Зимняя быль

Вот и отгремели, отзвенели новогодние праздники. Великий Устюг погрузился в январскую дремоту, а в резных покоях Деда Мороза наступил их личный день – последний день января, самого студёного месяца зимы, когда чествовали его самого и Снегурочку. Пирог с морошкой уже стоял на столе, самовар пел свою медную песню, а за окнами тихо танцевали снежинки, подаренные самим мирозданьем просто так, для красоты.

Но Снегурочка, обычно сиявшая в этот день, как первая утренняя звезда, была тиха и задумчива. Её смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков, не звучал.

– Что-то грустно тебе, доченька? – спросил Дед Мороз, откладывая трубку. – Устала от праздников?

– Нет, дедушка… – тихо ответила Снегурочка. Она подошла к окну и провела пальцем по инею, но не стала рисовать привычный узор. Вместо этого под её прикосновением проступил причудливый, холодный и совершенный рисунок, похожий на морозные розы в ледяном дворце. – Просто сегодня… я чувствую её особенно сильно.

Дед Мороз понял, о ком речь. Его доброе лицо омрачилось, будто тучей. Он отвернулся к камину, где весело потрескивали насквозь промерзшие поленья в ледяном пламени.

– Не надо о ней, Снегурочка. У нас с тобой свой праздник. Твоя мать… она выбрала свой путь. Вечную зиму, вечное одиночество в своих ледяных чертогах. У неё сердце изо льда.

– У неё сердце из чистого льда, дедушка! – поправила его Снегурочка, и в её голосе прозвучала сталь, которую он никогда раньше не слышал. – А лёд может быть и крепким, и острым, и ясным. И он не тает от простого тепла. Он тает только от искреннего слова.

Она повернулась к нему, и в её синих глазах стояли не слёзы, а целые озёра невысказанной печали.

– Ты подарил мне радость, смех и любовь к людям. Это твоя часть во мне. Но во мне есть и её часть. Это любовь к тишине метели, к строгой красоте звёздной ночи, к силе, которая замораживает реки, чтобы весной они побежали с новой силой. Я – ваша дочь. И когда вы в ссоре, моё сердце разрывается надвое. Я не могу праздновать с тобой, зная, что она там, на Севере, одна, и что между вами – вечная вьюга непонимания.

Дед Мороз молчал. Он смотрел на свою дочь и видел в её чертах то высокомерную стать Снежной Царицы, то свою собственную мягкую улыбку. Он вспомнил давние времена, когда они были вместе. Не было тогда вражды, было соревнование стихий: его созидающее волшебство и её холодная, оберегающая мощь. Они создавали зиму вместе. А потом что-то пошло не так. Гордыня. Обида. Упрямство. Он обвинил её в бессердечии, она его – в сентиментальности. И ледяная стена выросла между ними выше любых гор.

– Она не придёт… – глухо произнёс Дед Мороз.

– А ты пробовал позвать? Не как властитель зим, а как отец её дочери? Не пора ли растопить ту старую вьюгу?

И тогда Дед Мороз сделал нечто, чего не делал много-много лет. Он не стал трясти посохом и насылать метель. Он взял со стола ту самую, самую первую, чуть помятую коробку с ёлочной игрушкой, которую Снегурочка сделала для них обоих в детстве – ледяное сердечко с вплетённой в него серебряной нитью. Он вышел на крыльцо, в тёмную, звёздную ночь.

Он подул не морозом, а лёгким дыханием памяти. И понеслась эта дрожь, этот зов, не по земле, а по самой ткани зимнего мира. Не прощение даже, а просьба. Призыв отца, который наконец-то осознал свою дочь взрослой.

Сначала ничего не изменилось. Потом с Северного полюса, оттуда, где царила вечная ночь, поднялась неистовая, ослепительно красивая буря. Она мчалась через континенты, неся не холод, а очищающую ярость. И в центре этой бури, на санях из цельного бриллиантового льда, запряжённых белыми медведицами, появилась Она.

Снежная Царица вошла в покои без стука. Воздух застыл, и огонь в камине склонился в почтительном поклоне. Она была воплощением вечной зимы – прекрасной, недоступной и бесконечно одинокой. Её глаза, как два осколка полярной ночи, упали сначала на остолбеневшего Деда Мороза, а затем – на Снегурочку. И в них что-то дрогнуло.

– Ты звал, Мороз? – её голос был как скрип льда под звёздами.

– Не он. Я! – сказала Снегурочка и шагнула навстречу. Она была между ними, связующее звено. – Сегодня наш день. День нашей семьи. И мне не хватает вас обоих.

Долгие минуты в горнице стояла тишина, звонкая, как лёд. Дед Мороз смотрел на Царицу и видел не прежнего врага, а мать своей дочери. Хранительницу другой, суровой стороны магии, без которой и его собственное дело было бы неполно. Он увидел ту самую обиду и гордость в её взгляде, которые так долго носил в себе.

– Может, попробуем снова? – прошептал он, глядя на ледяное сердечко в своей руке. – Хотя бы для неё. Хотя бы на один вечер.

Снежная Царица медленно, будто разминая замёрзшие суставы, кивнула. Она не села за стол к пирогу. Но она подняла руку, и с потолка начали медленно падать идеальные, ажурные снежинки, каждая – произведение искусства. Это был её дар дочери. И мужу…

А потом случилось чудо. Не громкое, не яркое. Они не бросились в объятия. Они просто сидели в одной комнате. Дед Мороз налил чай в третью, давно пылившуюся на высокой полке хрустальную чашу. Снегурочка рассказывала о самых смешных детских письмах, полученных перед Новым годом. Снежная Царица слушала, и уголки её губ иногда дрожали, будто пытаясь сложиться в улыбку. Они были разными и несчастными поодиночке. Но они были вместе. И ледяное сердце в груди Деда Мороза, согретое теплом очага и общим весельем не растаяло. Оно заиграло всеми цветами северного сияния, вобрав в себя и тепло, и холод, став цельным и прекрасным.

А Снегурочка? Она была счастлива!!!