Злая фея уюта

У Веры день начинался с одной и той же маленькой злости, с короткого щелчка внутри, как от зажигалки. Она открывала дверь ключом, который бабушка сорок лет носила на одном и том же кольце, и каждый раз, когда замок поддавался, Вера думала не «доброе утро», а «получай». Злость была утилитарной, без красивых оправданий. Чтобы встать. Чтобы не распасться. Чтобы город N не смог сделать вид, что ничего не было. На витрине висела аккуратная вывеска «Книжная лавка», будто место выросло из любви к бумаге и тишине. На самом деле оно выросло из судебного решения, которое лежало в папке под кассой. Вера держала папку рядом не из страха. Ей нравилось, когда воздух помнит, кто здесь хозяин.

Кофе она варила так, будто этим тоже кого-то наказывала. Крепко, грубо, без сладких компромиссов. Чёрный фартук, чёрная водолазка, губы бордовые. Это был не «стиль», а броня, простая и надёжная, как юридический термин. Перед тем как включить свет, Вера выходила на крыльцо покурить. Дерево под ладонью было ледяным, перила пахли мокрым металлом. Через два дома светился зелёный аптечный крест, и Вера каждый раз ловила себя на мысли, что это не про лекарства, а про местное бессмертие. Здесь всё лечат вывесками, а памятью распоряжаются как площадью под киоск.

Первые покупатели приходили осторожно, как на осмотр. Две женщины в пуховиках прошли по залу, скользнули глазами по полкам и по Вере, как будто искали слабое место. Одна спросила про скидки пенсионерам. Вера ответила, что есть здравый смысл. Через минуту она всё равно положила на прилавок тонкую книжку стихов местного автора и пробила так, будто там была акция. Потом заскочил парень лет шестнадцати. Руки у него были слишком длинные для тела, а взгляд упрямый и взрослый. Он стоял у полки современной прозы и водил пальцем по корешкам, как по шрамам. Вера молча сунула ему книгу в пакет и сказала: «Вернёшь, когда перестанешь притворяться». Парень покраснел, будто его поймали на мысли, и исчез, унося подарок как улику.

К обеду в магазин неожиданно зашла кошка, городская, с мятыми ущами и выражением лица, будто у неё тоже когда-то пытались отжать недвижимость под аптеку. Она прошла между стеллажами, понюхала коврик около кассы, прыгнула на подоконник и устроилась там, как будто всегда была частью интерьера. Вера поставила ей блюдце с водой за стеллажом, чтобы никто не видел. И сразу же почувствовала ту самую мерзкую слабость, когда делаешь что-то правильное и злишься на себя за то, что тебе не всё равно. Этот магазин должен был быть наказанием. А в какие-то минуты он получался убежищем. Вера ненавидела это, потому что убежища обычно строят те, кто умеет прощать. Она умела только доводить до конца.

Мария появилась ближе к вечеру, когда снег на подошвах превращается в серую кашу, и город N. начинает пахнуть мокрой шерстью, батареями и вечно сырой лестницей. Она вошла быстро, как человек, который не уверен, имеет ли право быть внутри, и поэтому старается выглядеть так, будто имеет. Волосы у неё были слегка влажные, пуховик короткий, телефон в руке держала, как микрофон – наверное записывала кому-то голосовое. Её пальцы то исчезали, то снова выглядывали, как будто она проверяла, не стыдно ли им быть на виду. Маша сперва посмотрела на кофемашину, потом на полки, потом на Веру.

Вера не спросила «вам помочь», она ненавидела эту фразу. Сказала только: «У нас не тихо». Маша улыбнулась так, будто это было приглашение. Она шла вдоль полок и касалась корешков, осторожно, как трогают чужие вещи на вечеринке, где ты никого не знаешь. Остановилась у современной прозы, вытянула книгу Оттессы Мошфег, подержала секунду и поставила обратно, будто почувствовала, что эта фамилия смотрит слишком прямо. «У вас есть…» Она запнулась, будто искала не автора, а оправдание. «Чтобы было коротко. И чтобы потом думать?». Вера подняла глаза и кивнула на полку. «Почти всё тут такое». Маша взяла Салли Руни, перевернула, прочитала пару строк на задней стороне, будто проверяла вес будущих чувств, и тихо добавила: «Я вообще стихи пишу». Сказала не гордо, а быстро, как будто боялась, что её не заметят.

Вера могла бы усмехнуться, могла бы щёлкнуть по носу, как умеет этот город. Вместо этого она спросила: «Стихи это чтобы кого-то победить или чтобы не умереть?» Маша моргнула, будто вопрос неприличный, и всё равно ответила честнее, чем собиралась: «Чтобы… чтобы не быть такой смешной». Вера кивнула, коротко, почти официально. Достала с полки тонкую книжку Лауры ван ден Берг и положила рядом с покупкой. «Вот это в подарок. Думаю вам понравится. Ничего не надо объяснять». Маша взяла и прижала книгу к груди, будто ей выдали то, ради чего теперь можно существовать.

Она оживилась и сказала, слишком быстро: «А можно у вас сделать вечер? Поэзия, музыка. Я могу людей привести». Вера смотрела на Машу и видела тот тип надежды, который в маленьких городах принято давить в зародыше, чтобы всем было спокойнее. «Можно», сказала она. И сразу добавила: «Только не “вечер”. Давай в следующий вторник. В семь вечера приходи и обсудим детали. Если не придёшь, я не обижусь. Но запомню». Маша сглотнула и кивнула, как будто подписала договор без права отмены.

На выходе она остановилась у двери, оглянулась на кошку на подоконнике и сказала почти шёпотом: «У вас тут… как будто можно дышать». Вера хотела ответить что-нибудь язвительное, что-нибудь про книги и дисциплину, но сказала сухо: «Как вас зовут?». Маша в этот момент уже надела наушники и ушла, дверь закрылась, и в магазине стало слышно, как в тишине стоят книги и как где-то внутри стены щёлкает батарея. Вера налила себе кофе и села у окна. Кошка смотрела на неё с соседнего подоконника.