Златник

ЗЛАТНИК

Невероятные любовные приключения Филикса и Златы в эпоху конца света

роман

I. На московских радиусах

1. Упал

… глупое детство, подлая юность, пустая жизнь, позорный конец, действительность переменчива, расплывается фокус, поэтому хочется думать, что всякая частная история подобна глобальной, как бывают подобны треугольники с двумя равными углами, потому что у столь малой величины как человеческая жизнь наверняка найдутся углы и стороны, которые равны и пропорциональны углам и сторонам всемирной истории, – с ужасом думал Филикс, пролетая между девятым и пятым, видя, мчащиеся в глаза голые ветки. – Поэтому пока не кончилась Земля, которая слезинкой – кап! – упадёт в свой час на лицо Солнца, как я сейчас, кувыркаясь в ветках, на лицо Земли, можно всё поправить, чтоб личная человеческая история вправе была влиять на качество финального результата, как милостыня, упавшая в кружку, а то и смысла нет рифмоваться с глобальной историей, вот что важно, вот что важно!.. – В голове Филикса дикая мысль спуталась и забылась, что и не удивительно: после падения с высоты, как правило, всё печальным венком кончается. Но и не без исключений. Даже и анекдотических! Слышали?! При строительстве в Москве гостиницы «Националь» бригада скинулась, чтоб не на сухую обедать, а гонец и выпал из высокого окна, но так удачно, что лишь крякнул, покрутил башкой, да и пошкандыбал через поток улицы Горького в «Русские вина»; бригада радовалась.

У Филикса иначе сложилось.

В семейном побоище, которое возникло внезапно, тёща, тесть и его жена, от которых он как бы в шутку пытался отбиться, выставив учительский портфель щитом, а они, тоже как бы в шутку, но с суровой яростью, нападали на него с лыжной палкой, сковородой и зонтиком, выдавливая на балкон, а оттуда как-то вдруг да и переправили за край перилл, верно, было за что.

Ударившись о хлёсткие мартовские ветки, проломив куст сирени, он скатился по заснеженной земле и упёрся лбом в стальной штырь, который тётя Катя вбила для выращивания цветов, и перестал понимать окружающее. Когда родственники спустились в лифте, на ходу сочиняя историю, чтобы их не посадили, во дворе его уже не было. Филикс бежал от своего круглого дома, похожего на бубен, известного, не того, что на Мосфильмовской, а того, что в Матвеевке, глубоко припадая то на левую ногу, то на правую, размазывая по лицу липкую кровь, выблёвывая из себя тугую чёрную жижу.

История начиналась так, а развивалась, разрасталась, крепла своими веточками, ветвями, наростами, листвой, дуплами, гнёздами следующим образом.

Сколько-то суток Филикс беспамятно валялся в подвале под трубой отопления, а потом очнулся и увидел котёнка. Филикс вытряхнул из оторвавшегося кармана пальто разбитый на кусочки смартфон и подумал с вопросительно-осуждающей интонацией: вот почему, почему люди играют только со своими котятами, а бездомные и в этом несчастны?! Он уселся на доски, настеленные поверх труб, и стал играть с котёнком, шевеля перед ним ногой с развязанным шнурком. За этим занятием его и застали мужики, пожелавшие по случаю пятницы в том подвале выпить, постучать в домино и перекинуться в картишки. Разговаривая с ними, Филикс вспоминал о себе странное, будто он взрывник на строительстве железной дороги, затем – что он судебный эксперт по разделу недвижимости, а ещё и учитель математики. Мужики проверили, знает ли таблицу умножения, оказалось, хоть куда! А когда Филикс ответил ещё и на вопрос деда Скангалиса про «теорему Ферма», про которую Скангалис сам сегодня от внучки узнал, так и все вопросы отпали. Филикс ответил: «Икс в энной степени плюс игрек в энной степени никогда не равно зет в энной степени, кроме случая теоремы Пифагора». И ещё рассказал о Пифагоре такое, что мужики стали его угощать всем подряд, а кто-то и миску борща, полную мяса, из дома принёс, только не донёс, уронил на пороге.

В какую-то из ночей он выбрался из подвала, сунув котёнка за пазуху, и отправился в центр Москвы, к памятнику Пушкину, потому что именно там когда-то одной девочке он назначил свидание. Филикс брёл по дорогам, наполненным холодным мартовским ветром, мимо чёрных домов с их расшатанными диванами, мимо полной луны в мутном небе, через спящий и поскрипывающий во сне лес. Он приседал передохнуть на какие-то качели и лавочки, а в момент ледяного рассвета пролез в строительную бытовку, где его обнаружила сторожиха и накормила сайровым супом. Потом опять было утро, его напористо вытолкали из бытовки, и он вдруг оказался на каменном выступе и смотрел вверх. Над ним громоздились копыта коня памятника на Поклонной горе. Потом он лежал на заснеженной скамейке, а по небу совсем низко над ним пролетали птицы, выстроив собой медленный рисунок ковша Большой Медведицы. В следующий момент в небе уже сияло солнце, и он брёл по красивому проспекту к центру города, города древнего, города великого, ощущая внутри себя ущербную униженность, чувствуя каждой жилкой, что он не имеет отношения ни к величию этого города, ни к богатству, ни к славе его, точно как эта перевёрнутая и рассыпанная урна на обочине Кутузовского не имеет. Все красочные витрины, все рекламные женщины, все памятники, все быстрые автомобили – не для него. А для него – булка кунцевская, которую он у метро на случайную мелочь купил.

Купил и нёс в ладони.

При этом он и есть не хотел. А зачем купил – кто его знает. Может, сдуру, как в жизни многое делается. А может, от неосознанного внутреннего толчка, который аукнется в будущем, от чего в жизни тоже кое-что происходит. У Елисеевского дворца он заприметил бедного бедняка – униженней, чем он сам. Тот сидел на обломке детской коляски – ни ног, ни рук, одни культи розовые наружу, голова большая, лицо бородатое, глупое. Рот маленький, язык торчит. Кушать хочу, говорит. Смотрит Филикс – самовар сам по себе, никто его не курирует, а может, эксплуататор просто в подворотню отлучился, мало ли. Филикс и стал его кормить. Отщипнёт кроху и в маленький рот его вставит, в котором зубы вразнобой. Тот губами мелко-мелко затрепещет, как бы вибрируя, кроха и исчезнет. Так и скормил всю булку. А как скормил, так и понял, что на свидание опоздал, жизнь кончена, да и котёнок давно куда-то пропал. А коль так, самое время туда, где и оправдаться нечем, но плюс в том, что ждать не надо, стоит лишь вытащиться на середину шумной Тверской, раскинув руки, вдохнув в себя эту улицу и это бледное солнышко, чтобы ужаснейшая боль вонзилась (так и надо! так и надо!), чтобы случайная машина грудь разбила, кости переломала – руки, ноги, позвоночник, рёбра, череп и рухнуть туда, куда и сама Земля шлёпнется в свой час, изжив себя, в солнечную ладонь. И уж двинулся он было наперерез длинному белому лимузину с обручальными кольцами на крыше, как вдруг услышал странный звон, и тут же мимо просквозила женщина в очень длинном зеленоватом пальто, сшитом, как показалось, из узких ивовых веток, из прядей, из листвы. Женщина на ходу привстала на цыпочки. Она кого-то искала. Филикс хотел было увидеть её лицо, но помешал стоячий её воротничок, да и он сам запнулся: к ногам его выкатывалось нечто непонятное, круглое, похожее на шайбочку-коробочку от крема! Катилась шайбочка тяжело, с солидностью, так перемещаются с величавым достоинством заметные люди. Кружок остановился около ботинка и не упал, застыв на ребре. Редкость редкостная, заметил Филикс, если исходить из теории вероятности. Странный предмет, словно бы сплетённый из медных и кожаных нитей, оказался увесистей, чем ожидала рука. Это был маленький кошелёк, точнее футляр – с одной единственной монетой внутри. «100 рублей» - прочитал Филикс. Старинная, что ли? И рассудил: если монета коллекционная и жизнь не кончилась, то потерял её кто-то вовремя. И ещё подумал (потому что и самые мусорные мысли бывают многоэтажными), может, Бог мне её послал? Это притом, что до сегодняшнего дня числил он себя атеистом. А теперь ещё и прочувствовал с трепетом: лишь бы не чорт!

Не желая мозолить всей Тверской глаза, Филикс Иванович зашёл в гастрономический дворец и там подробнейше рассмотрел находку. На монете было изображено Солнце, подогревающее Землю, колосья, судя по всему, пшеницы и надпись «100 рублей СССР». На обороте стояла золотая клякса и посверкивала надпись «1000-летие древнерусской монетной чеканки 988 г. Златник Владимира». Мал золотник да дорог, вслух проговорил Филикс. Златник! Ясно было, и в ломбард не ходи – аурум чистейшей пробы! Если такая в лоб угодит – мало не покажется, и такое подумал. Мысли стали в нём распознаваться как многоэтажные конструкции, при этом попадались этажи плотно забитые мусором, как конюшни греческого царя – и об этом подумал. От гастрономических запахов Елисеева в нём пробудился аппетит, и его качнуло движением воздуха, когда на тротуаре, за стеклом витрины возникла та самая женщина в зелёном ивовом пальто со стоячим меховым воротничком. Шла она так быстро, что её узкая сумочка летела за ней как зелёный попугай. Вся повадка её, весь её естественно лёгкий рисунок фигуры были таковы, что Филикс как на привязи ринулся за ней, чуть не опрокинув своего инвалида.

Вела себя женщина необыкновенно: посматривала по сторонам и привставала, как будто нагоняла кого-то, а потом теряла. И опять подносила козырьком ладонь к глазам. Заметил: ладонь её обмотана белым. Потом она объяснит: «Я зажмурилась! Представь, пожалуйста! Увидела человека, которого помню всю жизнь. Сквозь толчею людскую – твоё лицо, которое видела в школе на большой фотографии рядом со своим много-много лет подряд! И ты вдруг словно бы растворился… Что же мне оставалось? Я и бегала как курица угорелая, искала. А ты что-то чувствовал?» - «Ничего я не чувствовал», - признался он.

Он уверял себя, что идти за ней глупо, а мысль этажом выше стучала: ещё глупее жить, лица не увидев, хоть и с золотой монетой в кармане! Он взглянул на себя в стекле случайной витрины и нашёл ещё более точный аргумент, чтобы потерять её. В таком виде, сказал он себе, под колёса свадебного лимузина – все поймут, но знакомится на улице с понравившейся женщиной – ты что, чучело!? Нагнал он её в подземном переходе, желая заглянуть в лицо сбоку. Но сзади его хлопнули по плечу. Он нервно оглянулся. Перед ним стоял человек в чёрном – погоны с красным кантом.

- Сержант Колхида. Документ, гражданин, предъявите.

Филикс, исходя из уверенности полицейского, счёл, что паспорт у него с собой. Он прошёлся по карманам – по внутренним, боковым, задним. Паспорта не было.

У полицейского лицо перекошено, словно лимон сжевал.

- У вас инсульт был или ранение?

- Ранение. Где проживаем?

Филикс знал, отвечать надо быстро и толково. Так и ответил:

- В Матвеевке, Нежинская 13, круглый дом, архитектор Евгений Стамо…

- Как, говоришь, фамилия?

Женщина в длинном ивовом пальто развернулась в толпе и, стоя у стены, привстала на носочки. Замечательнее лица он в жизни не видел!!

- Э!! – сказал полицейский.

Филикс очнулся и повторил:

- Евгений Стамо – архитектор. А я Филикс Иванович, учитель математики. Я упал в грязь, изодрался, извините за внешний вид.

- Учитель?... Сколько будет семью восемь?

- Пятьдесят шесть.

- Наверное, правильно, - задумчиво проговорил сержант. – А я вот никак запомнить не могу.

- Так я научу! – нашёлся Филикс. – У вас особенность памяти… Короче. Пятьдесят шесть, это 5 и 6 – результат перемножения семь на восемь. Итак, 5, 6, 7, 8… Запомнил?

- Легко. Ладно, учитель, давай дуй домой, не позорься!

Филикс тут же протолкался к стене, к тому месту подземного перехода, где она только что стояла. В движении воздуха ещё ощущался запах духов. Её не было. Как сквозь землю провалилась. Хотя здесь и так все под землёй: вход в метро рядом. Кто-то за спиной по-молодому захохотал: «Лёха, козёл, пива оставь!» Может, в метро нырнула или в обратную сторону прошла?! Такое с людьми случается, когда мечутся.

В стене подземного перехода имелась череда железных дверей. Филикс на них прежде внимания не обращал. А теперь подошёл и потрогал одну и ещё одну. Ни надписей, ни замочных скважин. Что за двери?.. Изнутри заперты. Кем заперты? Как заперты?.. На одной обнаружился кодовый замок. Пощёлкал кнопками. Подумал: пропала – оно и правильно. Кто я и кто она?! Кто я – самому не очень ясно. Судя по витрине, бомж бомжом. Наверняка, и запашок ещё тот! Вот и полиция цепляется: пальто и штаны рваные, на морде царапины. Раньше никогда в жизни не останавливали. А кто она? Мы оба неизвестные величины. Может, и полюбили бы друг друга, а не только я её.

Филикс не вполне понимал, что слегка бредит, ему казалось, что все соображения, звучащие в нём, гармоничны и музыкально точны.

Уклоняясь от полицейских, Филикс Иванович забрёл в незнакомые переулки. В забегаловке «На нервах» он умылся. На столе увидел две кем-то оставленные тарелки с остатками молочного супа – и с жадностью перелил их в себя. Один суп оказался неимоверно солён, второй – зверски сладок. Через пару минут его вырвало. На одном из углов его внимание привлёк красочный плакат антикварного салона «Алмазный хуторОk»: «Оценка и покупка коллекционных драгоценностей. Дорого». Прямо в дверях доброжелательно подсказали: «Оценка с обратной стороны, через подворотню».

В это самое время, когда Филикс Иванович отыскивал нужную ему подворотню и нужную ему дверь, в кабинете оценщика состоялся разговор, о котором Филикс Иванович узнает не скоро.

Ювелир, попивая чай из стакана в хорошем подстаканнике, имея философическое настроение, разговаривал с охранником, который в коморке по соседству был занят компьютерной игрой и изредка в ответ ему поддакивал. Ювелир говорил: «Человек по своей природе отличается от животных тем, что умеет в качестве предмета своей жизнедеятельности оставлять после себя на поляночке под ёлочкой произведения искусства, метить территорию не как собака! Когда-то это были наскальные рисунки, потом архитектурные строения, стихи, музыка, бронза, фарфор. Понимаешь, о чём я, Стефан Игоревич? – «Ещё бы!» – добродушно отвечал ему охранник, слушая вполуха, поглощённый своей игрой. – «А ещё человек имеет чувственную память в отличие от животных, от всего остального», - продолжил ювелир. – «Так и флешка имеет! - Неожиданно для ювелира возразил ему охранник. – И память в ней получше, чем моя! И в животных есть эта флешка с памятью. Когда мы с Украины приехали, кошку Лапу с собой взяли. Вещи все бросили, а Лапу – успели. Так она обратно на Украину убежала! Кошка привыкает к дому, собака – к человеку. Надо было собаку заводить». – «Дошла?» - «Нет, под машину на МКАДе попала, узнал случайно». – «Вот это в тему! – Ювелир возник в двери коморки над охранником. – Сдаётся, что уже вполне возможна технология, которая способна произведение творчества наделять памятью о своём создателе и привязанностью к нему! Вот, например, - к делу не относится, - но вчера ко мне в руки вернулась брошь, которую мой отец изготовил к Олимпиаде, сорок лет назад!.. Я об отце как раз в эти дни много думал. Как ты полагаешь…?»

Филикс нажал на кнопку. За дверью возник свирепый собачий лай.

Ничего себе! - Филикс подумал, что ещё никогда в жизни его не кусала собака. И смекнул: сколько мусора в голове рождается, неужели у всех так!? Отворил охранник в чёрном камуфляже, по виду добродушный увалень. Против ожидания под его ногами собаки не было. Филикс ещё раз нажал на кнопку – лаял звонок.

- Думал, настоящий пёс, - с облечением признался он.

- Чапай тоже думал, да в речке утоп, - благодушно ответил охранник. - На оценку? Заходи не бойся, выходи не плачь.

- Почему вы так сказали?

- Ты чего такой напряжённый и рваный? Ладно, заходи. Тут всяких принимают.

В дверном проёме стоял высокий человек с большим желтоватым лицом, разглядывающий компьютерный экран, на котором происходило сражение двух войск. Человек оглянулся. Взгляд его, как из соли сделанных глаз, прошёлся по Филиксу, потом проник вовнутрь и преобразился! Человек просиял, словно б прочёл внутреннюю мысль Филикса. А мысль была такова: «Ишь, царапанная морда не нравятся! Сейчас посмотрим, как запоёшь, когда монету увидишь!»

- Милости прошу! – человек распахнул перед ним дверь кабинета. - Что вас ко мне привело? Присаживайтесь, в ногах правды мало. Вот сюда – на табуреточку, предложил бы кресло, да вид у вас так себе, ещё запачкаете. Чай? Кофе? Что-то покрепче?

Филикс прочитал на табличке имя ювелира: «Людвиг Оскарович Гном».

Совсем не похож на гнома, решил он, скорее гномий великан.

- Да. Можно и покрепче, - согласился Филикс, - ужасно устал, просто до изнеможения. Чуть не убился на днях!

- У вас царапина кровит, - указал ювелир и крикнул в дверь: - Стефан Игоревич, аптечку, будь добр, как бобр.

Филикс выпил большую рюмку жёлтой перцовки и не почувствовал в себе оживления. Ему предложили закусить. И он стал закусывать – умял, давясь от голода, сочный бутерброд – бородинский хлеб с солёным огурцом. Хмеля хоть и не почувствовал, но мысль сама собой оживилась.

Экий ювелир тонкий психолог! – с одобрением отметил Филикс. – Умеет чувствовать. – Пришёл полезный человек, вещь принёс. И как это они такое чувствуют? Интуиция! Но интересен сам механизм – как и что именно он почувствовал и в какой последовательности! Филикс вдруг задремал, встрепенулся, когда охранник принялся протирать ему лицо пахучей ватой. На лице охранника была голубая медицинская маска, на шевроне – когтистая птица.

Филикс решил, что нужно бы ещё выпить, чтобы понять – с водкой что-то не то или с ним самим после падения, если его хмель не берёт? Рука Филикса потянулась к квадратной бутылке, но была остановлена взглядом Гнома.

- Горю от нетерпения, - проговорил ювелир. – Вижу, не с пустыми руками, не с пустыми, как говорится, карманами! У меня предчувствие… Вот вас что в жизни интересует? Женщины, деньги, наверное, пиво вечерком перед телевизором? Или мартини? А меня вот этакое! За мгновение до того, как увижу.

На большом его лице возникло некое движение, некий пламень, подобный тому, какой Филикс отмечал на лицах своих детей в школе, когда те с азартном рубились в свои стрелялки-догонялки.

Неловко было томить ожиданием человека, и он расторопно выложил перед ним монету. Жёлтый металл придавил синеву бархатной подушечки, полыхнув огоньком. Ювелир натянул бумажные перчатки. Его лицо, искажённое огромной лупой, сделалось оживлённо сосредоточенным, словно б погрузилось внутрь огня, в котором происходит некая плавка и создаётся продукт смысла всей его жизни! Лупа приблизила и отразила монету. Филикс только теперь различил маленький значок «Au 900».

- Разочарован! – сказал ювелир, откидываясь в кресле. – Монетка коллекционная, но антикварной ценности не представляет. Вам лучше бы с нею в ломбард… Но… Надо признать, в отличном состоянии. Не в идеальном, но! Недавно приходилось такую оценивать. Перед Новым годом… Та была в идеальном. Но…

Лицо его помрачнело.

- С Кокориным знакомы? – спросил он.

- Футболистом? – удивился Филикс. И на него вдруг впервые за несколько дней нашло долгое просветление, и он посмотрел на ювелира как на опасного сумасшедшего.

- Да нет, это я так, - смутился ювелир. – Качество вполне… Ну что ж! Желаете продать или для начала просто оценить?

- Оценить и продать… Китайцы раньше говорили, осинь кусать хосися. Тот самый случай. И приодеться б мне надо.

- Оценить и продать, - задумчиво повторил Гном: - Верное решение.

Гном поместил монету в ящик неприятного аппарата. Электронное табло почти сразу выстрелило одной строкой: «17.45 гр. Золото. Проба 900». – Ещё потому верное решение, потому что лучшую цену, чем я никто в Москве не даст. А если в Москве никто не даст, значит, и нигде! Москва – столица мира! Хоть в Лондон поезжайте, хоть в Сан-Франциско. Бывали в Сан-Франциско?

- Да нет, - начал было Филикс, собираясь рассказать, что однажды в школе его чуть было не объявили учителем года и хотели отправить на конференцию в город Фримонт, в офис Илона Маска, да учитель физкультуры подсуетился, он зять завуча и английский знает...

- Побываете непременно! – Гном сломал проект рассказа, проявив нетерпение, и кивнул головой охраннику. Тот с готовностью налил Филиксу перцовки и поставил перед ним тарелку с ветчиной и хлебом.

Теперь Гном повёл себя ещё более странно.

Торопливо – именно торопливо! – он опустил монету в палехскую шкатулку, прикрыл её круглой чёрной крышкой с Золотым петушком и поставил на крышку локти. Посидел, глядя в потолок, на люстру, помолчал и быстро поднёс шкатулку к уху: прислушался – так дети слушают стрекоз и жуков.

- Хорошо, что вы с Кокориным незнакомы, - сказал он. Но тут же и переспросил, погрузив зрачки в глаза Филикса: - Это точно – не знаете, о ком я?

- Где я и где футбол? – совсем ничего не понимая, произнёс Филикс.

Ювелир осторожно заглянул под крышку и прихлопнул её, рассмеялся белозубо и произнёс с приятным смехом:

- Да нет, это я так. Вам в рублях, долларах?

- Лучше в рублях. Или… Может, частью в долларах? Как посоветуете?

- Паспорт, пожалуйста!

- У меня обстоятельства… Нельзя ли без паспорта?

Ювелир вдруг вкрадчиво зевнул, проговорив:

- Может, вам в гривнах или тугриках?!

Филикс знал, - таким тоном задают вопросы, когда стесняются спросить: может, вам ещё сбацать танец с саблями?

Горделивое чувство его покинуло. Вернулось ощущение собственной ничтожности и подлости. Захотелось лебезить и улыбаться. На этой волне Филикс не без заискивания и решил уточнить:

- Давайте без паспорта, а? Можно со скидкой.

- Что вы?! Извините, не выспался, – ювелир вновь зевнул. – Без паспорта – никак. А если проверка? Мне что – в тюрьму из-за вашей фитюльки? И справочку, сертификат придётся предъявить на право владения коллекционной монетой. Вы где её взяли? Не украли, надеюсь?

- Нашёл, – излишне тихо ответил Филикс. – Но если без паспорта нельзя, то я в другой раз зайду. Или вы меня решили кинуть?

Гном ещё раз внимательно посмотрел ему в лицо, углядел в нём нечто для себя неприятное, а может, и опасное и нахохлился:

- Не стоит произносить слов, смысл которых вам не до конца ясен! – И с неожиданной душевностью прибавил: - Всякий пассаж в обстоятельствах жизни имеет свою цену и величина это переменная.

Произнося эти пустые слова, Гном приоткрыл ящик, внутри которого Филикс заметил большой серебристый револьвер, похожий на игрушечный, и выложил на стол красную пятитысячную бумажку с эполетами.

- Согласитесь, - проговорил ювелир, - это более чем достойный эквивалент вашей случайной находке. Ведь нашли, не украли, это точно?

- Монету верните, – попросил Филикс.

В зеркале он видел охранника с дубинкой на поясе, тот всё ещё был в маске. Маска смотрелось как-то несерьёзно – голубенькая, как у аптекарши во время гриппа. Но дубинка выглядела грозно – с неприятной поперечной ручкой: для удобства, конечно.

- Скандалить не надо, – проговорил из маски Стефан Игоревич.

- Жульё! – Филикс рванулся к шкатулке, одновременно выхватывая из-под себя табуретку, намереваясь отбиваться, прорываясь к двери. Стефан Игоревич оказался расторопней: обошёлся без дубинки, вцепился Филиксу в шею пятернёй, словно б страшными железными клещами, такими, как Филикс однажды видел на школьной экскурсии по заводу, вытаскивают из огненной печи железные болванки, чтобы сунуть под молот.

- Да, да, - одобрил Гном, - Стефан Игоревич, помогите, помогите господину.

Филикс, извернувшись, не дотянувшись до шкатулки, сдёрнул со стола красную купюру, испытав чувство унижения не столько от беспомощности и жёстокой боли, сколько от того, что схватился за подачку, словно б и не летал с девятого.

На шевроне чёрной куртки близко было слово «Беркут». Клещи вывели его через подворотню в переулок и усадили на бордюр. Невидимый рот Стефана Игоревича внушительно и просто пророкотал, раздувая воздухом маску:

- Живой? Вот и живи пока не поздно!

В голове Филикса возник хоть и математический, но художественный образ, чего прежде за ним не водилось: круглое лицо в маске сравнил он с круглым нулём, который соприкоснувшись с ним, таким умным и страдающим, превратил и его в абсолютный нуль.

Позже он сообразит, что медицинская маска на лице охранника была первой, которую он увидел в эпопею пандемии 20.20, и тогда лишь в голове его выстроятся связи между этой маской, закрытием школы на непонятный карантин, его загулом и падением.

Стройная девушка с раскосыми выпуклыми глазами остановила его взглядом на пороге кафе «Красный дракон». На тощей её груди (левой) висел бейджик «Джия Линь». Смотрела строго:

- Извините. У нас дресс-код. Вам сюда нельзя. Нужно переодеться.

Филикс сглотнул слюну, хотелось пить:

- А в туалет можно?

- Нет, - Джия, чуть смутившись, вскинула голову.

- А умыться?

В качестве туалета он воспользовался закутком в подворотне. В магазине «Вещи на вес и вынос» он выбрал себе куртку, джинсы и свитер. Потом, - хоть и опасался грибка, - взял тёплые кроссовки. Полненькая кассирша с зелёными волосами, сунув красную бумажку с памятником в лиловые лучи, дунула в свисток.

- Фома, у него фальшивая пятёра, - лениво сказал она человеку в красивом как из гроба костюме, пошитом из толстой материи.

- Вызываем полицию? – спросил тот.

- Меня ювелир обманул! – сообразил Филикс. – Здесь, рядом. Я схожу, вернусь.

- Не сходишь, - сказал человек из гроба и проконсультировал: - Фальшак, статья 186 Уголовного кодекса Российской Федерации. От пяти до восьми лет. У тебя одна минута, чтобы растаять в мартовских туманах или поедешь туда, где разгибают саксофоны.

- Верните! – нахраписто проговорил Филикс, после чего и узнал, что значит пересчитать ступни и что такое дно. Дно выглядело как мокрый асфальт, местами подчищенный от снега и льда. Вокруг мелькали ноги собак и людей. На бордюре стояла бутылка с остатками пива. Он влил в себя жижу и почувствовал, как она вся, каждой молекулой своей, впитывается в него: так ему хотелось пить. Со дна бутылки в рот влетел незамеченный им окурок. Выплюнул. Всё в нём сделалось угрюмо серым и позорным. Это было дно. И только теперь прочувствовал: истинной целью похода к ювелиру, а затем к китайцам и барахольщикам было тайное желание за один день пройти все фазы унижения – пробиться сквозь жизнь до самого её реликтового дна: так тебе, козёл, за всё и надо!

Над ним остановился человек с собакой на поводке. Человек в больших шнурованных берцах что-то говорил. Берцы были зашнурованы неаккуратно, на одном шнурок был свёрнут в жгут, на втором было пропущено одно отверстие. Собака со зловонным жаром обнюхивала ему лицо. Филикс перестал дышать.

Полицейский ослепил белым – посветил фонариком в зрачок.

- Не наркоман, что ли? Где живёшь, спрашиваю?!

Он знал, как отвечать. Так и ответил, как недавно на Пушкинской. И услышал в ответ хриплое:

- Учитель? Скажи, учитель, чему равен квадрат гипотенузы?

- Сумме квадратов катетов.

- Дуй в свою Матвеевку, учитель. Не позорь профессию.

Боялся стать бичом – получи, не надо было бояться, не получил бы! Все подъезды и подвалы закрыты, всюду замки и решётки. Всюду холод и смерть. Надумал было действительно ехать в Матвеевку – в знакомый подвал. Но в метро решительно не пустили, грозно издали замахав руками. Совсем стемнело. Нужно было прилечь. Он и прилёг на скамейку в сквере, за Пушкиным. Но и пяти минут холода не выдержал, после чего и оказался вновь в подземном переходе у знакомой чёрной двери.

Приложил ухо – ледяная сталь. Надавил плечом, ударил ладонью. Танком не свернуть! Ткнул щепотью наудачу в никелированные пенёчки и показалось – внутри что-то мелодично пиликнуло. Надавил – дверь камень. Нажал на две кнопки, как в своём подъезде, когда ещё домофона не было: большим и мизинцем на «1» и «0». Замок щёлкнул – тяжёлая дверь отступила. Изнутри потянуло тёплым запахом метро! Заглянул внутрь. В черноте, в отдалении, сквозь железную лестницу и какой-то круглый вентиль виднелся фиолетовый отсвет. За спиной в переходе раздались скрежещущие шаги – из-за угла выворачивали трое в чёрном и собака. Филикс задвинулся во мрак и подтянул за собой дверь.

Щелчок. Тишина.

2. Нашёлся

Размытый фиолетовый отсвет струился снизу, из коридора, в который, как оказалось, можно было попасть по железной лестнице. Спросил, спускаясь:

- Есть кто живой?

Сердце обмерло, когда услышал в ответ шорох эха.

Он двигался по низкому тоннелю к фиолетовому свечению. Напряжённо ступая по стальным ребристым решёткам, под которыми угадывались жгуты кабелей или труб, он кстати и вспомнил, как в колымском своём детстве видел мумифицированный труп бича – его вытащили из короба теплотрассы. Залез в морозы – испёкся. Так и меня найдут, подумал он, только бы трубу тёплую найти!

Фиолетовая лампа висела за поворотом коридора, в тупике, над каменной лесенкой, уходящей вниз. Филикс присел, спустив ноги на две ступеньки, скрючился и тут же уснул. Его качнуло, мотнуло, он ткнулся головой в стену. Надо лечь, ощутил он в себе безо всякой мысли. И он лёг. Холод перетекал в него из бетонного пола через позвоночник. Надо повернуться, чувствовал он. И он повернулся. Сдвинулись, сместились все мышцы, все жилы, нервы, сосуды, всё вдавилось друг в друга – в костях таза, в коленях, в плече и шее, в кистях рук, засунутых под висок. Сон втянул его в себя. Но сна не было. Очнулся весь каменный как лёд от звука звонкого женского голоса.

В сонном видении в его мозгу только что рос фиолетовый значок «f», из которого возникали синие колокольчики, звеневшие женским голосом:

- … мне показалось, видела на Тверской. Вы что, точно Филикс? Да?.. Вы меня искали и поэтому попали сюда?

Над ним нависало женское лицо. Сквозь волосы просвечивало фиолетовое сияние, каждую тоненькую волосинку облепляя фиолетовыми точками. Промелькнули пальцы, закрывая свет, коснулись его носа:

- Вы живой? Тут спать нельзя. Вас кто-то побил? Простудитесь! Алло, вы меня слышите?!

Она, оказывается, светила ему в лицо фонариком.

Он её узнал по абрису, сердце в нём почему-то вдруг тяжело перевернулось, и он подумал, что сейчас умрёт и не ужаснулся, но с облегчением вздохнул. Но он не умер. Через силу он перевалился с бока на спину, приходя в себя, чувствуя изломную боль в каждом волоконце своих мышц, в каждом нерве, наконец, сел. Тут же чудовищно заболела голова. Он схватился за голову.

- У Елисеева… Вы кого-то искали, - сказал он.

- Вас. Показалось, видела. Вы меня узнаёте? Школу в Усть-Омчуге помните?..

- Усть-Омчуг, - язык ворочался, словно б внутри хрящ окаменел.

- А последний звонок?.. Помните последний звонок? Фотография, где вы меня на плече несёте? Потом в актовом зале висела много лет, до моего восьмого класса, пока мы не уехали. Большая такая, огромная…

- Кто-то говорил. На плече. Не видел. Школу окончил и в армию. Больше не был на Колыме.

- Я знала, что вас встречу. Через интернет искала. И даже видела в «Одноклассниках», но тогда у меня не до того было… Ой, как это странно – встретить!

- Кого только на Тверской не встретишь, - ответил он почти внятно.

- У вас голова и вы замёрзли! Тут есть помещение! – Она говорила звонко, без заминки, как дышала. – Техническое помещение, но почти жилое. Можно умыться. Там тепло. И есть где лечь. Просто шикарная качалка! Вставайте, я вам помогу! Вставайте!

Она была без пальто – в мягком спортивном костюме.

На приоткрытой белой двери слова: «Не лезь! Убьёт!», красные череп и кости. За дверью тихое гудение, как в трансформаторе. Шум из панели в стене с лампочками. Комната без окон, круглая как барабан. У стены кресло-качалка, рядом лестница с изломом, воткнута в потолок, подведена под круглый люк. Под лестницей проём без двери, в котором по отсвету угадывается край унитаза и рифлёный душевой шланг.

- Это всё под землёй?

- Всё-всё! Можешь ложиться, - она качнула спинку кресла. – Только хорошо бы помыться. От тебя, - она как в панике улыбнулась, - пахнет не очень.

- Бомжатиной?

- На Колыме говорили бич, а не бомж, - она стала подниматься наверх. Оглянулась на изломе: - Вода, правда, еле тёплая. Но есть шампунь и полотенце. Я сейчас…

Филикс отметил: могла бы сказать «воняет», но не сказала, сказала «пахнет не очень».

Пока он мылся, она спустилась по лестнице до излома, чтобы случайно не заглянуть в проём, и разговаривала с ним; звенел её голос:

- А я знала, что мы встретимся, знаете с какого момента? Как узнала, что у нас одинаковые фамилии! Когда в актовом зале фотографию повесили, сказали – твой однофамилец, если замуж за него выйдешь, то и менять не надо. А наша фамилия очень редкая. О-оочень! Таких в родном папином Минске всего девять, по всей Москве две или три. Я узнала… А в Усть-Омчуге две семьи и не родственники. Я с отцом, мамой и сестрой. И ты со своей мамой… Представляешь, я в детстве хотела за тебя замуж. С первого класса! Смешно?

- Не дождалась?

- Ещё как не дождалась! Но как я рада, что ты сюда забрёл, что ты бич – бывший интеллигентный человек, как у нас говорили.

Она засмеялась и ему стало смешно. Только смеяться он не мог.

- Всякое в жизни бывает. Тем более в наше время. Я тебя отмою и подлечу!

Когда Филикс выглянул из душевой, сверху донеслось:

- Спортивный костюм на лестнице, примерьте, пожалуйста. Он чистый. Правда, женский, но это ерунда. И ложитесь. А я здесь расположусь. Тут тоже тепло и есть где лечь.

Красный костюм с пятнами белой краски висел на перилах.

Сквозь деревянные ступени вверху мелькнул сапожок удивительной женщины.

- Это старый костюм мамы. Взяла для ремонта, чтобы сразу не выкидывать… Надо было дверь покрасить. Не сильно тесен?

Филикс, стуча зубами, завалился в широкое кресло, взвалив на себя толстое одеяло. Он провалился в поролоновое облако. Оно было мягким и шептало ему тихо: спать, спать, спать… Подушка пахла её духами.

- Спокойной ночи! - крикнул он наверх, сквозь сон.

- Спокойной, - принеслось сверху.

От её голоса всё в нём взволновалось, и живот подтянулся. Дрожь от воды унялась.

- Я не спросил, как вас звать?.. Можно мне подняться?

Ответа он не дождался. Молчание – приглашение. И с этой мыслью уснул.

Проснулся в темноте с чувством тревоги. Где-то рядом что-то гудело, звук переливался. Не мог сообразить – что это. Внутри тела всё болело. Он шевельнулся – в углублениях под потолком медленно зажёгся свет.

- Ты так долго спал! – раздался откуда-то женский голос, и голос был звонок и весел. - Отоспался? – ночное видение явилось из-под лестницы, вытирая пенной рукой мокрое лицо. Она была дивом дивным, как и ночью.

- Кажется, я не знаю, как вас звать. Как вас звать? - спросил он в третий раз. Она ответила и в третий раз, и он, наконец, запомнил.

- Знаешь, Злата, - сказал он, – есть хочу как крокодил какой-то или волк.

Она обрадовалась:

- Прекрасно! Пойдём куда-нибудь, перекусим. Я – одеваться.

На изломе лестницы она остановилась и сообщила, не оглядываясь:

- Тебе сюда нельзя.

Она поднималась по лестнице, её фигура в тёплом костюме была для него как самое потрясающее в мире чудо. Если бы она оглянулась, она бы увидела это на его лице. И она вдруг оглянулась и увидела. И сказала:

- Ты зря так смотришь. С какого?! Мы с тобой посторонние люди! Даже ещё и не принюхались, не присмотрелись друг к другу… Понятно?! – она строго усмехнулась, увидев его смущение.

Он натягивал драное своё пальтецо, вычищенное и просушенное, поверх женского спортивного костюма. В кармане рука наткнулась на что-то круглое и увесистое. Это была коробочка, которую он вчера нашёл. Внутри монета: Солнце, 100 рублей, 1000 лет.

Она увидела сверху и сказала буднично:

- Бродячий златник, всё-таки, у тебя?

- Это ваша монета? Я вчера такую находил…

- Штучка Евгения Иннокентиевича, - она пропустила его слова о находке мимо ушей, - мужа моего покойного. Златник бродячий. Он вырастил несколько.

- …Кого вырастил?.. Монету? Золото вырастил?.. Чепуха какая-то.

- Не совсем золото. И не чепуха. Но это не самое удивительное его произведение! Потом расскажу. Слышал что-нибудь проназерный квантовый генератор?

Филикс разглядывал монету. Он всё вспомнил. Самым поразительным показалось то, что два дня к ряду в руки попадает диковинка, о существовании которой прежде не слышал! Объяснение своим ушибленным мозгом он придумал на удивление заковыристое: аукающиеся события, как бы рифмы, некие гармонические колебания, которые при желании можно описать математически и которые, являясь фактом объективной реальности, предъявлены ему как некое энергетически-эмоциональное поле, какими для других являются стихи, музыка и глубина шахмат.

- Он и не такое ещё выращивал! – она смотрела на него оценивающе, подавая ему расчёску. - Я как-нибудь покажу одну его грядку. Причешись, а то ты как медведь.

Правая рука высоко не поднималась – плечо болело. Она заметила, пожалела:

- Дай-ка я сама.

Пока она его причёсывала, смочив волосы тёплой водой из-под крана, он рассматривал её удивительные глаза, не понимая, что она говорит, чувствуя: а вот и не умер. Глаза её сияли как новогодние ёлки!!

Из просвеченного фиолетовой лампой пространства они вынырнули в неоновый переход на Пушкинской – внимания никто не обратил.

День был в разгаре. Но людей вокруг почему-то было мало – и на площади, и на Тверской. И машин как-то мало: воздуха больше, чем машин и людей.

- Мы сейчас сходим к одному типу – ударение Злата сделала как-то странно, на «у». – Он денег должен. Призовой фонд заберём, с Нового года дожидается. А то почтипустая.

Когда он сообразил, что Злата ведёт его в «Алмазный хуторOk», предупредил:

- Там ювелир – жулик, он мне вчера фальшивые пять тысячвпарил. Меня в полицию чуть не забрали.

- Ты знаешь Гнома?! – Злата почему-то покачала головой, кажется, осуждающе. – Людвига Оскаровича?.. Да?! Хотя его вся Москва знает.

Филикс вновь детальнейшее стал рассматривать строение её серых глаз – крапинки, точечки, хрустальные вкрапления; видел и дальше – тихое горе. Он и представить прекраснее глаз не мог.

- Да?! - Повторила Злата, выведя его из состояния онемения.

Филикс как-то маловразумительно и коряво стал торопливо рассказывать о своём вчерашнем посещении Гнома, выжидая момент, чтобы удобно было вновь заглянуть ей в глаза. Она слушала с напряжением про какие-то бутерброд с огурцом и перцовую водку и никак не могла понять, что же Филикс ему продал, но встрепенулась, услышав, как с ним обошлись, обнаружив у него фальшивые деньги.

- Фальшивые? Вот нахал!! – звонко возмутилась Злата. – И где он их только взял?! Он человек не бедный… Может, ошибся? Ладно. Сейчас разберёмся, глянем на выражение его физиономии…

И она рассказала о предновогоднем споре Кокорина с Гномом. О том, как Кокорин над ним подшутил. Говорила: Кокорин такое любит. (Шёпотом: «Любил».) Эксперимент провёл. Гном – дядька азартный!.. (Шёпотом: «Мы на Новый год с Кокориным как раз в последний раз и виделись. Подарок мне решил сделать».) Гуляли по Петровке, в «Хуторок» зашли, Людвиг Оскарович нас угостил. Новый год! У него вместо ёлки пальма в зеркальных шариках и золотой мишуре. Ну и поспорили мужчины. Выпили и поспорили. Гном поверить не мог, что не сумеет монету удержать. Говорит: «Вот эту самую монету?.. Которую я своими руками в сейф запру? В сказки, - говорит, - не верю. В фокусы верю. Но со мной этот фокус не пройдёт.

У него прибор есть, экспертизу провёл! Подлинная, говорит. Золото 900-й пробы! В сейф запер! Призовой фонд захотел составить. Кокорин смеётся. А Гном разошёлся как самовар, бумагу написал! Говорит: чтоб всё законно. Деньги – в ячейку и на кодовый замок. Гном придумал: одна часть кода у нас с Кокориным, вторая – у него. Только ушли, идём по Петровке – монета тут же опять в карман Кокорина вернулась! Ох, мы смеялись. Представили выражение лица Гнома!!

Столкнулись в подворотне. Увидев Злату и Филикса, Гном швырнул сигарету мимо урны и всплеснул руками:

- Предчувствие не обмануло! За миг, перед тем как вас увидеть, почувствовал запах волшебных ваших духов… А тут вы во всей своей волшебной красе…

- Мы по делу, – вздохнула и улыбнулась Злата. – За деньгами.

- «Мы»? Выходит, бомж – ваш? За деньгами, говорите? Что ж, обсудим. Раньше дамы с собачками ходили, а теперь с бомжами? Шучу, шучу…

- Он не бомж, он бич.

- Ладно, ладно.

За дверью по-собачьи взлаял звонок. Стефан Игоревич в розовой маске распахнул дверь. Глаза его были печальны.

- Что с тобой, Стефан? – удивился Гном.

- Пустяки, - конфузливо ответил охранник.

- Давай, колись! – мимоходом потребовал Гном. – У нас что-нибудь украли? Может, опять ячейку взломали?

- Нет. Замочили. Пацаны! Шестнадцать – три. Обидно!

Гном совершенно его не слушал, рассаживая гостей. Злату – на красивый стул, Филикса – на прежнюю табуреточку.

- Давайте разговаривать, – энергично предложил Гном.

- Уважаемый, Людвиг Оскарович! - Злата изобразила строгую улыбку. - Призовой фонд хотелось бы забрать.

- Деньги Кокорина?

- Именно.

- Но где ж он сам?

Филикса тошнило, ему хотелось прилечь, но он зачем-то влез в разговор:

- Погиб. Трагически.

- Не может быть?! – воскликнул Гном. – Как? Как же такое случилось?

- Газ, газ взорвался, - выложил Филикс, глянул на Злату и осёкся: она с недоумением вскинула на него бровь, всмотрелась и заключила: - Тебе бы прилечь. – И пояснила: - Он болен.

По дороге в «ХуторОk» она рассказала Филиксу, что в предновогодний вечер, когда Кокорин выиграл спор, он как будто с нею прощался. Показал в подземном барабане на Пушкинской, как легко новый код запомнить, монету на неё перенастроил, яблоко.doc показал. (Про монету и яблоко Филикс ничего не понял.) А о том, что Кокорин умер, только три дня назад узнала. У неё день рождения был, Кокорин не позвонил. Сама набрала. Телефон вне доступа, поехала в Останкино, где когда-то вместе жили, а там развалины. Кота на развалинах увидела, хотела забрать. (Шёпотом: А там одни угольки и кирпичики красные!.. Руины. А он мне руку разодрал и убежал, дуралей».)

Злата вскинула бровь, пояснила:

- Он болен. Ему бы прилечь… Можно, мы деньги возьмём и пойдём. Вот наши три цифры: один, шесть, пять.

- Увы! – Гном развёл свои длинные руки. – Конечно, вы как вдова и участница спора имеете право. Но – разве не слышали? С месяц назад у нас в «Алмазном хуторке» произошло ограбление. Вынесли несколько ячеек. Не слышали? Много было шума! В интернете есть. Я пострадал больше, чем Кокорин… Простите, чем вы, Злата Мстиславна...

- Не отдадите?

- Невозможно.

- Вот как? – Злата глянула на Гнома с весёлым огоньком. – Хорошо. А как вы объясните тот факт, что Филикс Иванович, мой старинный знакомый, вчера покинул ваше заведение с фальшивой купюрой?

- Не может быть! – ахнул Гном. – Как мне обидно такое слышать. Вы меня подозреваете?.. Что?! Я вообще-то хамства не люблю! Не привык… Но тут у вас горе. Поэтому прощаю. Однако если случилось недоразумение, я, конечно же, всё компенсирую.

- Не перебивайте, пожалуйста! – попросила Злата.

Ювелир скрестил на груди свои непомерные руки и проговорил с сочувствием:

- Слушаю, слушаю.

- Филикса чуть в полицию не забрали с вашей купюрой.

- Вижу, не забрали. Дальше что.

- Это не имеет значения, что не забрали.

- Действительно, на фоне гибели Кокорина и пандемии, этой, как её? Всё запомнить не могу… И где эта ваша фальшивая купюра? – Гном оглянулся на дверь, крикнул сквозь неё: - Стефан Игоревич! Принесите-ка детектор. Говорят, мы фальшивую купюру клиентувпарили.

Появился Стефан Игоревич с прибором, похожим на старинный дырокол с маленьким экранчиком. Злата кивнула на шеврон «Беркута»:

- С Украины?

- Было дело, - благодушно ответил Стефан Игоревич. – Пришлось эвакуироваться, рвать когти, как говорится. Зацените! – он склонил бритую голову и показал длинный выпуклый шрам. – Голову хотели топором располовинить.

- Ужас! А у меня в Киеве сестра. Замуж вышла, туда уехала, - рассказала вдруг Злата. – Давно уже. Даже не знаю, как она.

- Не будем отвлекаться, - предложил Гном. – Где же купюра?

- В секонд-хенде не вернули, - разъяснил Филикс. - Хотели и меня арестовать.

- Вы уже говорили. Думаю, они вас обманули. Видят – бомж, извините, у вас такой вид. Может такое быть?

- Есть вероятность.

- Вот! Так и было. Поэтому жду извинений.

Филикс вообразил вдруг, насколько должно быть неприятно человеку невиновному слышать о себе, что он жулик. Поэтому и ответил безо всякого внутреннего затруднения:

- Простите, что подумал о вас неправильно.

Людвиг Оскарович тут же повеселел.

- Так! С купюрой разобрались. Теперь давайте всё-таки до конца разберёмся и с призовым фондом. Действительно, фокус удался. Кокорин как-то умудрился меня объегорить. Приз по праву его. Но! Возникли форс-мажорные обстоятельства. А у нас всё документально оформлено, не подкопаешься. Читаем документ…

Людвиг Оскарович выхватил из ящика своего стола папку с бумагами, быстро раскрыл нужный документ.

- Узнаёте подпись? – он показал на закорючку. Злата кивнула: - Кокорин.

- Вот, читаем: «пункт 6. Форс-мажорные обстоятельства 6.1. Ни одна из Сторон не несет ответственности перед другой Стороной за невыполнение обязательств в случае…» Ограбление как раз и относится… Поэтому, будем прощаться. У меня дела.

В этот момент ювелир вдруг странно посмотрел на них, словно бы мыслью какой в сердце пробит! Он ринулся к сейфу. Присел за пальмой.

- На самом деле вот, оказывается, что меня посетило… как только вместе вас увидел. Не случился ли вчера фокус, что и под Новый год? А?! Он же сказал, с Кокориным не знаком. А оно вон как – знаком!!

Гном, сидя за пальмой, открывая сейф, пронзительно шипел – со скрежетом, словно бы раздавливая в муку стекло:

- Стеффф-фан! Двери – на замо-оккк-к!

В приёмной раздался грохот опрокинутого стула.

Людвиг Оскарович отвинтил круглую дверцу сейфа, которая отпала как столик в виде блюдца с голубой каёмкой. На неё он и выставил палехскую шкатулку с «Золотым петушком».

- Запер! – доложил из тамбура Стефан Игоревич.

- Что?!

- Говорю, запер двери, – пояснил охранник. – И решётку опустил. Что случилось-то?

Шкатулка заняла место в центре стола. Гном навис над нею.

- Может, сейчас мне извиняться придётся, - сказал он. - Что ж, я готов. Это будет лучшим выходом из всех возможных раскладов.

Каждый из присутствующих в этот момент переживал свой личный набор эмоций. Случись обрести всем этим переживаниям музыкальную форму, явилось бы миру дивное музыкальное произведение!

Филикс, не ощущая почему-то в кармане красных штанов монеты, как чуда ждал её появления в шкатулке.

Стефан, ничего не понимая в происходящем, думал о компьютерной стрелялке: нужно было взять снайперскую винтовку, а не дробовик.

Злата, - ругала себя, что, думая о призовом фонде, не узнала, за что Филикс получил пять тысяч. При этом она видела себя в отражении старинного квадратного зеркала – и себя она в зеркале, и себе она понравились.

Сам же Людвиг Оскарович внутренне трепетал.

Немая пауза длилась объёмные три секунды. Ноготь всковырнул крышку. Лаковая шкатулка – вся алая изнутри – была абсолютно пуста.

- Опять тот же фокус! – Гном завалился в кресло и нервно фыркнул. - Гудини какой-то. Гудини такого не снилось! Гудини отдыхает. Как вы это делаете!? – Он оглянулся. Решётку закрыл? Обыщи их. А лучше, господа жулики, сами верните монету!

Злата молчала. Молчал и Филикс.

- Давайте добровольно, - попросил Стефан. – А то я ужасно огорчён, меня в виртуале мочили, кому ни лень. В реале могу отыграться.

Филикс решил, что Гном с охранником хотят обыскать Злату и вскочил:

- Это грабёж! – сказал он и оглянулся.

Стефан знал, чего Филикс может схватиться за табуретку, поэтому предусмотрительно придавил её ногой, поставив свою огромную берцу на сидение.

- Какой же грабёж? - ответил Гном. – Это торжество справедливости.

Крючья толстых пальцев знакомо обхватили Филиксу загривок.

Злата вскочила, взмолилась:

- Не трогайте его! Не мучьте! Он и так весть травмированный! – Мы отдадим. Отдай, Филикс, отдай им эту монету.

Щипцы ослабли.

- А у меня её нет, - уверенно проговорил Филикс, поднимаясь с табуретки. Он, запуская руку в карман. И пробормотал, покраснев: - Она здесь. Извините.

Златник лёг на синюю бархатку.

- Только учтите! – Звонко произнесла Злата. - Не факт, что это именно та самая монета! А во-вторых, вы же за неё фальшивые пять тысяч дали!

- Разберёмся! – Гном навёл лупу. – Такую вещь нужно хранить в специальном футляре, а не таскать в кармане женских штанов! Паспорт, Злата, у вас с собой?

Филикс хотел сказать, что футляр у него, но Злата на него посмотрела, и он, увидев её хрусталики, забыл сказать о футляре.

- Паспорт с собой, – ответила она. – А что?

- Проходимцу не мог вчера всю сумму заплатить. А вам – конечно же… Только как мне узнать, не пропадёт ли и эта монета?

- Верите в мистику?

- Верю своим глазам. Объясните, что это было?

- Кокорин мог объяснить. А я-то ничего не знаю, - Злата смотрела на него твёрдо. – Кокорин любил всякие фокусы придумывать.

- Ну-ну. Ладно. Времена трудные. А золото есть золото. По каталогу, чтоб никому не обидно, оцениваем монетку в девятьсот долларов. И выплачиваем вам… семьдесят процентов. Тридцать процентов – моя страховка. За риск.

Гном запустил руку в сейф и вытащил оттуда, не считая, тонкий слой красных купюр. Счётный аппарат, проурчав, в одно мгновение высветил: «45000».

- Ещё две тысячи и ещё двести пятьдесят рублей, - уточнил Филикс, – как раз и будет семьдесят процентов.

- Не будем мелочиться, - сказал Гном, явно уже всё обдумав, – а сделаем так. Посидите час-полтора в биллиардной. Если монета останется на месте, мирно прощаемся. Забираете деньги и до свидания. Устраивает?

Злата покачала головой:

- Через час вы скажете, что монеты нет, и вы никому ничего не должны.

- А кому должны, всем прощаете, - досказал Филикс известную шутку.

- За кого вы меня принимаете! – Людвиг Оскарович вновь искренне изобразил раздражение. – Вы, Злата, не уважаете людей. Это оскорбительно!..

Филикс перестал слышать. Он смотрел в потолок, разглядывая искривлённое отображение кабинета в люстре. Точнее, отражение Златы. Её ивовое расстёгнутое пальто в отражении выглядело ещё нарядней, чем в действительности, при этом она отражалась и в квадратном зеркале. «Красиво, - сам в себе сказал Филикс. – Вот бы такую картину кто написал!». Длинные её волосы, кое-как прибранные под зелёную шляпку, вырывались из-под полей во все стороны. В себе он ощутил смутившее его желание зарыться лицом в её волосы, удивительно плавно волнистые волосы, поцеловать их, светлые, вдохнуть их аромат.

Массивный человек с птицей-беркут, рассеянно покачивая дубинкой, запер за ними дверь. Зелёный биллиардный стол. У стены сейф с открытой дверцей. На широком окне решётка, за окном московский дворик с качелями и голубями. Злата достала из сумки влажные салфетки, протёрла пыльные борта стола. Присели на его край.

- Расскажи, как ты свою жизнь прожил? – предложила Злата. - А потом я тебе, - говорила она своим милым голосом, совсем не так, как говорила с Гномом, словно бы сделалась другим человеком. – Меня, знаешь, что интересует? Очень хочу спросить. Что ты помнишь о своём последнем звонке в школе?

- Кое-что помню… Расскажу…

Филиксу было очень приятно сидеть рядом с ней, чувствовать тепло её ноги.

- Помню выпускной бал… С пацанами пили в туалете. Мне девочка одна нравилась. Лиля Бурлак. Влюблён был! Танцевал с ней. Волновался. Потом она куда-то пропала. А я напился, как самый последний дурак… Я напился, она пропала. Такая последовательность. Проснулся в спортзале, в раздевалке на матах. Кинулся искать. Тыкался по школе. Уже утро было. Зашёл к ней домой. Потом услышал, – все пошли на Чихару рассвет встречать.

- И мы на выпускной после восьмого ходили на Чихару! – сказала Злата.

- Традиция! Поднимаюсь. Она на утёсе, вижу сквозь лиственницу, – целуется с Серёгой Пшеничным. Пшеничный потом хвастал, что на Чихаре её в тот день и поимел… Это и помню. Одно раздражение на себя. А о том, что первоклашку с колокольчиком нёс на плече – ни разу не вспоминал. Теперь ты расскажи. Про мужа.

- Я расскажу. Я всё про себя расскажу. Только про самое стыдно не буду. А так всё расскажу. Мне с тобой очень хорошо… Только мы тебя приоденем. Не знаю, с чего начать… Представь, мне 19, ему 61. Ах, как я трогательно его любила. Двойная морщина поперёк высокого лба. Как резцом по мрамору. И морщины поперёк уголков рта… Лицо такое энергичное, умное, такое пронзительное! А говорит гундливо (смешно так!). Понять сложно, пока не привыкнешь, а он сердится, когда заметит, что кто-то не понимает. Привыкла и почти всегда всё-всё понимала. Говорит не очень, зато поёт отлично! Оперу «Евгений Онегин» почти всю наизусть знал. Однажды исполнил для меня… Шесть и один. Один и девять, - Злата нарисовала пальцем в воздухе: «6I» и «I9». Как в зеркале перевёрнуто. В универе мелькало: Кокорин, Кокорин… А что за Кокорин, к чему о нём вспоминают – не знала, не интересовалась: мало ли! А тут вдруг мой дружок, мы с ним на теннисе пересекались, скачет по коридору: «Кокорин приехал, бегу глянуть». Ну и мне интересно, что за Кокорин такой? А к нему, к его машине уже человек десять сбежалось… Однажды я с поэтом познакомилась. С настоящим. Видела, как люди к нему лепятся. Кто-то руку пожать, кто-то хоть к пиджаку прикоснуться! Или просто поглазеть издали. Так и с Евгением Иннокентьевичем… Я – студентка, он, оказывается светило! В сфере искусственного интеллекта на пересечении с квантовой физикой. Засекречен как бог: видеть нельзя. А тут приехал. И сразу в лабораторию биокибернетики. Моя-то специальность, если что, – биолог. Только давление его мучило. В мужчине важен ум и важна весёлость. Сила через ум в глаза проступает и даёт настоящую красоту. Это я сама додумалась… У тебя это тоже есть! Есть, есть! Только приодеть надо. Мне интересно с ним было… В 65 лет стал спать отдельно. Физиология. Сказал: женщина – мучение, то есть я не нужна. Сказал, чтобы завела себе любовника. Представляешь?! Я его чуть не убила! Скандал! А через три года завела… Рассказывать?

- Тезисно.

- Список кораблей? - Она смущённо вздохнула.

А Филикс подумал просветлённо: нужно ли впускать этих её мужчин в свою жизнь? Но если без неё и не жить, так и всё, что с ней – её пейзажи, впечатления, детские болезни, но и взрослые, её смерти, все её потрясения – как без них!

- Тезисно, это так: - Был такой спортсмен. Гера-Геркулес… Мышцы! Помнишь, в Усть-Омчуге гора напротив Чихары?

- Геркулес называется.

- Да. Но с ним скучно!.. Дурень дурнем. Все разговоры про футбол и бокс. Телевизор сутками включён, а там всё время кто-то бегает и руками машет… Потом музыкант был. Он болел и женат был, а глаза горели. А ещё рыбак был, ему во мне многое не нравилось. Мозги мне выжигал… Ещё в декабре, под самый Новый год ушла от него… Теперь вижу, я жила на свете и о тебе мечтала, - она трогательно ткнулась ему лбом в плечо. – Борта острые. Ноги под коленями болят? Давай приляжем?.. Думала, если встречу тебя, наверняка разочаруюсь. Ты же был в «Одноклассниках». Я видела. Кокорин сказал удалиться… Да, да, никого по-настоящему не любила! Это всё, что у меня было. Теперь ты всё знаешь. Тезисно… А ты?.. Ты женат? Расскажи! Только не надо весь донжуанский список. Я этого не переживу!

Она мило заглянула ему в глаза. И он засмеялся. И она рассмеялась. И они ни с того, ни с сего взялись хохотать, чуть покатываясь по столу с боку на бок, словно б все их внутренние нервы переплелись в одно единое и стало нервам щекотно.

Стефан долго настраивал систему подглядывания, и ничего у него не получалось. Гном прикрикнул:

- Перезагрузи ещё раз! Есть на это мозги?

- Есть. Не ори. Перезагружаю.

Уставились в экран.

- Что со звуком?!

Это выглядело странно.

Злата и Филикс лежат на зелёном биллиардном столе бок-о-бок. Камера с ног показывает: она в юбке длинной, он в красных штанах с пузырями на коленях. Филикс свой нос и губы в волосы ей зарыл. Она лицо от него в сторону отвернула.

- Спят, что ли? – спросил Стефан Игоревич.

- Спят.

Злата, обмерев, слушала.

Филикс говорил ей про свою первую глупую женитьбу, и про вторую, глупейшую. Первый раз женился от избытка энергии, второй – от излишка ума.

- Жена моя вторая подругам хвастала, - я подслушал, - говорит: первый раз вышла замуж по большой любви, а второй (это обо мне) – по малой… Как по нужде! – подружки хохотали. А потом раз – и меня с лоджии девятого этажа…

- Как я этому рада!

Он фыркнул смехом, и она тонко засмеялась, и они оба опять захохотали, не в силах себя сдержать, не отойдя ещё от прежней весёлости.

- Не спят, - сказал Стефан. – Ржут. Весело им.

Гном достал из сейфа палехскую шкатулку, приоткрыл:

- На месте. Знаешь, гони их. Деньги отдай. Скажи, что меня срочно вызвали в Алмазный фонд Кремля в связи с эпидемией подремонтировать Шапку Мономаха.

Гном сидел под пальмой за столом и неотрывно смотрел на юбилейный златник. В тот момент, когда в дверь собачьим лаем позвонил случайный посетитель, Людвиг Оскарович мигнул, и монета, оставив струйку дыма с электрической молнией внутри, исчезла. Ворс велюра начал медленно распрямляться. Гном торопливо – так дети ловят кузнечиков – накрыл ладонью подушечку. Потом отодвинул большой палец, заглянул в щёлочку и крикнул в дверь:

- Стефан! Кого там принесло?

- Вашу дочь – Антонину Людвиговну. Просит денег.

- Дай две тысячи и бегом ко мне, гиббон Игоревич!

Слово «гиббон» было произнесено шёпотом, но Стефан услышал и миролюбиво поклонился в сторону его двери.

- Монета опять испарилась, – проговорил Гном. – Надо с этим разобраться.

- Опять? – поразился Стефан. – Во дают!.. Значит, сидят где-то сейчас и смеются. Весельчаки. Вон как в биллиардной ржали.

- Цыть! Найдифокусников.

- Монету забрать?

- Включай мозги! Какой смысл, если она опять к ним вернётся.

- Ладно, включаю. Если монету забрать, а их прибить, вернётся ли тогда к ним златник?

- Это действительно интересно. Маячок, надеюсь, прикрепил?

- Так точно. Два.

3. Ай да яблочко!

Стефан Игоревич зашёл в кафе «Под мухой», взял пива. По точке геолокации видел – клиенты неподалёку, в магазине «Вещи на вес и вынос». Решил: никуда не денутся. И ошибся.

Большой свёрток с драной одёжкой Стефан Игоревич обнаружил на Сретенском бульваре около урны. Свёрток с осторожностью требушили двое полицейских. Большая их чёрная собака сосредоточенно обнюхивала красные штаны в белой краске и мятое пальто, в пуговицу которого и был вколот маячок.

Стефан похвалил себя: не пожлобился, приткнул маячок с камерой и к сумке Златы, наверняка, не выбросят: красивая штучка. Стефан отключился от пуговицы и подключился к зелёному ремешку. Обнаружилось, что картинка виснет, а звук фонит. Пока разбирался, клиенты оказались уже на Цветном, около памятника Никулину, сидели, отдыхали в его клоунской машине.

В записи Стефан посмотрел, как клиенты выбирали одежду. Вот они топчутся у вешалок со шпалерами курток и штанов, вот они в примерочной, вот зачем-то покупают пластмассовую собачью клетку с решёткой… Всё мельтешит, но разобрать можно. Вот выясняют отношения с охранником.

А! Значит, здесь их и накрыли с фальшивкой, - понял Стефан.

В «Вещах на вес и вынос» он нашёл начальника охраны. Тот по-свойски, как бывший «беркут» бывшему «беркуту» («а бывших не бывает»), рассказал о недоразумении. Покупатели – которые на видео, дама в зелёном и небритый, – хотели скандал устроить: выясняли, точно ли была фальшивая купюра. А магазину скандал – нож-бабочка в горло: такая ситуация – проверка за проверкой. Дали им пятнадцать тысяч – «компенсация в тройном размере». А была фальшивка или нет, никто разбираться не стал. Охранника с кассиршей сходу уволили: нечего крысятничать.

- Как-то так, - закончил Стефан свой первый доклад.

- Ишь ты, «в тройном размере»! – пробурчал Гном в телефон. - Смотрю, деньги к ним липнут. Ишь ты, пришли разбираться! – И ювелир приказал: - Найди их берлогу. Хочу поговорить с ними по-взрослому!

Стефан Игоревич сказал «есть» и остановил кадр, где Злата и Филикс поравнялись с большим зеркалом. Выглядел бомж уже и не скажешь, что бомж: тёртая джинсовая куртка с каракулем, штаны тёмные, красные кроссовки. Приметный. Морда небрита, но таких сейчас тридцать на сотню. В руке белёсая клетка. Зачем клетка – вопрос.

Стефан отследил по маячку: на Цветном бульваре Филикс и Злата спустились в метро. Сигнал исчез. Пусть покатаются, решил и зашёл в заведение «На нервах»: рано или поздно вернутся на поверхность земли.

Вернулись они через полчаса на станции метро ВДНХ.

Люди выпадали из вестибюля, круглого как револьверный барабан, словно отстрелянные гильзы, и рассыпались по свету. Ищи-свищи!

- Молодые люди, почему без масок?

Злата и Филикс уткнулись в полицейского, широкого и подтянутого как рояль, поставленный вертикально. Злата засмеялась «ой, простите», ухватила Филикса за руку и они вмиг, обогнув полицейского, запрыгнули в открытую дверь автобуса. Все внутри в масках! Они почувствовали себя неприлично голыми и, как могли, прикрылись: Злата шарфом, Филикс – воротом свитера.

В электрической тишине салона вдруг возник шум. Нарядно одетый мужчина, в розовом пальто, судя по всему артист, театрально вбивал насмешливые слова в спутницу:

- Что, маленькая, жить хочется?! А смертью мучительной брезгуешь? Нет, не предлагай мне никогда больше. Лучше сдохну, чем надену. Ты посмотри, во что вас превратили! Вы люди без лиц, вы безликое скопище непонятных существ. Пупсики! Вы были созданы по подобию Божию – разнообразными как космос. И вас заставили от этого отказаться! Вас сделали участниками масочного карнавала.

Спутница заткнула пальцами уши, глядя в окно. На первой же остановке они вышли. Кто-то впереди прокомментировал:

- Скоро таких вешать будем.

Стефан увидел Останкинскую башню через их камеру, когда уже мчался в такси по проспекту Мира.

Пока ехали в автобусе, Филикс по её смартфону изучал проблему, породившую скандал в автобусе. Прежде почему-то и слова такого не слышал – «коронавирус». Как-то пропустил, когда объявили, что школу на карантин закрывают: в таком был состоянии. Теперь он взялся просматривать по теме статьи вирусологов и статистиков.

- Странная история, - проговорил он, проехав полтора десятка остановок.

- И страшная, - проговорила Злата. И лицо её сделалось строгим.

Они оказались в неопрятном парке: снежно-грязные дорожки, раскисшие листья, скользко.

- Мне страшновато, - сказала Злата.

Шли, оказывается, к развалинам двухэтажного особняка.

Филикс смотрел на уголья чужой жизни – на осколок зеркала в разбитой дверце, на слипшиеся от воды груды книг, на покорёженные трубы отопления.

- Мы жили на втором этаже, – показала Злата пальцем в пустоту. – А на первом его бывшая жена, Ольга Петровна, с дочерью Еленой Евгеньевной. Елена Евгеньевна по возрасту была как моя мама. Хорошо ко мне относились. Они развелись ещё до того, как я появилась…

Она стояла спиной к Филиксу. Самым страшным было не то, что она вдруг завыла. А то, что завыла, опустив руки. Она выла с опущенными вдоль тела руками. Стройная женщина в длинном пальто на фоне обгоревших руин, вскинув голову, выла. Чтобы это прекратить, он бы и жить перестал. Но и звука не проронил, переживая в себе её горе.

Злата, вся в слезах, повернулась к нему и показала забинтованную руку:

- Ещё и Кит из рук в автобусе вырвался. Потом на Востряковское кладбище поехала. У них там место… А потом тебя на Тверской увидела. Думала, примерещилось от горя! Оглядываюсь – а там, где ты был, бич без рук-ног сидит. Думала, ты вперёд прошёл. Оказалось вон как… Мне было так ужасно-ужасно, душа болела-болела!

Она вставила своё лицо ему в его поднятый каракулевый воротник, нос к носу, а он не решился её приобнять. И она стояла и плакала с опущенными руками, слёзы с ресниц капали.

Поднялся ветер, посыпал снег, и снег стал заметать углы развалин, от чего угольная чернота стала выглядеть ещё ужасней.

Филикс не сразу понял, что происходит.

Злата с осторожностью, но всё время рискуя упасть, пошла по битым кирпичам вглубь развалин, при этом шепча какое-то короткое слово, слышалось «ки, ки, ки».

Когда болшеглазый кот выглянул из провала в полу, она возликовала:

- Кит, Кит!!

Кот был худ и костист, глаза гноились. Он, виляя телом, отображая им все неровности окаменевшего пожарища, - словно бы в нём жила изломанная ветром чайка, - двигался к Злате.

- Кит – украинский, что ли?

- Морской, - любовно ответила Злата, - кашалот потому что! Прожорлив был и кошек всех любил. Это он сейчас исхудал... - Не надо здесь умирать, - сказало она коту. – И не царапайся больше. Я тебе – сосисочку привезла!

Злата заприметила Стефана – чья шаровидная голова со шрамом мелькнула за стеклом жёлтого такси, - когда вернулись к входу ВДНХ. Она заволновалась.

- То-то у меня неприятное чувство внутри! Думаю, к чему бы это?

- Давно неприятное чувство?

- Давно. Когда мы с тобой на пожарище были. Вдруг как бы наждачной бумагой по душе – шух! Думала, оттого, что всё вокруг так грустно. А у Гнома, значит, монета пропала, он и послал охранника в погоню... Посмотри, монета вернулась?

- Здесь, - показал Филикс, особо не удивившись. - И что же нам делать? Надо к нему подойти и деньги Гнома вернуть.

- Тех денег уже нет. Да и Стефана не видно. Может, он случайно здесь оказался.

- Есть вероятность! - С готовностью отозвался Филикс. - Всякое бывает. Тем более в Москве. - Говорят, в Англии в одной точке неба как-то три самолёта столкнулись! Раз в миллион лет такое может быть. А теоретически так и вообще при перемешивании необходимого количества букв может сложиться роман «Анна Каренина».

- Мне теперь кажется, - призналась Злата. – Что Кокорина убили. Ведь учёных убивают вражеские спецслужбы. Выследили. А он секретный-секретный…

Вышли на Пушкинской. Сели за памятником на скамейку. Решили оглядеться.

- Я, кажется, разобрался! – вдруг сказал Филикс, засовывая телефон Злате в её зелёную сумку. – В эпидемии. Много шума и вот из-за чего. На Земном шаре жертвами станут от миллиона до полутора миллионов. Это около двух сотых процента населения. Примерно такое было лет 50 назад. Зараза называлась «гонконгский грипп», до этого был «азиатский грипп», тогда умерло под два миллиона, если правильно посчитали. А сто лет назад, во время Мировой войны и нашей Гражданской был грипп испанка, пишут, тогда умерло от тридцати до ста миллионов. Я не понял, как отличали умерших испанки и умерших от тифа, но от общей численности человечества (тогда на Земле было менее двух миллиардов) – капля в море: около трёх десятых процента. Сейчас, значит, жертв будет в двадцать-тридцать раз меньше, чем от испанки. Вопрос: в чём смысл истерии? Может, мы чего-то не знаем?

- И я не знаю. Но всё равно, не хотелось бы оказаться в этой капле.

Стефан Игоревич, сидя в Макдональдсе, наблюдая за ними и слушая их через телефон, поддакнул Злате: «Ещё как не хочется». Когда Злата произнесла «Ладно. Никого подозрительного, пошли», Стефан Игоревич сорвался с места и понёсся спортивной рысцой к подземному переходу.

В переходе они исчезли, маячок отключился.

Гном презрительно молчал, выслушивая доклад Стефана, о его метаниях по Москве, о взорванном особняке близ ВДНХ и о каком-то худом коте в пластиковой клетке. Стефан Игоревич счёл уместным уточнить, что бывший бомж со странным именем рассказывал об эпидемии интересные вещи.

Гном ответил невпопад:

- Ещё б им не веселиться за мои деньги!.. Но почему же ты их не прищучил на руинах? Там и лишних глаз нет! Заодно б и узнали, работает ли фокус, когда фокусники мертвы.

Стефан сокрушённо вздохнул.

Вдумчиво изучали всё то, что можно было извлечь из кусков мельтешащего видео. Гном достал квадратную бутылку, серебряные стаканчики и пакет с конфетами. Прояснилось, что фокусники на Пушкинской спустились в переход, но до входа в метро не дошли. Вот они топают по туннелю – бомж сзади, поэтому и в кадр попал. Вот они останавливаются, слышится какой-то музыкальный писк. Вот мелькает нечто чёрное с фиолетовым пятном и их словно бы чёрным ковром накрыло. Фокусники исчезли.

Гнома осенило:

- Это не камера выключилась. Это они вошли в те двери! Есть же в переходе двери?

- Нет там дверей, - ответил Стефан Игоревич.

- Память девичья! А я помню: есть! Есть двери! Странные такие!

- Тогда что, вперёд?

Гном и Стефан чокнулись стаканами, и на ювелира накатило воспоминание, он перестал суетиться.

- В молодости на ювелирном заводе работал, - сказал он. – С девчонкой крутил. Знаешь, где у нас в ночную смену свидания были?

- Под землёй?

- Не издевайся. В бытовке! Я брал её за локоть, она смотрела по сторонам и шла за мной. Потом возвращались. А в августе так же в сад ходили. На заводе сад был, а в нём копна сена.

- Завидую. Какое-то имеет отношение..?

- Такое: мастер пытался нас засечь. И не мог. Неправильно искал… Эх молодость! И где они, те двадцать лет!? Разрушились в пыль, не собрать! А у этих был такой вид, точно они как раз для этого и спускаются в переход. Там, наверняка, есть какие-нибудь кладовые, бытовки… Ты приготовь инструмент, чтобы можно было по-тихому железо ломать. И пойдём. Два часа ночи – хорошее время для такого дела.

Бутылку они не допили, взяли с собой.

Разговаривая, держались на расстоянии друг от друга. Когда она сидела в кресле-качалке, он – на ступеньках лестницы, когда он надумал подсесть к ней в кресло, она поднялась и стала ходить по комнате кругами, благо круглая комната к тому располагала, а потом поднялась по лестнице и уселась на ступеньку, но не на ту, на которой он сидел до этого, а чуть выше. Кот Кит спал наверху, свесив из люка хвост. Между ними не случилось того, о чём они оба думали: были заняты подробностями своих жизней, рассказывая друг другу о себе. Между прочим, и всякий вздор, ерунду, глупость, чепуху.

В ужасно напряжённом состоянии он переживали в себе состояние любви. Поэтому, может, и рассказал о своём первом классе, который был на десять лет раньше, чем первый класс Златы. Как первая учительница во время первого урока, животом маясь, пукнула, и как его травмировало, что весь класс засмеялся, и что учительница стала кричать: «Тихо! Я сказала, тихо!».

И она в себе переживала состояние любви, может, поэтому и припомнила стихотворение, которое сочинила для него в детстве.

Я такая маленькая, а тебя уже потеряла.

Что же я потеряю, когда стану большой?

Может даже и целый шар земной.

Но он меньше того, что с тобой потеряла.

- Бедная! - пожалел её Филикс.

- Там сад Кокорина, - Злата показала на люк, откуда свисал кошачий хвост. – Помнишь, обещала показать? Там яблоко.doc растёт.

Они поднялись по лестнице и оказались в небольшой коморке. Около люка топчанчик с застеленной постелью, столик со странным устройством: нечто похожее на карликовое деревце, растущее из аквариума. На стенке тоненький монитор, по поверхности которого обегают маленькие цифры. В дно аквариума входит жгут цветных проводов. В кроне деревца, среди веточек и проводов, светится зелёным действительно нечто похожее на очень крупное яблоко.

- Центр управления этой штукой где-то у нас в институте, – сказала Злата. – А здесь лаборатория, о которой вообще мало кто знает. Ты да я да мы с тобой.

Филикса больше всего взволновал и заинтересовал топчанчик, потому что, неожиданное для неё, он сказал:

- Вот, значит, где ты спала? Духами пахнет.

- Да. А ты понимаешь, где мы? Отгадай! Ни за что не догадаешься!

- Тогда сдаюсь, – сказал он и выронил на постель телефон с включённым фонариком. Он приблизился к ней, она не отступила, в тесноте некуда было.

Заведя руки ему за спину, обе ладони Злата положила ему на затылок и мягко прикоснулась своими губами к его щеке и тут же отстранилась.

- Давай, ты бороду будешь отращивать?

- Давай.

- Отгадай, где мы! Не сдавайся. Посмотри!

Злата повернула его голову к узкой щели под потолком, откуда снаружи нехотя проникал мутный свет.

Сняв кроссовки, Филикс забрался на лежанку. За стёклышком увидел огни ночной площади. Совсем рядом, внизу, трое полицейских болтали с девушкой в подвенечном платье. Слов не было слышно. В руках невеста держала охапку красных цветов.

- Тут три мента и девчоночка в подвенечном платье, - сказал он. – Невеста. Она цветы на какие-то ступеньки около нас положила.

- Наверное, от жениха сбежала, - Злата умильно рассмеялась. – Ну? Понял, где?

- В памятнике?

- В Пушкине.

Чёрная дверь без ручки была со скрытыми петлями и неприметным кодовым замком. Гном достал из портфельчика свою огромную лупу, желая найти на кнопках потёртости или отпечатки, чтобы получить подсказку к комбинации.

- Кнопочки как зеркало, - заключил он. – Мало пользуются. Есть отпечатки, но нам они ни к чему: тычут все, кому не лень. Давай и мы потычем наудачу. Стефан попробовал. Потыкал и Гном.

- Броня крепка, - басовито пропел Стефан Игоревич. - Задачка решается двумя способами. Первый: разрезать болгаркой. Но подключиться не вижу где. Второй – кувалдой, как у нас в «Беркуте». Но грохот будет будь здоров.

- Есть и третий, - подсказал Гном. - Подождать, когда сами выберутся. Ведь если люди зашли в дверь, то они оттуда должны и выйти?

- Мне план нравится, - одобрил мысль начальника Стефан Иванович. – Не факт, что нет другой двери, через которую можно выйти. – Поэтому я за грохот – краткий и сокрушительный.

Они ещё выпили из серебряных стаканчиков и закусили конфетами.

- Спорить не стану, - сказал Гном. – Совсем не греет ждать, пока они там вошкаются.

- Хорошее слово, - Стефан Игоревич разлил ещё по рюмочкам, - но не будем завидовать.

В переходе за поворотом послышались танцующие шаги. Возникла худенькая женщина в распахнутой дублёнке, на пуговицах болтались санитарные маски. Женщина была не в себе – то ли пьяна, то ли больна, она кружилась, делая па, скользя от стены к стене.

- Мадам, - обратился к ней Гном. – Выпить желаете?

Женщина пришла в себя, заулыбалась странно и убежала.

Стефан открыл чемодан и вытащил кувалду.

- Людвиг Оскарович, затыкайте уши, - попросил он и размахнулся во всю ширину коридора.

Звук от соприкосновения тяжёлого железа и вибрирующей стали, показалось, докатился до глубин земли, вернулся эхом и столкнулся с грохотом от второго удара, от которого в замке пыхнула молния. После третьего взмаха замок улетел в черноту, оставив в двери дыру. Гном заглянул внутрь.

В глубине казематов раздался грохот.

У неё сердце оборвалось.

Он с жалостью взял её за локоть.

- Это Гном, - сказала она.

- Ты только не бойся.

- Да. Не будем бояться. Спустить, пожалуйста, вниз. Забери одежду. Все вещи. Чтобы и следа не было. И дверь на задвижку! Увидят череп, уйдут.

Филикс и Злата поверили себе, что ночные гости уйдут, увидев череп и кости, и обнялись.

- Что за штука это яблоко.doc? – сказал он, совсем не думая о яблоке.

- Мне кажется, оно уже давно созрело! – предположила Злата и отстранилась, снимая с себя последнее. - Похоже на яблоко? Оно сформировалось из всей этой химии-физики и маленького реактора! - Она надломила веточку. Зеленоватое яблоко оказалось у неё в руке.

- Такое тяжёлое! Держи!

- Тяжёлое, - оценил и Филикс. - На пару кило тянет.

Гладкая поверхность яблока была как полированное стекло. Он прикоснулся к черенку – оказалось, что это маленький включатель! Поверхность яблока изнутри озарилась малиновым сиянием, осветив их лица – лбы, носы, глаза.

Она прикрыла себя руками.

- Это всё экран! – понял Филикс. - Как бы смартфон?

- Круче в миллион раз!

На яблоке, как на глобусе, проступили линии параллелей и меридиан, возникли контуры континентов и океанов.

- Значит, правда, - сказала она. - Можно выбрать точку…

Он постукал пальцем по Австралии. Как на обычном смартфоне в Google появился город, окружённый заливами, ещё прикосновение – проступили парки и улицы, ещё щелчок – и они увидели здание Музея современного искусства в Сиднее и тут же увидели, что внутри – огромный зал в золоте и хрустале и гигантские сверкающие туфли.

- Можно туда позвонить?

- Наверняка. Но Кокорин говорил о другом. О большем. Правда, эксперимент в самом начале, а в перспективе с помощью яблока можно будет не только свой голос перемещать, но и самого себя! Веришь?.. Он сказал, что уже построено несколько резонаторов квантовой телепортации. Не думаю, что такой есть в Сиднее. Зачем нам Сидней?! Институт Кокорина довёл систему до стадии практических испытаний.

Не ушли.

Внизу, прямо под ними, раздался грохот взламываемой двери и послышались голоса Стефана и Гнома.

Стефан говорил как сильно пьяный человек:

- Точно, здесь были. Вот колбасу эту они покупали, я видел. А корма кошачьего нет. Пакет был! Кыс-кыс-кыс. Нет кота!

- Но ведь они не испарились?

- Не удивлюсь. В душе вода на стенах. Кто-то здесь недавно был.

- Я знаю, кто. Люк вверху!

- Филикс, иди скорее сюда, - позвала Злата и усадила его на лежанку. На яблоке вспыхивали, переливались и гасли разноцветные точки с названиями городов.

- Жми куда-нибудь, - шёпотом попросила она с обреченностью осознающего, что произойдёт сейчас что-то ужасное, усаживаясь ему на колени, прилаживаясь с восторгом и болью. - У тебя в Киеве есть знакомые?

- Друг. В универе вместе…

- А у меня сестра, правда, мы с ней не очень…

Люк затрясся.

- Ломай, они точно там! – голос Гнома был рядом. – Я чувствую запах её духов.

Люк затрещал.

На алеющей поверхности яблока, которое она держала в руке между его и своей грудью, светились точки «Москва» и «Киев». Она, разведя пальцы, соединила точки мизинцем и большим, он губами придавил её кисть к яблоку, сотрясаясь не в такт ударам в люк, и встречные струи ударили друг в друга.

От следующего удара задвижка отлетела. Стефан, отшвырнув разломанный люк, всунул голову в черноту и ощутил в столбе пыли аромат живого разгорячённого женского тела!

- И здесь никого, - сказал Стефан.

- Маячок отключился, - Гном, глядя в телефон, тыкался на лестнице головой в зад Стефану. - Прямо вот в эту секунду! Ты поднимайся, не будь пробкой.

В чёрной конуре Гном шевельнул ноздрями:

- Есть запах духов?

- Словно бы только что кофе варили!

- Или любовь варили! Нам-то что теперь?

- Завидовать, как сказал товарищ Сталин. Ищи, где-то дверь должна быть.

Стефан выглянул через узкую стеклянную щель.

- Знаете, Людвиг Оскарович, мы в какой-то халабуде на Пушкинской площади. Только памятника не видно. Полицейские рядом.

- Не отсвечивай, - приказал Гном и выставил на край лежанки бутылку и серебряные стаканчики.

Чокнулись. Закусили зефиром, разломав конфету пополам. Гном по простецки, чтобы отмыть пальцы, сунул руку в аквариум, в пузырьки, в веточки и проводки. И ахнул от боли! Его тряхнуло электричеством. Гном отскочил к свету, к телефону в руке Стефана. Омертвелыми глазами уставился он на свои почерневшие, обуглившиеся пальцы.

- Выпивка накрылась, - констатировал Стефан, отстраняясь от неприятного ящика.

- «Скорую» вызывай! – взвыл Гном. - «Скоруююю»!