стандарт, а на основе специальной программы придают им физический облик, инстинктивно вызывающий у человека симпатию. Таким образом облегчается коммуникация. Потому Альфар и выглядел как молодой бог: отточенные черты лица, синева ярких глаз, русые, цвета теплого хлеба, прямые волосы, одновременно – необычайная мягкость общения, всегда внимательно выслушает, всегда выделит из сказанного некую интересную мысль, всегда даст понять, что собеседник ему необычайно приятен. Повторяю: будь Альфар земным человеком, до меня бы сразу дошло. Но ведь он представлял собой куклу, биологический суррогат, который – и Лайза не могла об этом не знать – способен был функционировать не более девяноста дней. Далее искусственный конформат нейроархитектоники начинал распадаться, и бессмертник, чтобы остаться в живых, должен был возвращаться в свой Виртуал.

В чем тут было дело, Альфар не знал, говорил, что нужны специальные исследования, провести, которые можно лишь на Земле. Но проводить их было попросту некому: даже в Группе друзей очень немногие отваживались облечь свою личность в неустойчивые биологические одежды. Ведь случись что – это смерть. К тому же архаическая биология накладывала множество неприятных ограничений: нельзя было мгновенно перемещаться в пространстве, нельзя было летать, нельзя было трансформироваться в другие тела, нельзя было мгновенно получить нужные сведения – для этого следовало сформировать специальный канал.

- А физические контакты – вообще ужас, рукопожатие например. Я уж не говорю о том кошмарном, отвратительномспособе, которым вы делаете детей…

Это он, сильно смущаясь, вероятно боясь обидеть, сказал лично мне.

Так что никаких таких подозрений мне даже в голову не приходило. Я просто радовался тому, как быстро тянутся вверх посадки хлебных деревьев, прикидывал, что Научный центр после реновации, произведенной Альфаром, сможет функционировать, вероятно, еще три – пять лет, испытывал облегчение от того, что в ближайшее время не придется думать об энергетике.

Тревогу, лизавшую сердце, я заглушал текущими достижениями.

Личные проблемы отходили на задний план.

Я был совершенно спокоен.

И так продолжалось до того злосчастного дня, когда был убит бельтюк.

***

Свою будущую жену я впервые увидел на ступеньках лестницы, где она сидела в полном отчаянии, подперев голову кулачками и тихо всхлипывая. Ее звали Жанна. Она ничего не ела уже два дня. Заслышав мои шаги, она подняла лицо, и безнадежным горем заблестели на грязноватой коже дорожки слез. Мне в это время было четырнадцать лет, ей девять. Она доверилась мне, потому что я, на ее взгляд, был недостаточно взрослым. Взрослых Жанна боялась. Ее история зеркально отражала мою: мать (отца Жанна не помнила) сказала, что идет за продуктами, и сгинула без следа. Жанна провела в пустой квартире четверо суток, а потом решила ее поискать. Она благополучно дошла сначала до булочной с разбитой витриной, потом до угла улицы, где была школа – дальше ей ходить в одиночку было запрещено. Однако мамы нигде не было. Тогда она все же еще немного прошла, но тут откуда-то хлынула толпа диких людей: все кричали, толкались, ее понесло этой сумасшедшей волной, а когда она вывернулась в пустоту какого-то переулка, то увидела, что двое взрос­лых мужчин схватили третьего и с размаху ударили его головой о стену. А потом ударили еще раз. И он вдруг захрипел и задергался, будто собираясь плясать, упал лицом вниз, опять стукнулся головой, она у него треснула и вывалились наружу несколько серых мокрых комков. Тогда Жанна тоже стала кричать, и побежала, не зная куда, и выбежала на соседнюю улицу, и пробежала какой-то крошечный сквер, и вдруг увидела приоткрытую дверь парадной, и, задыхаясь, взбежала по лестнице на последний этаж, и села там на ступеньки, и начала тихо плакать, поскольку знала, что если долго и тихо плакать, то все как-то налаживается.

Я ее немного умыл (воды у меня было еще половина ванной и два ведра), накормил комьями крупяной липкой каши с консервированными ананасами, напоил чаем, который заварил на импровизированном костерке, и она сразу же провалилась в сон, как бы переложив груз забот на меня. Время от времени она вновь начинала всхлипывать, но не просыпалась и успокаивалась через пару минут. А я сидел в некотором отупении, смотрел на нее и все отчетливей понимал, что нам надо срочно выбираться из города.

Истекала вторая неделя хаоса. Уже вовсю шли грабежи, витрины большинства магазинов были разбиты, кое-где вспыхи­вали пожары, которые никто не тушил, было много мертвецки пья­ных, храпящих прямо на тротуаре, по улицам шатались почувствовавшие себя хозяевами кодлы хмырей: сегодня мне пришлось дважды стрелять, правда поверх голов, а позавчера меня прихватила в универсаме банда парней, считавших этот район своей территорией; вывернуться мне удалось лишь потому, что среди них оказались Петик и Васик из нашей школы. Убитых я видел несколько раз, причем однажды – девочку как раз возраста Жанны, по ней ходил здоровенный взлохмаченный кот, который отвратительно зашипел и сверкнул на меня глазами мрачного хищника.

Никто не ожидал, что все рухнет так быстро. Отец, например, полагал, что ситуацию, пусть даже после значительных потрясений, все же удастся стабилизировать. Между прочим, он сам тест на виртуализацию прошел без труда, мог бы запросто эмигрировать, но остался в реальном мире из-за меня. Мне же вход в Виртуал был закрыт. А когда все начало явно и безнадежно обваливаться, он заставил меня вызубрить адрес Якоба, старинный его приятель, кажется еще с университетских времен: если со мной что-то случится, пойдешь к нему… Так что на следующее утро, мы с Жанной доели остатки каши, посовещались немного, как нам устроить свою дальнейшую жизнь, а затем я собрал рюкзак, набив его продуктами и одеждой, взял Жанну за руку, и мы двинулись в путь, стараясь выбирать самые спокойные улицы.

Скажу сразу: с Якобом нам фантастически повезло. Мы добрались до его дома, как раз в тот момент, когда два внедорожника, настороженно фырча, уже выползали из подворотни. При­ди мы на пять минут позже, и все. В машинах сидела спаянная компания – шесть человек. Выяснилось, что Якоб (я вслед за отцом буду называть его так), вовсе не считал, что ситуацию удастся стабилизировать, и пока еще кое-как работали телефоны, обзвонил всех, кого мог, найдя пятерых, также не преодолевших тест на вирту. Более того, сумел их убедить, что из мегаполиса надо немедленно уезжать. В этой пятерке оказался и Николай Егорович, профессор Сверчков, сотрудник Института генетики, заведующий лаборато­рией, доктор наук, он и предложил использовать в качестве ба­зы их опытную площадку, расположенную сравнительно неда­леко от Москвы. Здесь нам во второй раз фантастически по­везло. На этой базе имелся и не­большой поселок из аккуратных двухэтажных домов, к моменту нашего появления уже совершенно пустой (из сотрудников мы застали там лишь трех человек), и прекрасно оборудованные ла­бо­ратории, и мастерские, и автономный мини-реактор, запу­щенный всего два года назад. Они и стали основой нашего Науч­ного центра. Но главное – там были плантации хлеб­ных и даже мясных деревьев, совер­шенно новая технология, ее еще только предполагалось внед­рять. Это сильно облегчило нашу первич­ную адаптацию, по­скольку города и прилегающие к ним районы стали не без­опасны. А сам Николай Егорович через полгода погиб, когда какая-то банда хмырей попробовала захватить наш локус. К тому времени даже хмыри уже сумели сообразить, что в мегаполисах далее существовать невозможно, никто больше не будет обеспечивать их электричеством, продовольствием и водой, что все награбленные ими богатства – лишь мертвый груз: теперь ценятся не золото и бриллианты, а оружие и еда, и потому стали, как варвары в Средневековье, захватывать имен­но мелкие города, чтобы превратить население их в рабов. Так случилось с тверским локусом, затем с костромским, и особенно с южными локусами, которые начали контролироваться различ­ными этническими сообществами. Так что Николай Егорович обес­печил нам мощный старт. Неизвестно, как сложилась бы на­ша судьба, обоснуйся мы где-нибудь в другом месте. Якоб после смерти его сильно переживал: профессор Сверчков, по­ми­мо все­го, был еще и талантливым биохимиком, без него нечего было и думать о каких-либо серьезных исследованиях. Роберт со всей своей группой пока осваивал лишь самые азы нужных наук.

В общем, у нас образовался один из самых благополучных локусов. Население наше быстро росло и уже в первый год достигло четырехсот человек. Кое-кого, правда, пришлось позже изгнать. Тут Якоб был непре­клонен: и криминальные элементы, и политические экстремисты, и религиозные фанатики, откуда-то просачивавшиеся к нам, вычищались им железной рукой. Ина­че, утверждал он, нельзя. Иначе начнутся внутренние раздоры, а для небольшого сообщества – это смерть. Якоб был удивительно прозорлив. И я считаю, что во многом благодаря ему мы без особых жертв пережили первый, самый сложный органи­зационный период, когда все вокруг рассыпалось быст­рее, чем удавалось связать, – подняли наше хозяйство, запустили агротехнический цикл, обустроили жизнь, которая поначалу с ужас­ным надрывом, но все же кое-как заковыляла вперед, успешно отбили нападение нескольких банд хмырей, нанесли тяжелое поражение тверякам, который пытался взять нас под контроль, нала­дили коммуникации и торговый обмен с другими локусами, но главное, опередив всех остальных, установили кон­такт с Груп­пой друзей Земли, образовавшейся в Виртуале, – они здорово помогли нам и советами, и информацией, а иногда даже личным участием. И Дромма, и Ариэля, бывшего до него, я вспоминаю с благодарностью до сих пор.

Единственное, что, по словам Якоба, отравляло наше существование, что мрачной тенью небытия придавливало всю нашу жизнь, был длительный репродукционный тупик: первый ребенок, Пахом, родился в локусе лишь через тридцать пять лет, когда все надежды уже иссякли и мы уже начинали считать себя последними людьми на Земле. Он был для нас как манна с небес. Затем, через пять лет, также внезапно появились на свет Роберт и Лайза, а в последующие три года, как грибы после дождя, прорезалось к нашей радости аж целое поколение: пять­десят восемь вполне здоровых, крепеньких, розовощеких младенцев. Якоб тог­да ска­зал, что, видимо, биология хомо сапиенс посте­пенно нор­ма­лизуется: после долгих десятилетий репрессии соб­ственно человеческого мы возвращаемся к естественному уров­ню вос­производства. Теперь надо надеяться, что это новое по­коление будет фертильным, и человек как перспективная био­логическая культура начнет вновь осваивать пустынные конти­ненты.

Якоб был нашим мэром более тридцати лет и, как я понимаю теперь, став мэром после него, заложил мировоззренческие ос­новы нашего социального существования. Он называл систему своего правления «дирижизмом»: мэр избирается, демократиче­ски, но после выборов получает почти неограниченные полно­мо­чия. Главное, говорил он, избегать крайностей, не должно иметь преимуществ ни крикливое меньшинство, требующее не­мед­ленно все изменить, ни упертое, консервативное большин­ство, стремящее оставить все как есть. В первом случае мы по­лучаем хаос, во втором – застой, как правило, заканчивающийся социальным взрывом. Искусство политики как раз и заключа­ется в том, чтобы поддерживать баланс между двумя этими идеологическими аб­со­лютами, не позволяя ни одному из них одержать окончательную победу. Двадцать пять лет мы беседовали с ним на эти темы: об истории, о социологии, о религии, о природе власти, о человеческой психике. Это, как я опять-таки пони­маю теперь, был мой персональный курс по теории и практике управления государством. Ничего удивительного, что когда Якоб подал в отставку, а ему к тому времени было уже семьдесят девять лет, то на пост мэра почти единогласно избрали меня. И ведь я, вероятно, стал неплохим мэром. Во всяком случае, недавно мои полномочия подтвердили уже в третий раз.

Правда, сейчас ситуация была несколько иная, чем во времена Якоба. Героический период у нас сменился эпохой устойчивого и относительно спокойного состояния. Явных угроз на горизонте не наблюдалось, и я вовсе не был уверен, что теперь нам так уж необходимы дирижистские методы. С другой стороны, нельзя не учесть, что мы, хоть и гораздо медленнее, чем раньше, но все же сползаем еще по склону технологической деградации, и мне в мои шестьдесят с лишним лет скоро тоже при­дется сделать свой выбор.

Собственно особенно выбирать было не из чего.

Ситуация, на мой взгляд, была предельно проста.

Если мы в ближайшие годы сумеем нащупать дно и, оттолкнувшись от твердой почвы, медленно двинемся вверх, тогда это будет Роберт. Если же до дна еще далеко, и мы все же провалимся в архаические доиндустриальные времена, то это будет Пахом.

Впрочем можно не торопиться.

Время у нас еще есть.

Так я думал в эти жаркие летние дни, постепенно складывающиеся в недели.

И – ошибся.

Оказалось, что времени у нас уже нет.

***

Я хорошо помню то утро, когда мир дрогнул и начал разваливаться на части. Ничто, разумеется, этого не предвещало. Утро было ясное, солнечное. По небу неторопливо плы­ли редкие вспененные облака. Я как обычно находился у себя в кабинете и пытался – уже в который раз – свести воедино имеющиеся у нас ресурсы. Картина вырисовывалась не слишком радостная. «Хлебный кризис» мы благодаря Альфару, кажется, преодолели, но последствия его все равно явственно ощуща­лись. Как ни прикидывал я набор наших возможностей, как ни раскладывал перед собой замысловатый пасьянс, но все равно получалось, что при­дется по крайней мере месяца на четыре прикрыть деятельность научников, перебросить эти семь человек на сельскохозяйственные работы. Иначе хлеба до весны нам не хватит. Я понимал, что Роберт будет резко возражать против этого, но другого выхода, на мой взгляд, просто не было.

Ситуацию усугубляла стандартная наша проблема. Несмотря на население почти в тысячу человек, у нас катастрофически не хватало рабочих рук. Большинство граждан локуса относилось к моей возрастной категории, то есть от шестидесяти до семиде­сяти и больше лет. У нас даже сорокалетних практически не бы­ло. Нижняя граница – полтинник, те, кто попал в локус груд­ными детьми. А новое поколение – это в основном двенадцати и тринадцатилетние, им еще требовалось хоть чуточку подрасти. Лайза, Роберт, Пахом – счастливое исключение.

Я подумал с тоской – тоже уже в который раз – что экспедицию в Старый мир при моей жизни, вероятно, организовать не удастся. А как было бы хорошо! Разжиться бензином, пригнать хотя бы пару крепких грузовиков, набрать всяких нужных нам хозяйственных мелочей. Может быть, и работающие компью­те­ры удастся где-нибудь раскопать, мой-то уже совсем сдох: вдруг ни с того ни с сего выключается, то и дело приходится перезапускать. Ах, как было бы хорошо! Последнюю экспедицию в Старый мир мы посылали лет десять назад и запастить тогда всем удалось очень существенно. Правда, потеряли при этом трех человек – броди­ли еще по окраинам городов остаточные банды хмырей… Но ведь опять же – кого послать? Ближайшие поселки подчищены, а до перспективного города – километров двести да еще через обва­лившиеся мосты. И это на наших стонущих всеми суставами, гру­зовиках. Тринадцати­лет­них мальчиков не пошлешь. Тем бо­лее, что легенды, которые иногда нехотя рассказывают тверяки – да и из других локусов тоже слухи доходят – о гигантских улит­ках, плюющихся ядом, о мертвых поселках, где поперек улиц протянута паутина в канат толщиной – могут оказаться вовсе не легендами, а чистой прав­дой. Наши бельтюки – хороший тому пример. Якоб, кстати, счи­тает, что таким образом про­являет себя взрывной биосферный ароморфоз: все, что раньше сдерживалось антропогенным дав­лением, теперь пузырями мутаций выплеснулось наружу. В общем, как ни жаль, но экспедицию придется отложить на несколько лет.

Вот примерно таким размышлениям я предавался, когда ко мне в кабинет не столько даже вошел, сколько ввалился Пахом, плюхнулся в кресло перед моим столом и сквозь стиснутые зубы процедил, что есть разговор.

Минут пять я не мог понять, в чем там дело. Пахом нечленораздельно мычал, тряс головой, хрустел пальцами, как будто хотел их обломать, лицо его раскраснелось, глаза сверкали, звуки на губах пузырились и не складывались в слова. Наконец я разобрал, что речь идет об Альфаре и Лайзе: будто бы Альфар уже давно ухаживает за ней, и будто бы Лайза – Лайза! – отвечает ему взаимностью.

- Что за бред! – растерянно пробормотал я. – Он же кукла. Ему жить в этом облике остается меньше пяти недель. Потом он уйдет навсегда.

Однако Пахом, также запинаясь и мекая, будто преодолевая судорогу внутри, сообщил, что вот только что, час назад, он собственными глазами видел, как Альфар привлек Лайзу к себе, и они, по его словам, даже поцеловались.

- Это за Центром… В районе Холмов… Они ходят туда вдвоем каждый день…

Передо мной сидел уже не будущий политический лидер, не предполагаемый вождь, исполненный уверенности и правоты, а хлюпающий носом мальчишка, жалкий, растерянный, у которого вдруг жестоко украли любовь. У него прыгали губы. У него ки­пела едкая влага в глазах. Я боялся, что он сейчас разрыдается. Но еще больше поразило меня то, что он выдавил из себя в следующую секунду. Смутная тревога, которую я чувствовал в последние дни, вдруг кристаллизовалась гранями льда, и они укололи мне сердце.

- Что-что-что?.. Пожалуйста, повтори…

И Пахом, кривясь всем лицом, повторил, что Лайза, оказывается, успешно прошла цифровое обследование и теперь может в любую минуту вознестись в Виртуал.

- Она сама мне это сказала!.. Сама!..

Через пять минут я уже летел на мопеде к Научному Центру. Мотор трещал, встречные с тревогой оборачивались мне вслед. Все знали, что мопед из-за дороговизны бензина я использую лишь в крайнем случае, и если сейчас стремглав мчусь на нем, значит опять что-то стряслось.

Впрочем мчусь – это, конечно, преувеличение. На наших самодельных шинах и по нашим дорогам двадцать пять километров в час – это предел. Трясло так, что я едва удерживал руль. Но еще больше меня трясло от внезапной ненависти к Альфару. Все мелочи, все странности, все происшествия последних недель вдруг сложились в четкую и до ужаса пугающую картину. Я понял, что Пахом говорил чистую правду. То, что еще вчера казалось абсо­лютно немыслимым – Альфар и Лайза – сегодня стало ре­альностью. И уж не знаю, какие чувства в действительности испытывала моя девочка, но со стороны Альфара ни о какой люб­ви речи не было. Я в этом нисколько не сомневался. Он просто жаж­дал пригубить новые ощущения – чисто физические, зем­ные, те, которые не мог дать ему Виртуал. Вот от чего меня, как в лихорадке, трясло. Но даже это, признаюсь, не было глав­ным. Мой страх за Лайзу затмевала другая мысль. Если наше новое поколение – не имеет значения по каким причинам – об­рело способность пройти вирту-тест, то для них это будет вели­кий и непреодолимый соблазн. Сейчас они не знают никакой дру­гой жизни, кроме той, что видят вокруг: существует локус с его по­вторя­ющимся сельскохозяйственным циклом, существует пустая Земля, которая когда-нибудь им будет принадлежать, суще­ст­вует работа, которую, хочешь не хочешь, а надо исполнять день за днем. Им не с чем сравнивать. У нас в локусе даже нет очков виртуальной реальности. Никто, кроме моих сверстников, не зна­ет, что это такое. Но если перед ними вдруг распахнется сверкающий Виртуал, если они воочию узрят пылающие звезд­ные пажити, гигантские флотилии звездолетов, сражающиеся не на жизнь, а на смерть, крылатых драконов, волшебные горы с неисчерпаемыми сокровищами, старинные замки, манящие не­опи­суемой красотой, если в руках у них окажется магия порождающая и лед, и огонь, если они вдруг поймут, что будут исполнены самые тайные их желания, спрятанные в глубинах души, то обычная жизнь покажется им серенькой и убогой, кратким мигом по сравнению с великолепным бессмертием, которое предлагает им Виртуал.

Смогут ли они преодолеть искушение?

Смогут ли они отказаться от призрачных наслаждений ради «реальной» реальности?

Я не был в этом уверен.

И потому, когда на мой нетерпеливый сигнал, выскочил из дверей лаборатории Роберт, я буквально, как лев, зарычал на него:

- Где они?

Как ни странно, Роберт меня сразу же понял и махнул рукой в сторону зеленых холмов.

Лучшего месте для романтических свиданий найти было нельзя. Всхолмленная равнина тянулась до самого горизонта. Множество лощин могло надежно скрыть парочку – и не одну – от постороннего взгляда. Я оставил мопед у самого высокого склона и, слегка оскальзываясь на сочной траве, взбежал на­верх. Ни Альфара, ни Лайзу я в этом травяном океане, разумеется, не увидел, зато на другой стороне холма, обращенной, кстати, к недалекому лесу, я заметил нечто такое, что заставило меня вздрогнуть и замереть. Сначала я просто не поверил своим глазам, но затем, осторожно, чтобы не соскользнуть, спустившись до середины, убедился, что они меня не обманывают. В лощине, среди измятой травы, среди лохмотьев дерна, вывернутых из земли, неестественно раскинув хитиновые суставчатые конечности, лежал мертвый бельтюк.

Я вдруг остро почувствовал полную свою беззащитность. Оружия – ну не винтовку, так хоть пистолет – я, как назло, с собою не взял, до кромки леса, как в тину, погруженного в сумрачный жар, отсюда было метров сто пятьдесят, и хотя уже давно было известно, что днем бельтюки на открытые места практически не выходят, не любят они прямой солнечный свет, но это, так сказать, вообще, а в частности, в данном конкретном случае, ожидать можно было всего.

Хорошо еще, что я не забыл прихватить с собой радиотелефон. Уже через двадцать минут послышалось рычание мучающегося натугой мотора, небольшой пикап, переваливаясь на кочках, выполз из-за холма, посыпалась из его кузова команда Пахома, все с винтовками – и воззрились на мертвого бельтюка в такой же оторопи, как и я.

За эти двадцать минут я, то и дело оглядываясь на лес, успел осторожно исследовать всю лощину, обнаружил, что хребет бельтюка разломлен на две части, вероятно попаданием пули, и что, вероятно, такая же пуля разорвала ему подбрюшье, где расположен был двигательный мозг – брызги творожистой слизи усеивали траву. Судя по тому, как поверхность слизи под­сохла, произошло это час или два назад. В свою очередь, вывернутый дерн, из­мочаленные ветви кустов свидетельствовали, что схватка была на редкость ожесточенная. Однако самое интересное я обнаружил несколько в стороне. От лощины тянулся явствен­ный след и ориентирован он был вовсе не в сторону леса. Трава на следовом треке уже почти распрямилась, но все-таки про­смат­ривался он достаточно ясно. А когда я, держась, естественно, сбоку, немного прошел по нему, то увидел на плешине песча­ника, просвечивающей из травы, капельки синеватой, густой, тоже уже подсыхающей жидкости.

Ее я и показал Пахому в первую очередь.

Надо сказать, что Пахом уже взял себя в руки и ничем не напоминал растерянного мальчишку, всхлипывавшего у меня в кабинете. Сейчас с его дочерна загорелым лицом, с его острым носом, подбородком и скулами, с его лихорадочно поблескивающими глазами он скорей походил на индейца, выслеживающего врага.

А когда он, осмотрев синеватую кровь, распрямился, его губы раздвинулись, высветив нехороший оскал.

- Бессмертник… - процедил он сквозь зубы. – Видимо, охотился здесь…

- Да, он ранен…

- Лучше бы бельтюк его разорвал…

Я тоже так думал, но не стал произносить этого вслух.

Пахом между тем оглянулся на свою команду. Все замерли, подтянулись, осознавая серьезность момента. Лишь осторожно поглядывали на лес. Вероятно, от близости древесного сумрака им было не по себе.

Пахом, не торопясь, посмотрел на каждого по отдельности.

А затем перехватил поудобней винтовку.

Слышно было, как вокруг стрекочут кузнечики.

- Ну что же… Двинулись… – негромко приказал он.

К Порталу мы вышли примерно через полчаса. Его слегка втиснутые друг в друга, монохромные, ячеистые купола возвышались над травой и кустарниками, как жилища пришельцев. Собст­венно это и были жилища пришельцев – врата в иной мир, отку­да нисходили к нам боги. Там аргоновым пурпуром светилась дуга транслятора. Там, открыв сферические объятия, ждал переселенцев автоматически настроенный саркофаг. Там в стек­лянных реакторах пузырилась желтоватая биомасса, готовая синтезировать куклу, вселившись в которую бессмертник полу­чал возможность физически существовать на Земле. Я никогда не был внутри, но я хорошо представлял себе все это по видеофильмам. Именно в такой кукле пришел к нам Альфар. И именно в такой кукле теперь к нам явился Охотник.

То, что это Охотник, я понял сразу. У нас Охотники никогда прежде не появлялись, но слухи о них распространялись по всем локусам. Дескать, существует в Виртуале такое сообщество, ко­торое превыше всего ценит физический риск. Членом его может стать только тот, кто лично убил крупного хищника на Земле. Причем чем свирепее хищник, тем больше чести охотнику – не знаю, правда, зачем эта честь была им нужна. Говорили также, что иногда они охотятся и на людей. А уж бельтюки с их ядови­тыми хелице­рами, с их ногощупальцами, могущими перекусить локте­вую кость (Григолу, убившему бельтюка, это пришлось ис­пытать на себе), с их умением нападать четко скоорди­ниро­ванной стаей – добыча, несомненно, престижная.

Правда, престижной она являлась лишь для Охотников. А для нас мертвый бельтюк означал войну с непредсказуемыми последствиями. Двадцать лет назад нам уже пришлось воевать с бельтюками, и мне вовсе не хотелось повторять тот трагический опыт сейчас.

По-моему, даже у Пахома пыла убавилось. Все-таки одно дело слушать рассказы о бельтюках, просматривать записи, кстати не слишком высокого качества, и совсем другое – столкнуться с бельтюком, что называется, лоб в лоб, вплотную увидеть эти зазубренные шипы, эти жвалы с капельками темного яда, эти нечеловеческие, выпуклые, фасеточные, фиолетовые глаза.

Вряд ли Пахом теперь будет так уж рваться в бой.

В общем, мы стояли перед серой твердью Портала – по колено в траве, слегка оглушенные жарким летним безмолвием. Овальная дверь, естественно, была заперта. Индикатор, указывающий текущий режим, горел зеленым огнем.

Было ясно, что Охотник от нас ускользнул.

Честное слово, я испытывал от этого некоторое облегчение.

Что мы стали бы делать, если бы настигли его?

И лишь в этот момент до меня вдруг дошло, почему собственно я здесь очутился. Я обернулся к Пахому, которые, видимо, пребывал в некоторой растерянности и не столько сказал, сколько прохрипел севшим от волнения голосом:

- Где Лайза?.. Вы ее по дороге не встретили?.. Пахом, очнись!.. Где сейчас Лайза?..

***

Кричали, кажется, все. Собственно не кричали, но говорили такими раскаленными голосами, что казалось, будто в воздухе стоит сплошной крик.

Прежде всего кричал я сам. Я требовал, чтобы Альфар немедленно объяснил всем нам, откуда в нашем локусе появился Охотник, кто ему разрешил здесь убивать, каким образом это можно пресечь, вообще – предотвратить в дальнейшем аналогичные инциденты? Одновременно я требовал, чтобы он выложил нам всю информацию о бельтюках, которая есть в Виртуале. И заодно – какую помощь может нам оказать Группа друзей? Если уж вы загнали нас в этот кошмар, будьте любезны, помогите выбраться из него!..

В ответ мне кричал Альфар. То есть он тоже, разумеется, не кричал, просто говорил слегка повышенным голосом, но поскольку до сих пор Альфар голоса ни разу не повышал, то воспринималось это опять же как крик.

Альфар кричал, что вы не понимаете принципов существования Виртуала. У нас нет общих законов. У нас есть только базовый протокол, определяющий некоторые онтологические границы. А так – каждый бессмертник сам создает для себя свой мир, и законы в нем он устанавливает тоже сам. И если в Виртуале образовалось сообщество для охоты на бельтюков, то мы бессильный тут что-либо сделать. Поймите меня! Мы не можем им ничего запретить: Земля относится к области протокола, а не к области личных границ.

- А если образуется сообщество для охоты на нас?

- Еще раз прошу, поймите простую вещь. В Виртуале практически никого не интересует Земля. Есть миллионы миров – гораздо ярче, насыщенней, значительно интереснее. Земля среди них – серенькая и глухая провинция. Даже для нашей, кстати весьма малочисленной, Группы друзей контакт с вами – это не­что вроде игры. Возможно, вы помните, когда-то была такая иг­ра – тамагочи. Создавалось виртуальное существо, живущее лишь в софте планшета, но его нужно было кормить, поить, про­гули­вать и так далее. Если не заботиться о тамагочи, он поги­бал. Здесь – то же самое, но с точностью до наоборот… А что касается бельтюков, то в Виртуале, в открытом доступе о них информации нет. Возможно, она имеется у Охотников, но нам нечего предложить им взамен. А бесплатно значимую инфор­мацию никто не отдаст…

Перебивая его, кричал Оскар Рудольфович (восемьдесят один год, всю жизнь собирал материалы по бельтюкам):

- Мы до сих пор не знаем, что представляют собой эти загадочные существа. Может быть, это действительно охранные боты, созданные в одной из секретных военных лабораторий, и тогда управление ими, вероятно, можно перехватить. Я уже сто раз говорил: нам нужен живой бельтюк!.. А быть может, учиты­вая, что бельтюки, как правило, скапливаются вокруг локусов, это просто лейкоцитарный ответ природы на угрозу, которую представ­ляет для нее человечество. Во всяком случае ясно одно: у бельтюков есть нечто вроде коллективного разума. Тридцать лет назад они начали строить жилища, а сейчас, насколько можно судить, у них зарождается первичная социальная иерархия. Может быть, они просто идут нам на смену. Единство с лесом, которое бельтюки демонстрируют, дает им ряд преимуществ…

Я, в свою очередь, перебивал Оскара Рудольфовича:

- Так вы полагаете, что у бельтюков уже наличествует племенная культура? Тогда за смерть родича они могут принять и выкуп. Как вы думаете?

- Возможно и так… Но мы не знаем, что бельтюки сочтут достаточной вирой…

- В прошлый раз атаки на нас прекратились, как только был убит Григол Асарян.

- Возможно – и так…

Помимо этого кричали и остальные члены Совета. Кто-то предлагал запросить помощи у других локусов (ну да, щас прибегут, у всех хватает своих проблем). Кто-то предлагал просто ждать (а чего? пока нас сомнут?). Кто – выкопать вокруг нашего локуса ров и наполнить его водой. Бельтюки, как известно, воды боятся…

- Откуда это известно?

- Ну… так говорят…

В крик пробовал вклиниться даже Пахом со своей идеей лесного пожара. Но тут уж я на него цыкнул, и он сразу затих. В конце концов решили объявить в локусе чрезвычайное положение, мэру предоставить чрезвычайные полномочия – собственно для этого я и собрал Совет. И Пахома, разумеется, пригласил не случайно. Совету было продемонстрировано, что со мной – армия, вот он – Пахом. Армии же, то есть Пахому, также ненавязчиво было показано, что со мной – весь Совет.

Политика, черт бы ее побрал!

Так прошел этот день.

А лишь стемнело, как из леса поднялся истерический вой, кошачье мяуканье, которое продолжалось почти восемь часов, пока совершенно не рассвело.

Вряд ли кто-нибудь спал в эту ночь.

Правда, кое-какой опыт осады у нас имелся. И потому были сразу же выстроены площадки для наблюдателей, где ребята из команды Пахома дежурили день и ночь. На стороне, обращенной к лесу, мы вбили три ряда кольев, а между ними натянули проволоку, почти скрываемую травой. Ночью она уж точно была не видна. Я также категорически запретил кому-либо выходить в Холмы и про себя тихонько порадовался, что теперь Альфару и Лайзе негде будет прогуливаться наедине.

Впрочем Альфар, как мне кажется, ни о какой романтике больше не помышлял. Он чувствовал косые взгляды, направленные на него, и потому выглядел удрученным. В поселке он в эти дни появлялся редко, предпочитал вообще не высовываться из лаборатории. По слухам, пытался сейчас синтезировать некий энзим, некий стабилизатор, который держал бы геном хлеб­ных деревьев в определенном формате – мы таким образом были бы избавлены от риска новых мутаций – и уже, по словам Роберта, предупредил, что на этом его деятельность в локусе будет завершена. Однажды мы столкнулись с ним возле здания Центра, и он еще раз сказал, что мы совершенно не понимаем особенностей Виртуала.

- Представьте, что где-то в Африке – есть, кажется, на Земле такой континент? – произошло преступление: кто-то кого-то убил, а всю ответственность за это возложили на вас, хотя вы понятия не имеет – кто, кого и зачем. Или вот, вероятно, более понятная аналогия. Представьте себе, что вокруг каждый звезды, а только в нашей Галактике их не счесть, существует своя собственная цивилизация, отличная от земной. Вы можете до нее долететь, вы можете с ней ознакомиться, если вам разрешат, но посетить все миллионы и миллиарды звезд вы, даже обладая бессмертием, просто не в состоянии. О большинстве из них вы вообще никогда ничего не узнаете. Вот я, например, почти ничего не знаю о Великой войне галактик: я в ней не участвую, она меня совершенно не интересует. А она, в свою очередь, не в состоя­нии повлиять на меня: даже объединенный имперский флот не сможет пересечь границы мира, который я сотворил исключи­тельно для себя. Базовый протокол такую акцию не поддержит. Я даже не представляю, сколько там погибло людей. Впрочем, согласно легенде – а так, возможно, и есть – погибшие в этой войне не исчезают бесследно, но переходят в некий Бо­жественный Виртуал…

- Тогда, почему Охотники свободно являются к нам?

- Ну я же вам объяснил: Земля как физическая территория включена в протокол. Не вы этот мир создали. У него нет суверенных границ. Земля принадлежит не вам, она принадлежит всем.

Якоб, когда я передал ему суть нашего разговора, сказал:

- Альфар прав в одном: мы совершаем непростительную стратегическую ошибку. Мы воспринимаем бессмертников как людей, а они – не люди, это абсолютно иные разумные существа. Различия между нами – принципиальные. Поймет ли рыба птицу, живущую совершенно в другой среде? Поймет ли жук паука? Пой­мет ли человек цифровой человека биологического? Причем мне кажется, что дело здесь даже не в цифре. По-мо­ему, го­раз­до больший отпечаток накладывает на них статус бес­смертия. Ты, ско­рее всего, не помнишь, но когда-то давно был в ходу так назы­ваемый «зимний букет»: растения, высушенные особым об­ра­зом и потому сохранившие форму и цвет. Стоять они могли до бес­конечности. Тоже своего рода бессмертие, но – подчеркиваю – и не жизнь. Ведь ценность жизни придает лишь грядущая смерть. Нет смерти – значит, не существует и жизнь. Мы с ними никогда не поймем друг друга, как не поймут друг друга живые и высушен­ные цветы…

Казалось, сама природа в те дни пребывала в отчаянии. Дожди сильно задерживались. С утра до вечера царил в воздухе душный зной. На деревьях тряпочками обвисли листья. Припала к земле и некрасивыми пятнами пожухла трава. Небо было постоянно затянуто тусклой дымкой, но к вечеру очищалось и на­чи­нало пылать таким ярким огнем, будто хотело поджечь окружающие леса. Бельтюки каждую ночь выли, как полоумные, и каждую ночь мы ждали, что вместе с этим воем, взвизгиванием и мяуканьем обрушится на нас волна хитиновых тел.

Мало кто мог спать в эти дни. Накапливалась бессонница, а вместе с ней нарастало и общее нервозное настроение. Я опасался, что все это может закончиться каким-нибудь безобразным взрывом и потому нисколько не удивился, когда в четверг, в середине дня, меня у здания мэрии перехватила примчавшаяся из Научного центра Лайза и сходу потребовала, чтобы я приставил к Альфару охрану. Оказывается вчера в него бросили камнем, попали в плечо, он теперь с трудом работает этой рукой. А сегодня, с утра, когда он направлялся в лабораторию, его окружили десятка полтора человек, притиснули к стене, стали кричать, чтобы он немедленно убирался из локуса. Особенно, по ее словам, разорялась Раиса. Ну это понятно: ее, видимо, на­страивает Пахом. Он уже давно говорит, что бессмертники нам ни к чему: нянчатся с нами, точно с младенцами, лишь ме­шают взрослеть. Им вообще здесь нечего делать. Они Землю бросили, она им больше не принадлежит. Она принадлежит нам, только нам. Бессмертники потеряли право здесь жить…

По словам Лайзы, им с Робертом удалось как-то вырвать Альфара, укрыться в Центре, запереть за собою дверь. Однако толпа все растет. В дверь все сильнее стучат. Альфар сказал, что, пожалуй, ему стоит перебраться в Портал, а если ситуация не нормализуется, то – вообще уйти.

- Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что наша работа по стабилизации геномов не будет завершена. Без Альфара мы – полный ноль. И это значит, что из Виртуала к нам больше никто никогда не придет!..

Честно говоря, я в первый момент растерялся. Инцидентов я ожидал, но не думал, что дело зашло так далеко. И еще: меня поразило состояние Лайзы. Ранее я никогда не видел ее такой возбужденной. Чувствовалось, что еще секунда, и она тоже нач­нет кричать, хватать меня за руки, потащит куда-то, перейдет с крика на плач. Я вдруг понял, что всю нашу жизнь, весь наш локус, все наши проблемы, как впрочем и меня самого, для нее окончательно и давно заслонил Альфар. Земли для нее боль­ше нет. Меня это по-насто­ящему потрясло, и несколько мгновений я просто ничего не соображал. Однако больше всего мне не нрави­лось то, что вокруг нас начал постепенно скапли­ваться народ: подтягивались, прислушивались, уже окружали нас довольно плотным кольцом.

Нам только митинга сейчас не хватало.

Вот тогда все и произошло.

Затрещал, нарастая звуком, мотор, протиснулся сквозь жиденькую толпу мотоцикл, соскочил с него Генч, адъютант и связник Пахома, и по испуганному лицу его, с которого градом катился пот, я моментально понял, что вся наша жизнь отныне разрублена пополам.

И Лайза, видимо, тоже поняла это.

Она осторожно взялась руками за щеки:

- Вы убили его…

Я замахал на нее ладонью: молчи, молчи.

Однако, чуть забегая вперед, скажу, что все обстояло имен­но так. Альфар был убит выстрелом в голову. Тело его нашли именно в той лощине, где неделю назад лежал мертвый бельтюк.

Генч, задыхаясь, вывалил на меня эти несколько фраз.

И наступила невозможная тишина.

Она длилась, длилась и длилась, а я, поглощенный ею, не знал, что сказать.

Я не знал, что теперь следует предпринять.

Я не знал, как обернуться и посмотреть Лайзе в глаза.

Я не знал вообще ничего.

- Георгий Павлович… – жалобно протянул Генч.

Только тогда я вздрогнул.

Мучительная тишина распалась.

Воздух вокруг задрожал и вновь стал живым.

Однако Лайзы рядом со мной уже не было…

***

Когда Хоси Миягава, сотрудник корпорации NEGP, впервые в истории полностью переписал себя в Виртуал, то это на какое-то время, конечно, выскочило в топ новостей, но мировой сенсацией все же не стало.

Настоящая сенсация разразилась лишь лет через пять, когда выяснилось, что NEGP, к тому времени сильно разросшаяся и переименованная в VIRTU-M, наладила промышленное произ­водство аппаратуры для трансляции личности и уже переселила в загадочный виртуальный мир около двухсот человек, в подавляющем большинстве – безнадежно больных.

Поворотным пунктом здесь явилось знаменитое интервью, появившееся под броским заголовком «Я обманул свою смерть» и перепечатанное большинством информационных агентств. В нем один из первых виртуальных переселенцев, семидесятишестилетний профессор Гарварда Найджелл Брэд Хилл, рассказывал, как врачи вынесли ему приговор: жить осталось не более четырех месяцев, но, вознесшись в пространство виртуальной вселенной, он не только победил всевластную смерть, но и, отринув немощи изношенного, слабого тела, достиг подлинного бессмертия. При этом профессор Хилл подчеркивал, что ни одного бита своей личности он при переселении не потерял, на­против обрел новые силы и совершенно неожиданные способности, что и доказал, опубликовав, уже будучи в Виртуале, целых три блестящих статьи в самых авторитетных научных журналах.

Через год число переселенцев достигло уже сотен тысяч и почти сразу же – миллионов, а компания VIRTU-M, превратившаяся в одну из мощнейших и влиятельнейших корпораций, начала строительство Порталов практически по всему миру. Спо­собствовали этому и щедрые государственные ассигнования. Правительства многих стран были рады избавиться от непомерного «социального обременения», от людей тяжело больных, людей «избыточных», и – что гораздо важнее – от лю­дей «третьего возраста», содержание которых фатальным грузом давило на национальные экономики. Вслух об этом никто, разумеется, не говорил, но кредитование VIRTU-M по самым низ­ким процентам свидетельствовало само за себя.

Казалось, найдено было решение одной из тяжелейших проблем современности. Отныне человек имел не только краткую земную жизнь, отягощенную с рождения до смерти трудами, болезнями и заботами, но и жизнь возвышенную, небесную, избавленную от этого онтологического негатива, жизнь теоретически вечную, поскольку, по мнению экспертов, многие из которых, как позже выяснилось, были оплачены VIRTU-M, виртуальная личность, яв­ляясь психологически полноценной, могла существовать прак­тически бесконечно. Свершилось чудо. Бессмертие из золотой мечты человечества превратилось в реальность. Блага, которые оно предвещало, казались неисчислимыми. «Золотой город», спроектированный дизайнерами VIRTU-M, с его хрустальными арками, цвет­ными фонтанами, виллами в окружении водоемов и пышных садов, произвел колоссальное впечатление на общественное со­знание. А то, что он был построен из пикселей, а не из «физиче­ского» кирпича, бетона, стек­ла, значения не имело. Бессмерт­ники, как их сразу же на­чали называть, заверяли своих род­ственни­ков, друзей и знакомых, вообще каждого, кто их слу­шал, что виртуальные ощущения ни на гран не отличаются от зем­ных: вы пьете тот же манговый сок, вы, находясь в саду, ощущаете такое же благоухание цветника, вы, разговаривая с приятелем, вос­принимаете его именно как «физического человека». Разницы никакой. Разве что все это лучше, чище, ярче, выразительней, чем на Земле.

«Мы достигли рая, - темпераментно писал в редакционной колонке обозреватель «Washington Post». – То, о чем тысячелетиями грезило человечество, наконец стало явью. Пиксели ничего не стоят, и в Виртуале любой человек может построить для себя мир в соответствии со своими желаниями. Причем, в отличие от христианского рая, где желания человека строго регламентированы – слушай музыку арф и пей нектар – в виртуальном раю могут быть реализованы все человеческие мечты, абсолютно все, даже те, которые считаются негативными. Вы можете жить в роскошном дворце или в чистом поле, вы можете стать императором или долгожданным мессией, вы можете иметь гарем, женский или мужской, вы можете сражаться с драконами, извергающими огонь, или, если вдруг захотите, можете сами пре­вра­титься в огнедышащего дракона. Скло­нятся перед вами народы и страны, вся Вселенная распахнется для вас и только для вас. Никаких финан­совых или моральных ограничений здесь нет: в своем собственном мире вы – бог, царь и герой. Но главное, что в Виртуале вы обретете величайший из великих да­ров, бессмер­тие, вы, как феникс, возродитесь в цифровом, не­тленном формате, вы взлетите над нашей бренной реальностью и на крыльях вечности поплывете сквозь века, эпохи и тыся­челетия…

Многие тогда думали именно так.

Был, правда, и фактор, сдерживавший эти восторги. Почти сразу же выяснилось, что переселение в Виртуал – это анизотропный, то есть необратимый, процесс. Экспертам много раз при­шлось объяснять, что он не тождествен привычному копированию файлов. Нельзя пересадить цветок по частям. То есть, мож­но, конечно, укоренить отдельные его листья, веточки, стебельки, но это будут уже автономные растительные единицы, отличающиеся от исходной, а при­менительно к человеку – само­стоятельные, земная и виртуальная, личности. Виртуализация, объясняли те же эксперты, это не копирование сознания, что даже в принципе неосуществимо, а одномоментное пере­мещение всей его динамической целостно­сти на другой носитель. Обрат­ная же трансляция невозможна: пси­хические диспозиции мозга, из которого сознание удалено, тут же начинают подвергаться чисто биохимическим изменениям, образуется совершенно иная базовая конфигурация, на ко­то­рую прежнее сознание, кстати тоже уже подвергшееся изменениям, будет просто не «поса­дить». То есть, вернуться из вир­ту­ального мира, в свою исход­ную физическую ипостась будет нельзя.

Разразился грандиозный скандал. Выяснилось, что «биологические носители», иными словами тела тех людей, которые ушли в Виртуал, просто уничтожаются. Сеть заполонили ролики, где можно было увидеть, как в саркофаге с лежащем в нем че­лове­ком, вспыхивает ослепительный, чуть ли не ядерный свет, затем он медленно меркнет и через некоторое время соскальзы­вает в поддон пластмассовая капсула с прахом. Ролики запечат­лели также и знаменитые «караваны смерти» – це­лые колонны фургонов, вывозящие контейнеры с капсулами в укром­ные ме­ста на природе. Впрочем более половины их грузилось на тан­керы и отправлялось в океанскую даль. Спе­циалисты VIRTU-M на всех телеэкранах клялись, что оболочка капсул сделана из безвредных, легко растворяющихся материалов, а сам прах – это комплекс различных минеральных ве­ществ, природе он не вредит, напротив – происходит обогаще­ние скудных почв. Тем не менее, материалы с заголовками «Кладбищенский вихрь», «Мы дышим смертью», «Глобальные похороны Земли» набирали в сетях десятки миллионов просмотров.

Одновременно фантастическая волна исков обрушилась на суды: и о возмещении за нанесение экологического ущерба, и об оскорблении нравственности, и об оскорблении религиозных чувств, и о признании/непризнании за виртуальной личностью имущественных и других прав на Земле. Судебные механизмы захлебывались и стопорились. Над юридическими корпорациями проливались лихорадочные золотые дожди. Однако довольно быстро выяснился удивительный факт: несмотря на весь этот протест­ный юридический ураган, несмотря на скандалы и мощные демонстрации в различных странах, количество желающих уйти в Виртуал не только не снизилось, но даже существенно воз­росло. К тому времени Порталы появились в самых нищих регионах планеты, и желающие попасть в «рай» выстраивались целыми семьями, деревнями, городами в многомесячные и многокилометровые очереди.

Европа, в свою очередь, была в панике от новой волны гриппа «джи-джи», которая уже охватила Италию, Испанию, Португалию и быстро распространялась по Франции. Смертность от «джи-джи» достигала десяти – одиннадцати процентов, но главное – вирус непрерывно мутировал (как бы оставаясь при этом самим собой), а потому требовал непрерывного обновления сложных версий вакцин, и, соответственно, проведения все новых и новых массовых вакцинаций.

Журнал «Всемирной футурологии» писал по этому поводу: «Складывается отчетливое впечатление, что вид homo sapiens исчерпал свой биологический потенциал. Это видно преж­де все­го по нарастанию демографического кризиса. Если в период 1930 – 1960-х годов уровень бесплодия у женщин не превышал 4%, то к концу ХХ века он достиг уже 10%, затем, в начале XXI века, 15 – 20%, а теперь уже более 70% женщин остаются бесплодными. С другой стороны, мы наблюдаем резкое увеличение частоты эпидемий, локализовать которые удается все с большим трудом. Можно предполагать, что природа таким образом пыта­ется снизить численность нашего вида, введя его в некие, «с ее точки зрения», естественные границы. Прогноз, да­ва­емый футу­рологами, к сожалению, неблагоприятный. Через 70 лет числен­ность человечества сократится примерно наполовину, а еще через 30 лет – до одной четверти от нынешнего состоя­ния. Нам грозит тотальное вымирание, и, вероятно, единствен­ная воз­мож­ность спасти нашу цивилизацию – это переселиться в искус­ственную Вселенную, в спасительный Виртуал, так вовремя отворивший перед нами свои врата».

Далее журнал высказывал мысль, что не следует рассматривать нынешний фазовый переход исключительно как глобаль­ную катастрофу. Возможно, что «человек виртуальный», возни­кающий на наших глазах, представляет собой вполне естествен­ное и закономерное продолжение эволюции: просто консерва­тивная биология, создав разум, исполнила свое назначение, те­перь ей на смену приходит более динамичная цифровая среда. Так homo sapiens пришел на смену неандертальцам. «И разве вырваться из-под власти природы, - вопрошал журнал, - сбро­сить ее цепи, покинуть «физиологическую тюрьму», обрести под­линную интеллектуальную и чувственную независимость не есть благо и для отдельного человека, и для всего человечества?».

Благо это, однако, было распределено крайне неравномерно. Быстро выяснилось, что определенную часть людей переселить в Виртуал невозможно. По крайней мере при существующем уровне технологий. Считывающие устройства Порталов отказывались воспринимать их психический конформат, и вместо «сцепле­ния», гарантирующего переброс, высвечивали на табло сплош­ные нули. В чем заключалось препятствие, выяснить так и не удалось: по биологическим характеристикам «отказники» ни­чем не отличались от обычных людей. Составляли они менее од­ной десятой процента, все равно – миллионы, и отказ был ими вос­принят как чу­довищная несправедливость. Человечество вновь раздели­лось на избранных и отверженных. Для меня лич­но это оказалось форменным потрясением. Получив на табло нули, я очутился как бы в категории отщепенцев. Помню, с какой жалостью глянула на меня тогдашняя моя «любовь на всю жизнь» (имя которой я уже напрочь забыл и внешность которой тоже стерлась из памяти), словно она предложила мне сыграть в теннис, и вдруг выясни­лось, что у меня вместо ноги – протез. Больше мы с ней не виделись. Где-то через неделю она вместе с родителями ушла в Виртуал.

Ситуация, впрочем, не располагала к любовным переживаниям. Уже через две недели произошел колоссальный нью-йоркский блэкаут, превративший этот агломерат в зону смерти и хаоса, а в последующий месяц аналогичные энергетические катастрофы произошли в Лондоне, Чикаго, Мельбурне, Шанхае, Москве… Одновременно начали останавливаться поезда, откладываться и отменяться вылеты самолетов, закрываться магазины, бензозаправки, а бир­жи и курсы валют прыгали так, словно находились в центре землетрясения. В Виртуал тогда перешло еще не слишком много людей, но тем не менее волна техногенных сбоев покатилась по всем континентам. Оказалось, что для разрушения цивилизации вовсе не обязательно взламывать ее базис или резать арматурный крепеж, достаточно вынуть считанное количество винтиков и штифтов – колесики, обеспечивающие сцепление, тут же нач­нут соскакивать с зубчиков и осей. А дальше – заклинит уже весь механизм. Именно так, по-видимому, и произошло. В течение двух – трех ме­сяцев мир распался на агонизирующие фрагменты. Прави­тельства, как обычно, отреагировали с опозданием – тогда, ко­гда уже ничто не могло помочь: ни введение чрезвычайного по­ло­жения, ни запрет на переход в Виртуал, ни блокада Порталов, ни даже систематическое разрушение их. В конце концов и в ар­мии, и в полиции, и в спецчастях тоже служили люди, стремящи­еся выбраться из-под шквала обломков. Управление было без­на­дежно потеряно. Зоны хаоса на­ча­ли сливаться друг с другом. Уже через год Старый мир представлял собой мертвый ланд­шафт, сквозь останки которого еле-еле брезжило кое-где сла­бенькое мерцание жизни.

***

К трем часам ночи кошачий концерт явно ослабевает. Звуковой пузырь съеживается и мятой пленкой опускается до земли. А к четырем утра, когда уже начинает светать, остаются лишь отдельные взвизгивания, как потрескивания головней в про­горевшем костре.

В это время меня сменяет Керим.

Он смотрит на часы, прислушивается и говорит:

- Сегодня заканчивают на полчаса раньше.

- И начали тоже на полчаса позже, чем вчера и позавчера.

- Тенденция, однако, - солидно замечает Керим. – Ну, вы идите, Георгий Павлович, я здесь пригляжу…

Он изо всех сил старается выглядеть взрослым. Они все стараются выглядеть взрослыми, словно инстинктивно догадываются, какой тяжкий груз ляжет на их плечи уже через несколько лет.

- Ладно. Ты тут все же – следи…

Улицы поселка пустынны. Мужчин с винтовками, дежурящих возле своих домов, больше не видно. И это лучше всего сви­де­тельствует, что ситуация нормализуется. «Военный кризис» за­кан­чи­ва­ется. Если уж бельтюки не напали на нас дня три – че­тыре назад, значит и не нападут. И у меня даже мелькает кра­мольная мысль, что Пахом (если это действительно он застре­лил Альфара), воз­можно, не так уж был и неправ. Вира, пред­ло­женная бельтюкам, сыграла нужную роль. В случае открытого столкнове­ния жертв было бы гораздо больше.

Правда одновременно я чувствую запах дыма. Утренний воз­дух уже – светлый, легкий, прозрачный. Он согрет улыбчатой солнечной теплотой, которая еще не превратилась в полуден­ный зной. Лишь над длинным спуском к реке истаивает слои­стый туман. Нигде ничего не горит. Однако запах дыма все-таки ощущается, и я знаю, что теперь он будет преследовать меня до конца жизни…

Тогда я, разумеется, опоздал. Индикатор на входной панели Портала показывал, что идет рабочий процесс. И можно было сколь­ко угодно кричать, бить кулаками в бронированную оваль­ную дверь, лупить по проклятому индикатору, в котором корчились цифры оставшихся минут и секунд, но изменить уже ничего было нельзя. Я провалился в какое-то тягучее дежа вю. Я ведь уже точно так же неделю назад стоял перед ячеистой громадой Пор­тала и точно так же, уставясь на овальную дверь, слышал трес­котню кузнечиков, порхающую над травой. Только тогда внут­ри Портала находился Охотник, а теперь там, внутри, находилась Лайза и даже, судя по цифрам, уже не она, а – пепел, который через какое-то время впитает в себя земля.

Дежа вю, бесконечное муторное дежа вю…

И потому я нисколько не удивился, когда, обогнув ближний холм, выполз к куполу Портала пикап, и выскочил из него Пахом, и, посмотрев на показания индикатора, как-то очень деловито сказал:

- Сейчас закончит. Но это – уже в последний раз…

Я даже нисколько не удивился тому, что перед ним открылась овальная дверь Портала. Отметил лишь краем сознания, что, значит, не только Лайза – все наше новое поколение способно пройти вирту-тест. Это была важная информация. Но лич­но мне было уже все равно. Я без каких-либо эмоций смотрел, как Пахом перетаскивает под купол сначала продолговатый ящик, окрашенный в военный, темно-зеленый цвет, затем пластиковые контейнеры, наполненные бурым, земляным порошком и нако­нец – десятилитровые, тоже пластиковые бутыли с прозрачной жидкостью.

И когда Пахом, закрыв дверь в Портал, сказал мне: «Садитесь, Павел Георгиевич, у нас есть пять минут», я просто сел в пикап рядом с ним. Он заразил меня своим деловым настроением.

- Что ты туда заложил?

- Два снаряда, мелкокалиберных, термит, бензин. Собирались с Гайнутдином делать бомбы для бельтюков.

- А термит откуда?

- Напилили алюминия на станке, были у нас обломки, ржавчины наскребли, Гайнутдин соорудил магниевый запал…

- Ты ведь сам мог уйти в Виртуал.

- Зачем мне это?

Пахом едва удерживал руль. Пикап, скрежеща сочленениями, переваливался на кочках.

- Все правильно. Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе…

Пахом, не оборачиваясь, жадно спросил:

- Кто это сказал?

- Гай Юлий Цезарь. Слышал про такого римского императора?

- Раиса Игнатьевна на уроках рассказывала…

Он вывернул руль, так что меня бросило на дверцу кабины, и буквально усилием воли втащил пикап на вершину очередного холма.

- Ну вот… Сейчас…

Купола Портала были отсюда хорошо видны – те же странные жилища пришельцев среди шелкового моря травы. Секунд тридцать ничего не происходило, а затем ячеистая поверхность вздрогнула и как бы вспучилась изнутри, купола, будто скорлупа, разошлись, из трещин повалил черный дым.

- Все, - хрипловато сказал Пахом. – Больше они к нам не придут…

А когда мы вернулись в локус, оказалось, что все наши граждане высыпали на улицу и, как зачарованные, уставились в дали Холмов. День был совершенно безветренный. Дьявольский дым поднимался к небу столбом и расползался по нему, наподобие ядерного гриба.

Интересно, что никто нас ни о чем не спросил. Но вот запах дыма с тех пор мерещится мне всегда и везде…

Дома же я вспоминаю вопрос Пахома «Кто это сказал?», и отчетливо понимаю, что экспедицию в Старый мир – хотим мы этого или не хотим – но все равно придется организовать. Нам срочно нужны книги. Нам нужны учебники для начальных и сред­них школ, нам нужны справочники, разнообразные руководства, монографии, энциклопедии и т.д. Ведь понятно, что наши ридеры сдох­нут уже через несколько лет, флешки протухнут, и что надо собирать бумажную библиотеку из тех, что сохранились еще в больших городах.

Я делаю соответствующую пометку в своем рабочем календаре. А затем наливаю чая, заваренного из сушеных трав, и включаю Якоба.

- Привет, - сразу же говорит он. – Вид у тебя какой-то усталый. По-прежнему не высыпаешься? – А поскольку я не отвечаю на этот вопрос, то, сделав небольшую паузу, продолжает. – Я тут вот что подумал. Все наши нынешние трудности от того, что мы зачем-то цепляемся за остатки цивилизации. По-моему, со­вер­шен­но напрасно. Эти чахлые кустики на склоне осыпающе­гося бы­тия не смогут нас удержать. Мы только напрасно тратим на них время и силы. Как ни парадоксально это звучит, но что­бы выжить, нам следует по-настоящему одичать – одичать еще больше, отказаться от искусственных цивилизационных опор, лишь тогда мы обретем навыки, чтобы не только выживать, но и жить.

Якоб опять делает паузу. И опять, не дождавшись ответа, продолжает свой монолог.

- Еще в начале двадцать первого века, - говорит он, - когда только-только появились мощные игровые миры, один из культурологов предупреждал об опасности виртуального рая. И он же тогда высказал мысль, что Великое молчание космоса – то, что мы не видим и не слышим сигналов иных разумных существ – объясняется тем, что любая техногенная цивилизация, достиг­нув уровня Виртуала, как бы замыкается в нем, окукливается, становится самодостаточной и физическая Вселенная просто пе­рестает для нее существовать. Кстати, возможно, что даже у нас, на Земле, это происходит не в первый раз. Возможно, что все эти странные порождения иномирья, все эти бесы, черти, призраки, демоны, духи, все эти инкубы, суккубы, зомби, баньши, с которыми человечество сталкивается уже несколько тысяч лет – остатки какой-то древней виртуальной цивилизации, когда-то погрузившейся в призрачное инобытие и теперь безуспешно пытающейся вернуть себе физический облик…

- Нас тоже сокрушило бессмертие, - говорит Якоб. – Поднявшись по технологической лестнице, мы не исполнили своего естественного предназначения: не вышли в Космос, не достигли звезд, не наделили разумом всю распахнувшуюся перед нами Вселенную. Мы тоже безнадежно окуклились. Мы впали в циви­лизационный аутизм. За иллюзорное бессмертие каждого от­дельного человека мы заплатили реальной смертью всего человечества…

Так он мне говорит.

Я нажимаю на клавишу «выключить». Экран гаснет. Якоб умер четырнадцать лет назад. То, что я вижу – это фрагменты видеозаписей, стохастическая их сборка, производимая специальной «интеллектуальной» программой. Правда сборка частично осмысленная: разговаривать с ним можно часами, не догадываясь, что перед тобой, в сущ­ности, симулякр. Явных повторов у «Якоба», как правило, нет, зато иногда возникают оригинальные смысловые рекомбинации. Тест Тьюринга он точно мог бы пройти. И все же это не личность, это скорей отражение моих собственных мыслей, ментальное эхо, порождаемое моими запросами. А не­за­долго до смерти реальный Якоб признался мне, что тест на вирту он благополучно прошел. Мог бы эмигрировать в Виртуал, однако не захотел, сказал, что пиксельное бессмертие – это та же самая смерть, только растянутая до бесконечности.

Я не хочу сейчас думать об этом. Я не хочу вспоминать, что в этой пиксельной бесконечности навсегда растворилась Лайза. Она теперь даже в виде куклы не сможет вернуться к нам. Портал, который мы уничтожили, по-моему, был последним, способным синтезировать «биологические носители». Я только рад, что Жанна не дожила до этого дня.

Вообще – достаточно философствовать.

Я допиваю чай и начинаю набрасывать план экспедиции. Уже совсем рассвело. Сна у меня ни в одном глазу. Тем более что выбор сделан: после меня локус возглавит Пахом. И я, в общем, представляю себе, как это будет. Со скрипом повернется тяжелое колесо истории, века разомкнутся, начнется новый циви­ли­за­ционный ви­ток. Все повторится как в недавнем моем дежавю. Придет ветер, и уйдет ветер. Исчезнет память о прошлом, да и о том, что случится, не будет памяти у тех, кто придет после нас. Земля все так же будет лететь в космической пустоте.

И тем не менее я надеюсь.

Надеюсь на то, что, преодолев мучительные столетия, мы станем немного другими.

Ничто не исчезает бесследно.

Ветер уйдет, но тот же ветер вернется.

Возникнет новый ландшафт.

И в этот раз, поднявшись на вершину горы, мы не задохнемся от обморочного головокружения.

Мы не отвергнем породившую нас реальность.

Мы лишь слегка расширим ее.

И, обозрев призрачные горизонты, поймем наконец – и какова цена рая, и какова цена подлинного бессмертия…