Зимний Закон Скьордар

"Зимний закон не прощает слабых, но даже сильные рано или поздно становятся частью его холодных объятий."

Удары мечей, скрежет металла о металл, рычание и крики доносились со всех сторон. Калдир вглядывался в дымку, повисшую над полем боя, как гарь над выжженной землёй. Дыхание было тяжёлым, а окровавленные руки вцепились в рукоять меча, будто это был последний шанс остаться живым.

Он шёл по мосту между двумя башнями крепости, наблюдая за битвой своих товарищей с Дрейвеэнами. Каждый толчок отзывался болью не в теле, а в сердце. Земля дрожала от тяжёлых шагов чудовищных врагов, их тела, покрытые шерстью и кровью, казались неудержимыми, как сама жестокость, которую они несли.

«Сильные выживают», — таков был закон Скьорда, и он звучал в голове, как мантра. Но сегодня, в этой крепости, где каждый шаг отдавался ужасом, закон не утешал. Он лишь подгонял: сражаться дальше, не думая, что будет после. Боль от ран, пот и кровь смешались в безумии, которому не было конца.

Калдир! — его товарищ по имени Эйрк вдруг оказался рядом. Лицо у него было обезображено: от глаз вниз слой грязи и крови. Он хрипло закашлялся, будто уже не мог продолжать бой.

— Ты видел их? Они не люди!

Калдир молча кивнул, не находя подходящих слов. Он ощущал, как резкие движения меча всё сильнее отдаляют его от реальности. Враги были повсюду — длинные когти Дрейвеэнов прорезали броню, а их зубы разрывали плоть с легкостью, словно она была мокрой тканью. Но самыми страшными были не они. Ужас вызывали холод, который они несли с собой, и страх, проникавший в самое сердце людей.

— За ними ещё идут! — снова крикнул Эйрк. — Мы не остановим их всех, мы…

Он не успел договорить. Дрейвеэн прыгнул с крыши рядом, вырвав меч из рук и нанеся смертельный удар прямо в горло. Калдир не мог оторвать взгляд от тела товарища, когда оно падало на камни, в свою последнюю точку. Он почувствовал, как жар в его груди исчезает. Эйрк был мёртв, как и многие другие.

Но сражение продолжалось.

Калдир стиснул зубы и бросился в атаку. Он не знал, сколько продержится, как и остальные. Мысли о победе или гибели исчезли. Он просто хотел выжить, как и все.

Дрейвены не отступали. Их глаза пылали яростью, а удары были стремительными и меткими. В руках они держали острые копья, порой длиннее человека, способные прорезать металл, словно бумагу. Одно такое копье пролетело совсем близко от Калдира. Кожу словно обожгло ледяным холодом, мёртвым и безжизненным. Мир на мгновение замер, и он не смог сдержать дрожь: враг был как неукротимая буря, не знающая ни жалости, ни усталости.

Вдруг за спиной раздался отчаянный крик — Сигред. Она пыталась удержать нескольких врагов, не дать им прорваться к отступающим солдатам. Но один коготь врага вспорол ей живот, и она рухнула прямо у ног Калдира.

— Сигред! — он бросился к ней, но это имя уже ничего не меняло. Она успела лишь слабо махнуть рукой — и жизнь ушла вместе с кровью; тело обмякло, застыло. Калдир стоял, сжимая её ладонь, и не понимал, что делать дальше. Взгляд пустел.

***

Треск огня в очаге, смех, запах тушёного мяса. Калдир сидел на полу, завернувшись в старый овечий плащ, и вертел в руках деревянную игрушку — отец вырезал её ножом из сухого бруска. Сигред кружила рядом и всё косилась на добычу, пока мать не видела.

— Калдир, ну дай мне! — девочка потянула руку, а он только ухмыльнулся.

— Слишком мала, чтобы драться, — усмехнулся он, но в следующий момент Сигред укусила его за руку, вырвав игрушку.

— Вот так! — её смех был звонким, чистым.

Тогда он верил, что они всегда будут вместе. Верил, что жизнь в суровом Хеймфросте будет долгой — и по-своему тёплой.

Но теперь снег под его ногами был чужим. Это был снег смерти. И смех сестры давно застыл в его памяти.

***

Никто не заметил, сколько времени они пробирались через крепость, пока не оказались в центральном дворе. Там Дрейвеэны начали отступать. Калдир не знал, сколько бойцов его отряда выжило. Он лишь понимал, что крепость захвачена. Его сердце было холодно, как снег, покрывающий землю. Внутри не осталось ни сил, ни сожалений.

Они провели почти месяц в захваченной крепости. Защищали проломы, вели счёт стрелам, делили хлеб и прислушивались к ночной тишине за стенами. Война не утихала, но её характер изменился: крики сменились усталостью, ярость — холодным ожиданием. Затем прибыло подкрепление. Их просто сняли с позиции и направили на другой участок фронта, словно фигуры на карте. Без наград и поздравлений, словно людей можно перемещать по желанию.

Дни тянулись медленно, словно патока. Люди шли, как тени: сначала вместе, потом реже, а затем и вовсе поодиночке. Кто-то отставал из-за ран, кто-то терял силы от лихорадки, а кто-то просто не поднялся после привала. Калдир почти не смотрел в глаза тем, кто ещё держался рядом. Слова застревали в горле не потому, что нечего было сказать, а потому, что сердце было слишком измотано.

Когда дорога опустела и ветер унёс последние следы спутников, отряд остановился на короткий привал у кромки леса. Воды почти не осталось, бурдюки звенели пустотой. Калдир молча взял котелок и направился к деревьям, чтобы набрать воды. Ничего героического — просто работа.

Снег под ногами был рыхлым и тёмным от хвои. Он шёл между стволами, пока не услышал тонкое, живое журчание подо льдом. Ручей. Калдир опустился на колени и начал выбивать ледяную корку ладонью и камнем. Лёд трещал. Наконец, показалась чёрная вода, как глаз.

Он зачерпнул воду и вдруг увидел своё отражение. Лицо показалось чужим: обветренное, серое, с пустыми глазами. На мгновение ему показалось, что из воды смотрит не он, а кто-то, кто уже давно должен был остаться на дороге.

И мысли рванули.

С каждым вдохом он всё сильнее чувствовал себя чужим. Любая попытка вспомнить тех, кто остался позади, грозила взорвать его изнутри. Он сжал котелок так, что пальцы побелели.

Почему я жив?

Фраза засела в его сознании, словно заноза. Он безмолвно повторял её, лёжа в тишине среди деревьев, пока отряд у костра продолжал путь. Здесь не было ни криков, ни сражений лишь пустота. Деревья не ведали боли. Природа не задавалась вопросом, за что.

Сколько шагов отделяет нас от дикого зверя? Сколько времени требуется, чтобы вновь стать собой — или хотя бы приблизиться к этому?

Он не знал ответа. Поднявшись, он взял бутылку с водой и направился обратно. Впереди был лишь следующий шаг.

На пути к передовой их догнал генерал. Он ехал не один, а вместе с охраной и обозом, словно на параде, а не на войну. Плащ его был из дорогого материала, мех — безупречно чистым. Сапоги блестели так, что отражали свет снега, а белые перчатки не знали ни труда, ни крови.

Генерал говорил ровно, без хрипа и усталости, будто никогда не спал на камне и не ждал удара в темноте. Когда он спокойно, почти буднично произнёс:

—Дрейвеэны идут на Хеймфрост,

Калдир почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не увидел перед собой ни стен, ни башен только жену и дочь. Стало ясно, что их гонят не просто домой, а к дому, и если они опоздают, возвращаться будет некуда.

«Возвращение домой»

В стране, где зима казалась вечной, а холод сковывал всё живое, строгие правила стали не просто частью быта, а самой сутью выживания. Никто не записывал Зимний Закон на бумаге, его нельзя было найти в книгах, но каждый понимал: ослабнешь исчезнешь. Это был порядок, который нельзя было нарушить.

Он был прост и оттого особенно жесток. Слабые, больные, те, кто больше не мог двигаться или сражаться, оставались позади. Уходили в туман, на ночной мороз, в прорубь. Здесь не было места жалости — и не было права вести за собой тех, кто ещё мог идти.

Калдир впервые видел подобное. Он не мог осознать, как такое возможно. Это не было убийством. Это не было самоубийством. Это был просто... закон. Безжалостный и неумолимый.

Когда один из их отряда закашлялся, с трудом поднимался и выглядел медленным, остальные молчали. Они понимали, что это конец. Люди, чьи силы иссякали, не видели другого выхода, кроме как остановиться и уступить место тем, кто ещё мог идти.

Никакой прощения. Никаких уступок.

На седьмой день пути, когда они шли через замёрзшие равнины, сзади послышались слабые шаги. Затем раздался крик, и наступила тишина. Они обернулись и увидели Петра. Он был молод, но его тело уже измождено холодом. Дыхание было тяжёлым, а лицо и руки обожжены морозом. Он шёл медленно, с трудом, осознавая, что близок к концу.

Но никто не помог. Петр тоже знал, что его время прошло. В его глазах было только понимание он был обречён.

В этой суровой тишине, где каждый шаг давался с трудом, Петр остановился и шагнул в сторону. Повернувшись, он направился к проруби — к тёмной, ледяной воде.

—Прощай, брат, — сказал один из них, повернув голову.

Это был Зимний Закон. Он касался не только тех, кто умирал, но и тех, кто жил, постепенно угасая каждый день. Простой и жестокий, как сама зима.

Отряд становился всё меньше. Каждый день кого-то из них уносил путь. Не все могли продолжать идти, но никто не мог позволить себе остаться. Иногда, когда они устраивались на ночлег, становилось заметно, как кто-то бесшумно удаляется в сторону тёмных лесов или замёрзших рек. Там, в ледяной воде, их жизнь угасала. Оставить их было так же естественно, как и продолжить путь.

Калдир не знал, что его ждет. Порой ему казалось, что у него не хватает сил. Он думал о своих товарищах, их гибели и о том, как мороз высасывает их души, оставляя лишь пустоту.

Он вдруг осознал, что если он не останется, если он не отступит перед этим холодным законом, он тоже станет частью того мира, который уже поглотил других.

Но не только холод был часть мира, голод тоже требовал свою дань. Продукты подходили к концу, и каждый кусок пищи стал последней надеждой.

Когда они снова остановились на ночлег, из-за сумерек послышался голос:

— Дайте мне, — отчаянно пробормотал старик, слабым голосом протягивая руку к последнему куску сушёного мяса. Он шатался, его тело было измотано.

— Это мне, — скрежетал низкий голос, когда высокий боец, уже в сотый раз за последние несколько дней, смотрел на еду, разделённый пополам. Он был с огромными руками, чёрными от грязи и льда. — Я ранен мне нужно больше еды.

И тут раздался глухой удар. Один из бойцов, худой, как тростник, и со звоном пали на землю, потянулся за куском мяса, что уже был почти в руках старика.

— Отойди, дед, — прошипел худой. — Ты всё равно не дойдёшь.

Рука старика дернулась, и ему хватило силы толкнуть его в грудь. Сильно. Тот упал на снег с тяжёлым дыханием.

— Это мое мясо, мой кусок, — произнёс он, не сводя глаз с того, кто был на земле. — У меня есть дети... Я должен вернутся.

Скрежет топора резанул в воздухе. Кто-то перерезал мясо, разрывая его пополам и кидая одну часть на землю.

— Хватит! — взорвался голос сбоку. — Мы все голодные! Думаешь, ты один заслужил?

Старик шагнул вперёд, но его уже сбили с ног. Тело затрепетало от удара. Кусок мясо катился в снег, и один из бойцов успел схватить его, продолжая жалобно проклинать всех вокруг.

— Уходи, старик! — выкрикнул один из них. — Кто здесь слабый, тот умрёт!

Калдир стоял чуть поодаль, наблюдая за всей этой сценой. Он мог чувствовать, как внутри что-то ломается. Поступки людей больше не имели смысла, всё это было просто борьбой за кусок жизни. Слёзы на глазах старика растворялись в снегу, а голод, похоже, был куда сильнее этих людей, чем любой враг.

Живот скрутило от боли. Пустота внутри становилась невыносимой. Калдир понимал: если он тоже схватится за этот последний кусок, то станет таким же, как все остальные. Не хуже. Просто таким же.

Он не мог это сделать. Но его сердце было тяжёлым, а сознание заполняло туман. Каждый день становился всё более отчаянным.

— Мы все здесь умрём, — прохрипел он, обращаясь к себе и своей душе. — Этот закон, этот Зимний закон.. он забирает нас всех. Сначала наши тела, а затем и наши души.

Прошло несколько часов, и отряд снова погрузился в глухую тишину. Споры о еде стихли, ничто не могло затмить жуткую реальность, с которой они столкнулись. Утомлённые и истощённые, они продолжали идти по снегу, надеясь, что всё наконец-то закончится. Но туман, порывистый ветер и хруст снега под ногами нарушили их хрупкое спокойствие.

Тени заскользили по снегу, и тут раздался жуткий шум. Вздохи становились громче, движения — отчетливее. Тени будто оживали. Из леса вышли дрейвеэны.

Гигантские фигуры с темными шерстяными покровами, с когтями, похожими на скалы, внезапно появлялись на поле зрения. Их глаза горели красным огнем, словно зловещее пламя, таящееся в глубине ледяных пещер.

— Враг,к оружию! — крикнул командир, но все, кто мог двигаться, уже не могли этого сделать. Сил не было. Внутри были только отчаяние и страх.

Бойцы пытались дать отпор, но их тела были слишком хрупкими, а оружие не выдерживало ударов. Один за другим они падали на землю, словно ветви под снегом. Дрейвеэн не щадили никого.

Калдир старался защитить себя, но его меч не мог пробить их шкуру, а в руках не было достаточно силы. Один из Дрейвеэнов поднял огромную пику и метнул её, как стрелу, в живот одного из солдат. Тот упал без единого звука.

— Мы сражаемся! — прорычал Калдир, но его голос исчез в грохоте битвы. Он ринулся вперёд, но в следующее мгновение Дрейвеэн поднял его на воздух, и одним ударом сбил с ног.

Калдир рухнул на землю, как будто его выдернули из другого мира. Камень врезался в бок, перед глазами потемнело, и снег белый, чуждый забился в рот, нос, мысли. Он попытался встать, но тело не подчинилось: руки дрогнули и снова провалились в холод. В груди горело, воздух царапал горло, как наждак. Рядом падали товарищи, и снег быстро накрывал их, словно зима торопилась замести следы.

Туман окутывал его, как вода — трещину. В этом сером, вязком пространстве Калдир внезапно осознал: мы проиграли. Не только бой, но всё. Мир словно замкнулся, будто кто-то повернул ключ.

Он услышал свое тяжелое дыхание и осознал: если останется на виду, его схватят и сломают, как сухую ветку. Это была не героическая или красивая мысль. Это была простая, инстинктивная идея: спрятаться.

Калдир перекатился в снег и начал копать. Он делал это не как человек, а как зверь, разрывающий землю когтями. Его пальцы не различали, где кожа, а где рукавица. Снег набивался под манжеты и резал запястья ледяной крошкой. Калдир вдавливался лицом в белое, задыхался, кашлял и тут же прикусывал его, будто кашель мог выдать его громче крика. В голове билось: «Тише… тише…». Нельзя было произнести ни слова, дышать громко, жить заметно.

Он рывками выгребал снег под себя, создавая яму, которая становилась все темнее, но не глубже. Темнота казалась ему защитой. Сердце колотилось так сильно, что он боялся, что его услышат сквозь снег. «Не стучи…» — умолял он сам себя. Дыхание вырывалось белыми облачками, и каждое из них казалось ему предательством.

Шаги. Бой. Снег под ногами хрустел, и Калдир съёживался, погружаясь в холод так, словно хотел слиться с ним. Ткань под ним намокала — не от крови, а от талой воды и тепла тела, которое ещё не сдавалось. «Я здесь. Я жив. Значит, меня можно найти», — эта мысль ранила сильнее, чем меч.

Он закрыл рот ладонью и прижал нос к рукаву, стараясь не издать ни звука. В его голове промелькнули образы: жена, дочь. Их лица были как огонь в темноте. Но тут же его охватил страх, что он больше никогда их не увидит. Он продолжал копать, отчаянно, до боли в плечах, до онемения в пальцах, стремясь проникнуть глубже хотя бы на ладонь.

Вой Дрейвеэнов доносился откуда-то впереди, но постепенно стихал, растворяясь в тумане. Шаги удалялись, хруст становился реже. Затем наступила тишина.

Калдир лежал неподвижно, почти не дыша, и не мог поверить в тишину. Он боялся пошевелиться: вдруг это ловушка, и снег над ним шевельнётся, выдавая его. Он беззвучно шептал в белую темноту: «Пожалуйста, пусть это закончится».

И только когда холод начал пробирать до костей, он понял: они ушли.

Сколько он пролежал под снегом секунду или вечность Калдир не знал. Время исчезло, растворилось в белой массе, которая давила и не отпускала. Он лежал, уткнувшись лицом в рукав, и дышал через узкий карман воздуха, который сам же вырыл ладонями, пока закапывался. С каждым выдохом иней покрывал его губы; тёплый пар превращал снег в жёсткий, стеклянный налёт, и ему приходилось снова, почти бесшумно, прогрызать себе воздух.

Он долго не решался пошевелиться, опасаясь, что тишина обманчива и шаги вернутся. Но пальцы уже начали неметь, и тело само подтолкнуло его к действию: либо сейчас, либо никогда. Он выбрался наружу, словно из могилы, стиснув зубы и стараясь не застонать.

Туман стелился низко, словно грязная ткань. Калдир осмотрелся и увидел поле, усеянное мёртвыми телами. Они лежали в беспорядке, изувеченные, переломанные, как сырая древесина. Кровь уже потемнела и застыла на снегу, оставляя тёмные пятна, которые выглядели как последнее послание миру: здесь были люди.

У одного из товарищей не было головы. Кровь застыла на месте, и пустое место, где когда-то было лицо, теперь было лишь кровавым пятном. Руки другого болтались, оторванные от тела, и как щупальца ползали по снегу. В какой-то момент Калдир заметил, как одна рука дергается, как будто пытается вырваться из мучений, но это было лишь предсмертное судорога.

Его желудок сжался, и он закрыл глаза. Он не мог понять, что случилось, как это всё произошло так быстро. В его голове словно молнии проносились воспоминания последний момент, когда они были живы, когда они смеялись, а потом эта жестокая бойня, от которой они стали мясом на поле битвы.

Он сделал ещё один шаг вперёд, не в силах остановиться и не веря своим глазам. Его взгляд упал на ещё одного товарища, распростёртого на снегу, словно распятого. Челюсть его была раздроблена, а из глаз, как будто кто-то проткнул их шилом, торчали куски льда.

Калдир не смог сдержать подступившую тошноту. Его желудок предательски сжался, и из горла вырвался рвотный поток, горькая жидкость, которая, казалось, разъедала его изнутри, словно кислота.

Он стоял, не в силах сдержать себя, пока тошнота не утихла. Этот кошмар, это поле мертвых оно не давало ему покоя. Но он не мог остановиться. Это была его реальность. Он шагнул в сторону, обрывая взгляд от этих изувеченных тел, от жалкого остатка их жизни.

Все они были мертвы.

Он опустил голову. Это была ничтожная борьба. Они не выжили. Вдруг его внимание привлекла пара фигур. Он взглянул в сторону еще двое. Лишь их окровавленные тела без признаков жизни. Это было последним напоминанием о том, что ничто не смогло выжить.

— Я один, — прошептал он, оглядывая поле. Он шагал дальше, не зная, как двигаться вперед, но он знал, что ему нужно идти. Идти домой, к Хеймфросту, к своему дому, к оставшемуся смыслу.

Но его душа была пустой. Он не верил в богов . Он был обычным человеком, которого слишком много раз обманывала вера, слишком много раз надеялся, что их помощь придет. Но теперь, в этом морозном пустом мире, он не мог найти силы чтобы верить.

— О, великий Хримнир, бог бури и холода, приносящий испытания... сжалься надо мной. — Он прошептал слова, как будто они могли как-то изменить его судьбу.

Но ответа не было. Боги хранили молчание. Этот пустой мир казался глухим и мёртвым, как тела друзей.

Он шагал дальше, в одиночестве, в тишине, не понимая, как он ещё жив. И если был какой-то смысл в его жизни, он казался таким же холодным, как этот бескрайний снежный пейзаж.

Снег трепал его лицо, проникая под капюшон , пронизывая одежду, проникая в самые глубины его существа. Шаги становились все более механическими, бессмысленными. Он перестал чувствовать их тяжесть. Он перестал чувствовать что-либо вообще. Его глаза были пустыми, и в ушах звучал только хруст снега под ногами.

— Снег… снег… — бормотал он, словно это слово было единственным, что оставалось в его мире. Он повторял его без конца — как заклинание, как мантру, как попытку проснуться от этого кошмара. Но оно только усиливало боль, сводило с ума.

Хруст снега он ощущал каждой клеткой своего тела: в каждом шаге, в каждом движении, когда нога касалась земли. Этот звук преследовал его, не давая покоя, вгрызался в голову.

Он резко остановился. И вдруг, как будто не выдержав, стал бить себя по лицу. Сильно, не сдерживая ярости, не понимая, зачем. Снег, снег... Он бил себя с такой силой, что даже ощущение боли казалось далеким, чуждым. Его ладони обжигали кожу, но ему было всё равно. Он упал на землю, кувыркался из стороны в сторону, как животное, не понимая, где начало, где конец, где человек, а где страх.

— Снег... Снег... Он сводит меня с ума... — его голос становился всё более хриплым, будто его душа пыталась вырваться наружу, но её сдерживал этот ледяной мир. В его глазах не было ни слез, ни надежды, только пустота, гулкая пустота.

Как будто сам мир, сам этот холодный снег стал его врагом, он замер. Тишина была такой глубокой, что она казалась живым существом. Он посмотрел в небо, и вдруг его губы искривились в ужасной усмешке. В какой-то момент всё показалось смешным смерть товарищей, пустота вокруг, его собственная смерть, которая вот-вот наступит. Все эти моменты, все эти образы, все те ужасы, которых он так боялся, теперь казались глупыми и нелепыми.

***

В тот день, когда он уходил на войну, его жена держала его за руку так крепко, что её пальцы побелели.

— Вернись живым.

Он тогда только усмехнулся.

— Конечно вернусь. Я же не глупец.

Отец молча вручил ему меч — старый, с затёртой рукоятью.

— Береги себя и Сигред...

Тогда это казалось простыми словами. Но теперь, когда снег пожирал его душу, Калдир понял, что не все, кто возвращается, на самом деле выживают.

***

Он рассмеялся. Громко. Без остановки. Его смех разлетался по бескрайнему полю, словно мир вокруг стал настолько жестоким, что этот страшный способ реакции был единственным, что ему оставалось. Смех, полный боли и отчаяния. Он не понимал, почему смеется, не знал, что ждет впереди. Но это было единственное, что помогало ему выжить в этом кошмаре.

Смех затих. Он снова замер. Взгляд его стал пустым, как весь мир вокруг. Он лежал в снегу, не зная, что делать дальше. Единственное, что ему оставалось — двигаться вперед. Шаги вели его в туман, в пустоту, откуда не было возврата.

***

Девочка подбежала к матери, дергая её за платье.

— Мама, мама, а папа скоро вернётся? — её голос был полон детской надежды.

Женщина сжала губы, опустила взгляд.

— Скоро, скоро, радость моя...

Но прежде чем она успела сказать что-то ещё, раздался тяжёлый стук в дверь. Он был глухим и настойчивым. Она вздрогнула, и её сердце забилось быстрее.

Два удара сердца — и она открыла дверь.

На пороге стоял он.

Когда-то её муж, когда-то человек.

Лицо обожжено морозом, волосы облеплены инеем, дыхание хриплое, словно в груди застрял лёд. Он смотрел на них пустым, безжизненным взглядом, как море без берега.

Жена стояла перед ним, не веря своим глазам. Но с каждым его шагом становилось очевидно: вернулся не тот, кого она ждала. Перед ней была лишь оболочка, которую война довела до порога.

— Папа... — пробормотала девочка, подходя ближе. Она смотрела на его лицо, и её глаза ещё не осознавали ужаса происходящего. Она искала в его взгляде ту любовь, которая была раньше, но не находила.

Калдир моргнул, и на мгновение ему показалось, что всё правильно. Дом был живым. Голос жены звучал по-настоящему. Дочка ощущалась рядом, её щёки были тёплыми, а не холодными, как стекло.

Жена молчала, не находя слов, способных обнять человека, не причинив ему боли.

Не в силах выдержать это, Калдир поднял глаза к небу и сказал:

— Хримнир... великий Хримнир! Где ты? Я прошел через это, через мороз, через смерть, а ты не ответил. Почему не ответил?! Я победил тебя! Ты не смог,ты не смог!

Тишина накрыла комнату.

В щели в двери потянуло ветром — тонким, ледяным, как лезвие. И этот ветер почему-то пах не улицей, а пеплом.

Девочка снова подошла ближе, заглядывая ему в лицо. Она всё ещё надеялась увидеть в нём прежнего отца.

— Папа?

Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Но вместо слов раздался только слабый, надломленный выдох, похожий на предсмертный вздох.

Женщина зажала рот рукой, не в силах дышать.

Он встал и сделал шаг внутрь, за ним потянулся морозный воздух.

— Я... я дошёл... — голос был чужим, хриплым, словно ржавый металл. Он посмотрел на жену, на дочь. Глаза наполнились чем-то... то ли болью, то ли тоской. — Я дома...

Молчание.

И вдруг он качнулся. Ноги, привыкшие лишь к снегу, дрожали на пороге тёплого дома. Он рухнул на колени.

Жена бросилась к нему, хватая за лицо, но он не реагировал. Его глаза смотрели в пустоту.

— Нет... нет, не смей! Ты же дошёл! Ты дома!

Но вместо слов мир треснул.

Тёплый свет лампы замигал и погас. Стены, ещё мгновение назад казавшиеся родными, потемнели, будто по ним пробежал мороз. Пол под ногами стал не деревянным, а каменным, промёрзшим. В дальнем углу окна больше не было стекла, только выбитая рама и серое небо.

Калдир медленно обернулся — и увидел город.

Не тот, что он помнил. А другой.

Улицы были разрушены, крыши провалились, башни превратились в груды обломков. Дым стелился низко, как грязная завеса. Снег падал на руины спокойно, словно всегда укрывал только мёртвое.

Он повернулся обратно — к жене.

И жена… растворилась.

Она не исчезла внезапно просто растаяла, как пар на морозе. Лицо, руки, голос — всё превратилось в белые хлопья, словно её никогда и не существовало. За ней исчезла девочка. Её маленькие пальцы, взгляд, голос всё растворилось в воздухе, и комната наполнилась звенящей пустотой.

Калдир задохнулся.

Сделал шаг — и увидел их.

В углу, где раньше стоял сундук, где сушились варежки и прятались детские игрушки, две фигуры. Мать и дочь, прижатые друг к другу, словно пытались согреться. Их окутывала ледяная оболочка, прозрачная и тугая, как стекло. Лёд запечатлел на их лицах последнее выражение не ужас, а немота, когда уже не хватает воздуха на страх.

Калдир рухнул на колени.

— Нет… — выдавил он. — Нет-нет… я же… я дошёл…

Горло сжалось. Он поднял руки, и они дрожали, словно чужие. Дотронуться он не смог: пальцы замерли в нескольких сантиметрах от цели, словно даже кожа боялась прикоснуться к правде.

— Хримнир… — голос сорвался в хрип. — Это твои испытания?! Это твой закон?! Я же вернулся… Да будь ты проклят, скатина! Проклят! Сука, будь ты проклят! Урод, скатина, чтоб тебя, проклят!

Ветер усилился и ворвался в дом. Вместе с ним пришёл мороз, словно приговор. Холод скользнул по полу, поднялся по стенам и опустился на плечи.

Калдир попытался вдохнуть — и воздух не пошёл.

Он снова посмотрел на ледяные оболочки. Они казались последним доказательством, что он не сошел с ума. Затем его взгляд упал на пустую дверь, серое небо и развалины.

— Я… дома… — выдохнул он, и это прозвучало так, будто он лжёт самому себе.

Тело качнулось. Он осел, словно его выключили. В последнем движении его пальцы дрогнули, устремившись к углу — туда, где скрывалось самое важное.

Девочка спросила снова, уже не голосом и не шагом, а лишь отголоском воспоминаний:

— Папа?..

Ответа не было.

Только снег.

Снег.

Снег.

Конец.