Зимний дятел

Дело было в самую глухую пору зимы, короткий день угасал к трём часам, а мороз, скрипящий под ногами, казалось, вымораживал из леса все звуки. В контору лесничества ввалился запыхавшийся, бородатый охотник-промысловик по фамилии Груздев. Коренное лицо карелии. Лицо его было бледным, но не от холода, а от испуга. Что же так напугало опытного охотника? Асмаловский и думать не смел.

— Николай Иваныч! Егор! — выпалил охотник, едва переступив порог. — Я тут… свидетель! Насчёт йети! Видел!

Асмаловский, разбирающий бумаги, медленно поднял голову. Егор, чинивший у печки капкан, отложил инструмент.

— Какого ещё йети? — хрипло спросил Асмаловский.

— Ну, снежного человека! Лешего! Не знаю! — Груздев размахивал руками. — В кедраче, за Мёртвым ручьём! Сижу я в избушке, ночь. И слышу… СТУК. Не простой. Такой… металлический, гулкий, будто по пустой железной бочке бьют. Раз. Пауза. Два. Потом чаще. И голос… хриплый, нечеловеческий, прямо из-под земли: «Крра-крра-крраа!». Я выскочил — никого! Только снег хрустит. Испугался, честно. Ни волк, ни медведь так не стучит.

Егеря Егор и Асмаловский переглянулись. Байки про «лесного духа» ходили, но чтобы серьёзный мужик, знающий лес…

— А следы? — спросил Егор.

— Да какие следы! Снег — наст, как камень. Ничего не видно. Медведь вальсы вальсует. Но стук… Он меня три ночи кряду выживал! Я ушёл, куржак бросил. Место проклятое.

Когда Груздев, получив порцию успокоительного чая, ушёл, в конторе повисло молчание.

— Ну что, — хмыкнул Асмаловский. — Поедем ловить йети? А то, не ровен час, и правда кого-нибудь напугает до инфаркта. Может он за Ларри пришел? Обезьянкой Брунгильдова?

— Не знает о ней никто… Еще стук металлический, голос хриплый… — задумчиво повторил Егор. — Не похоже ни на одно животное.

В этот момент дверь снова распахнулась, и в комнату, сбивая снег с валенок, вкатился фермер Василий Пустышкин. Принес молоко. Он услышал последнюю фразу.

— Кто? На кого не похоже? — оживился фермер.

— На йети, — мрачно пошутил Асмаловский.

— А, Груздев уже был! — Пустышка рассмеялся, снимая тулуп. — Так это ж не йети! Хотя… — его глаза загорелись знакомым огнём любителя фэнтези, — в сказках темные эльфы, низкие, навроде карликов, предупреждают стуком в подземные своды! Но у нас-то случай проще. Это же ясно как день.

— Что ясно? — не понял Егор. — Темные эльфы?

— Какие. Да кто зимой, в лютый мороз, по пустому дереву стучит так, чтобы на всю тайгу было слышно? И голос хриплый подаёт? Да ваш зимний дятел! ЖелудОк, скорее всего.

Асмаловский замер с кружкой в руке, потом медленно кивнул.

— Чёрт. Точно. ЖелудОк. Он на сухостое промышляет. Долбит — дерево гулкое, действительно, как в бочку. А крик у него… да, «крра-крра» очень даже.

— Но зачем ночью? И зачем так пугать? — не унимался Егор.

— А он и не пугает специально, — пояснил Пустышка, усаживаясь и разливая молоко. — Он еду охраняет. Зимой у дятлов, особенно у седых и желны, свои кладовые. Они по стволам щели выдалбливают, туда шишки, орехи заталкивают. А ночью — главный конкурент, кто? Другая птица? Нет. Мышь, белка, даже куница может разорить. Вот он и дежурит. Стучит — значит, я тут, живой, бодрствую, уходи. Голос подаёт — территория занята. Для зверя мелкого этот стук — как гром с небес. Непонятно, страшно. Вот Груздев и принял за нечисть.

На следующий день мужчины втроём отправились в кедрач за Мёртвым ручьём. Избушка Груздева действительно стояла заброшенной. даже фонарь еще не разрядился. Лес вокруг был мёртвенно тих. И вдруг, как по расписанию, раздался тот самый звук: дробь, а потом мощные, размеренные удары — ТУК… ТУК-ТУК… — отдававшиеся в морозном воздухе странным металлическим эхом. Звук шёл от огромного, давно высохшего кедра-великана.

Осторожно подкравшись, друзья увидели. ЖелудОк, он же Желна, он же Большой пёстрый дятел, желну. Дятел сидел на голом стволе и с силой долбил в одно и то же место, выковыривая из-под коры спрятанную ранее заледеневшую личинку. После нескольких ударов он останавливался, прислушивался, и издавал тот самый хриплый, предупреждающий крик: «Крра-крра-крраа!», озираясь вокруг своими жёлтыми, умными глазами. Потом снова принимался за работу. Он не боялся мышей или крыс. Дятел охранял от них запасы.

— Ну что, йети наш? — ухмыльнулся Пустышка.

— Йети, — с облегчением вздохнул Асмаловский. — Только в перьях. И с пропеллером на хвосте.

Мужчины постояли ещё, наблюдая, как трудяга-дятёл, невзирая на тридцатиградусный мороз, обеспечивает себя пропитанием и с упрямством часового отгоняет всех возможных конкурентов от своих зимних амбаров. В этом был суровый, простой и гениальный смысл.

На обратном пути Асмаловский сказал:

— Надо Груздеву сказать, что йети мы поймали. И отпустили. С условием, чтобы больше по ночам не шумел.

— Он не поверит, — засмеялся Егор.

— А нам и не надо. Главное, что мы-то знаем. Что в лесу всякая «нечисть» обычно оказывается кем-то, кто просто очень хочет жить. И стучит, и кричит, защищая свою жизнь. Пусть даже это всего лишь дятел. Зимний дятел. Самый упрямый часовой в мире.

Как и всё в этом лесу, где у каждого своя правда, своя война за выживание и свой способ заявить о себе в безмолвной, белой тишине января. Стуком в пустое дерево.